Глава 11

Хива.

20 октября 1725 года.

Александр Данилович Меншиков с плотоядным удовольствием лопал сладкую пахлаву, уплетая ее за обе щеки, и при этом немигающим взглядом смотрел на отрубленную голову хивинского хана, водруженную на серебряное блюдо прямо перед ним.

Жуя истекающее медом лакомство, Светлейший князь поймал себя на забавной мысли. Вот если бы подобное восточное кушанье он в свое время предоставил Екатерине — Катьке, бывшей императрице, — то та, пожалуй, с радостью отказалась бы от короны. Да хоть от чего угодно бы отреклась, лишь бы только у нее на столе каждый день переводились подобные сладости в неограниченных количествах. Обожала она это дело.

— Вот так, Надир, — прошамкал Меншиков набитым ртом, обращаясь к мертвой голове с таким видом, словно вел светскую беседу с живым собеседником. — Нечего было с Белым Царем силами меряться. Говорили же тебе — поклонись. Не послушал…

Он облизал липкие пальцы и перевел взгляд.

— Эй, как там тебя… Вали-Ахмед? — усмехнулся Меншиков, чуть повышая голос, чтобы стоявший метрах в двадцати от походного шатра хивинский полководец услышал его. — Ну, иди ко мне! Чего мнешься? Когда голову своего правителя притащил, казался смелее.

Хивинский военачальник медленно приблизился. Понурив голову, он волочил ноги, словно шел на эшафот. А ведь еще совсем недавно этот степной волк старался выглядеть благородно, сыпал цветистыми угрозами и держался в высшей степени высокомерно. Но сейчас он прекрасно понимал: всё кончено. За свое злодеяние — предательское убийство собственного сюзерена ради спасения своей шкуры от русских пушек — он проклят всеми. И своими, и чужими.

Но своей ли? Он считал, что спас Хиву.

Хивинец остановился перед столом Светлейшего. Ну или бывшего светлейшего, хотя как вел себя Александр Данилович, точно подразумевало высочайший титул в Российской империи.

— Ну, ты же не дурак, понимаешь, что убийцу родного хана здесь никто жалеть не станет, — Меншиков начал небрежно отстукивать пальцами барабанную дробь по столешнице. — И даже я своим словом тебя перед твоими соплеменниками защитить не смогу. Да, откровенно говоря, и не буду этого делать. Ночью зарежут, как барана. Но… ты можешь послужить примером для других.

Вали-Ахмед вскинул глаза, в которых блеснула отчаянная надежда.

— А поезжай-ка ты, голубчик, в Россию, — прищурился Александр Данилович. — Да не с пустыми руками. С письмом моим поедешь к Государю. И пусть за хорошую весть — а весть о взятии Хивы весьма хороша — назначит тебя Император каким-никаким, но нашим полководцем. Глядишь, и генерал-майором станешь, чем черт не шутит. Выучишь русский язык, наденешь мундир, да и будешь водить в бой хивинскую конницу во славу империи. И не только ее. За такие подношения, как эта голова врага истинного, на Руси дают большие привилегии. Да и я от себя кое-что лестное в столицу отпишу.

В этот момент Меншиков дословно помнил недавние наставления русского императора. Царь не раз вдалбливал своим полководцам: нужно выборочно, но щедро продвигать некоторых представителей местных азиатских элит. Делать это для того, чтобы они своим личным примером показывали: при дворе русского императора инородец может выслужиться, иметь высочайший статус, ордена и огромные деньги.

План был циничен, но надежен. Если возвысить одного предателя, этому примеру вскоре последуют и другие честолюбцы. Тогда можно будет смело рассчитывать на то, что любые серьезные очаги сопротивления в присоединенных землях будут подавляться не только русскими штыками, но и силами тех же самых местных земляков, которые присягнули на верность Петербургу и стали, по сути, русскими дворянами.

А уже задача столицы — так идеологически обработать, ослепить роскошью и повязать выгодой эти новые элиты, чтобы они раз и навсегда уяснили, на чьей стороне сила, богатство и правда. И для этого сил и слов хватит.

В Хиве произошла маленькая, кровавая революция. Это если смотреть на то, что революция — это слом всего старого. Сломана власть хана, теперь это новое государство, автономия, где власть будут держать наместники русского императора.

И первопричиной тому послужило русское оружие. Местная знать и чиновники, которые поначалу лишь издали, с безопасного расстояния наблюдали за тем, как с жутким воем рвались в воздухе русские снаряды, осыпая беспомощную степную конницу тысячами смертоносных стальных шариков картечи, не прониклись моментом. Не по ним же ударили самым зловещим оружием современности.

Они просто не могли прочувствовать всего того парализующего животного ужаса, который возник у суеверных кочевников. Да и не только у суеверных — любой нормальный человек будет до икоты бояться, когда с небес на него обрушивается стальной огненный дождь, от которого не спасают ни щиты, ни скорость аргамаков. Эта беспомощность сродни тому, как праведник примет смерть от карающей длани Бога. Как то, чему невозможно сопротивляться.

Испугавшись полного уничтожения, войска, да и часть чиновников, сами принесли Меншикову голову хана. А теперь пришло время пожинать плоды этой паники.

Да и местная знать, откровенно говоря, дураками не была. Быстро смекнули, увидев в деле новые русские штуцера и мушкеты, которые били прицельно на расстоянии, намного превышающем два полета самой лучшей стрелы.

И чем прикажете бить таких стрелков? С саблями наперевес скакать на ровную линию огня? Это значило лишь одно: бесславно и безответно сгинуть в степи, так и не отомстив врагу. Кому же охота помирать просто так, не забрав с собой хоть одного гяура?

А уж когда докатились известия, что русские вот-вот получат свежие подкрепления… Когда на мутных водах Амударьи дозорные заметили флотилию — ладьи и крепко сколоченные плоты, шедшие специально для того, чтобы силой забирать из многолетнего рабства русских пленных, вызволять женщин и детей. Причем каждый мужчина на тех судах был вооружен до зубов и горел жаждой кровной мести. Это частью яицкие казаки, чуть ли не всеми своими силами отравились в Хиву, до того не успев организоваться. Ну и регулярные полки шли.

И последним гвоздем в крышку гроба стала невероятная весть о том, что могущественный Бухарский эмир сам, по доброй воле, перешел границу с Хивой и смиренно присягнул на верность Белому Царю… После такого всякая воля к сопротивлению у хивинцев испарилась окончательно.

Вали-Ахмед, бывший командующий хивинскими войсками, стоявший сейчас перед Меншиковым, до сих пор искренне верил, что, отрубив голову своему правителю, он совершил великий государственный поступок — спас ханство от полного истребления. Хотя в глазах большинства своих соплеменников он всё равно оказался клятвопреступником и презренным цареубийцей, которого при первой же возможности зарежут в темном переулке.

— Я исполню волю твою, Светлый князь! — сказал Вали-Ахмед.

— А ничего иного тебе и не предложено. Ну кроме смерти. Как тебе то погребение ханского советника в свиной шкуре?

Хивинец побагровел.

— Вот… такое ждет каждого, кто усомниться в силе Белого Царя, — сказал Меншиков, и глазом не повел.

Не было свиных шкур больше. Не запасли.

Вали-Ахмед отправился с поручением, в сопровождении сразу конной сотни, которую ему подчинил Меншиков, ну и с одним их трех переводчиков.

— Господа! — Меншиков брезгливо вытер липкие пальцы о расшитое полотенце и с широкой, откровенно издевательской улыбкой обратился к своей свите. — А не пора ли нам осмотреть новую резиденцию Его Императорского Величества Петра Алексеевича в славном русском городе Хиве?

Офицеры его штаба — в большинстве своем те самые штрафники, что когда-то по глупости, жадности или недомыслию запятнали свои имена участием в государственном заговоре, — радостно заулыбались. Еще бы! Это была настоящая, безоговорочная Победа. И теперь-то уж точно государь, получив под руку целое ханство, сменит гнев на милость, простит их, вернет чины и отправит на прежние места. И всё будет так, как раньше, а то и куда лучше. Тем более что у каждого из них теперь под седлом или в походном сундуке лежала увесистая сума, доверху набитая трофейным серебром, золотыми украшениями и самоцветами.

К немалому удивлению завоевателей обнаружилось, что Хивинское ханство, не обладая сколько-нибудь реальной регулярной воинской силой, способной противостоять европейской армии, оказалось баснословно богатым. Веками сюда стекалась дань, здесь оседали сливки с торговых караванов и кровавые барыши от работорговли.

Глядя на их сияющие, предвкушающие скорое возвращение в Петербург лица, Александр Данилович лукаво щурился. Он не хотел прямо сейчас никого разочаровывать и расстраивать жестокой правдой. Светлейший рассудил по-своему: пускай уж голубчики порадуются, попразднуют, потешат себя иллюзиями.

А потом узнают, что этот триумф — лишь самое начало их изнурительной миссии в диком регионе. Что государь, может, вину и простит, да только домой не отзовет. Что предстоит сделать еще так много, что этот поход покажется им легкой разминкой: нужно строить фортеции, прокладывать и охранять торговые тракты, выжигать разбойничьи гнезда и железной рукой насаждать здесь имперский порядок.

И самое главное, о чем Меншиков не забывал ни на секунду: за всеми этими действиями русских войск начали очень внимательно, с растущей тревогой наблюдать джунгары. Грозное, свирепое степное государство напряглось. Вот уж кому-кому, а им резкое усиление позиций Петербурга и появление столь агрессивного нового игрока в Средней Азии было совершенно не с руки. На востоке медленно, но верно назревала новая, куда более страшная гроза.

* * *

Петербург. Зимний дворец.

28 октября 1725 года.

Свет уже холодного, но яркого, солнца пробивался сквозь высокие окна Зимнего дворца, выхватывая из полумрака Малого кабинета танцующие пылинки. Воздух здесь был густым, пахнущим, сургучом и старыми бумагами — запахом тяжелой государственной работы.

Ума не приложу, кто из правителей мог бы столько работать с бумагами. Я зашивался. И это с моим колоссальным опытом работы с информацией!

Но сейчас бумаг на столе почти и не было. Так, кросбух для записей, если нужно будет что-то пометить важное. Предстояла работа иного порядка, но важнейшая.

Передо мной стоял мой внук, десятилетний Петр Алексеевич. Тонкий, по-детски угловатый, с огромными, не по возрасту серьезными глазами, в которых сейчас плескалась отчаянная смесь робости и мальчишеской гордости.

Последний мужской отпрыск Романовых. Глядя на его хрупкие плечи, затянутые в зеленый мундирчик, я почувствовал, как где-то под грудиной ворохнулась острая, почти болезненная нежность. Мальчик, которому предстоит тащить на себе эту безмерную империю. Моя кровь. Мое будущее.

Но на лице моем не дрогнул ни один мускул.

— Ваше Императорское Величество… вы посчитали нужным лично преподать мне урок дипломатии? — голос внука чуть дрогнул на официальном обращении, но он изо всех сил старался держать спину прямо.

— А почему бы и нет, Пётр Алексеевич? — я тяжело опустился в кресло, дерево под моим весом жалобно скрипнуло. — В конце концов, вы, Ваше Императорское Высочество, должны воочию наблюдать, как вершится настоящая дипломатия. А не только слушать благостные речи своих учителей о том, как оно должно быть в теории. Запоминайте все: выражение лика, движения рук, ног, бровей, тон говорящего… Все. И после расскажете мне, что увидели.

Мальчишка переступил с ноги на ногу, теряя официальную выправку, и вдруг сказал совсем по-детски, сдавленно:

— Дедушка… когда ты так со мной разговариваешь, да еще и во множественном уважительном числе… мне, признаться, даже страшно становится.

Я подался вперед, положив свои огромные, тяжелые ладони на стол. Взглянул ему прямо в глаза — строго, но без гнева.

— Нынче я не дед, а ты не внук. Разделяй это на службе державе и народу своему. Потому я и обращаюсь на «вы». А вообще, государю, как и любому живому человеку, ничто человеческое не чуждо. И чувство страха в том числе. Страх бережет от глупостей. Но запомни раз и навсегда: если ты, Пётр, начнешь вслух рассказывать о своем малодушии, если позволишь другим увидеть твою слабость — ты никогда не станешь достойным императором. Ты будешь просто красивой вешалкой, на которой другие станут носить корону. Понял меня?

Он побледнел, но упрямо вздернул подбородок. Умен, шельмец. Весь в отца, только без отцовской инфантильности.

— Да, дедушка. Мне учителя говорили о том, что свои личные чувства император обязан отринуть во имя государства, — мальчик вдруг прищурился, и в его голосе прорезалась неожиданная дерзость. — Но, Ваше Величество… ты же сам свои чувства не отринул? Сейчас при дворе только и разговоров о том, сколь пышным будет твое венчание с княжной Кантемир.

Я хмыкнул, пряча усмешку в усах. Уел деда. Уел грамотно.

Есть такое непреложное правило воспитания: хочешь чему-то научить — покажи пример. А тут, со стороны, выходит форменный конфуз: только-только разошелся с одной женой, сослав неверную Екатерину прочь с глаз долой, как уже тащу под венец другую. И ведь не объяснишь этому смышленому пацану, что человек-то я теперь другой. Что в этом огромном, изношенном теле живет разум из далекого будущего.

Оттого у меня и потребности теперь иные, и симпатии к женщинам выстроены иначе. Мне не нужна была разбитная маркитантка Марта Скавронская. Мне нужна была умная, образованная, преданная Мария Кантемир — женщина, с которой можно говорить о государстве, а не только о балах.

— Будет об этом, — строго, отрезая пути к отступлению, сказал я. Мальчик мгновенно замолчал, поняв, что грань переходить не стоит.

Я повернул голову к замершему у дверей секретарю:

— Макаров! Давай распорядись, чтобы писцы каждое слово, в кабинете сказанное, на бумагу клали. Начинаем наш спектакль. Очная ставка, так сказать. Зови первым австрияка. Савойского.

Макаров бесшумно скрылся за дверью.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза, прокручивая в голове диспозицию. Ситуация складывалась презабавная. Хотелось сравнить Россию с румяной девкой на выданье, за которую два ухажера уже готовы биться на кулаках.

Хотя нет, метафора неверна и даже оскорбительна. Скорее наоборот: нынешняя Россия — это молодой, плечистый, играющий опасной силой парень, за сердце и кошелек которого насмерть вцепились друг другу в волосы две девицы. Причем обе весьма легкого поведения. Одна — меркантильная, прожженная ганноверская торговка, а вторая — пышная, лощеная, затянутая в имперский корсет дама по фамилии Венская.

Признаться честно, там, в своем будущем, изучая историю по учебникам, я и подумать не мог, что именно сейчас, в тысяча семьсот двадцать пятом году, в Европе сложится ситуация, до боли напоминающая военно-политический кризис перед Первой или Второй мировой войной.

Континент с треском раскололся надвое. Сформировались два глобальных блока. С одной стороны — Ганноверский альянс: Англия, Франция, Пруссия, подмявшие под себя север. С другой — Венский союз: внезапный, словно ренессанс из пепла, альянс извечных врагов — испанских и австрийских Габсбургов, поделивший центр и юг Европы.

И сейчас весь этот пороховой погреб ждал лишь одной искры. Ждал, какое слово скажет огромная, победившая шведов Россия. И теперь и покорившая Крымское Ханство, не убоявшееся турок.

Почему этот острейший геополитический узел так слабо отложился в исторической памяти моего родного времени? Теперь я понимал. В моей реальности Петр умер. Началась чехарда бабьих царствований, дворцовые перевороты. Россия, ведомая интриганами, безвольно примкнула к Венскому союзу, став удобным инструментом в руках Вены, но не равноправным партнером, диктующим волю. Противостояние размылось в череде скучных кабинетых войн.

Но отсюда, из-за этого дубового стола, расклад выглядел угрожающе серьезным.

Тяжелые створки дверей распахнулись. В кабинет вошел принц Евгений Савойский — живая легенда, лучший полководец Империи.

Я не стал чиниться. В последнее время я принимал послов и сановников именно здесь, в рабочей обстановке, не тратя драгоценные часы на церемонии в тронном зале. Савойский, человек голубой крови, имевший при определенных раскладах даже права на французский престол, остановился на пороге. Я заметил, как его цепкий, выцветший взгляд скользнул по стенам.

Он явно был разочарован интерьером моего кабинета. Никакой позолоты, никаких гобеленов или зеркал венецианского стекла. Только полки с книгами, развернутые карты, модели кораблей да простая мебель. Кабинет мастерового, а не императора всея Руси.

Но когда наши взгляды встретились, принц подобрался. Он понял: здесь не играют в политес. Здесь решаются судьбы мира.

Да, не было в моей рабочей берлоге никаких слепящих глаз роскошеств, если не считать единственного старого венецианского зеркала в потемневшей раме. Кабинет русского императора был сугубо функционален, как капитанский мостик линейного корабля.

Вдоль стен высились тяжелые дубовые шкафы, туго набитые папками, уложениями и важнейшими документами, к которым я должен был иметь доступ в любую секунду. С простенка на меня строго взирал с парсуны батюшка, тишайший царь Алексей Михайлович.

Но главным сокровищем этой комнаты было то, что скрывалось за плотными бархатными шторами, занимавшими почти всю стену за моим креслом. Огромная карта мира.

Едва ли в эту эпоху существовала вещь дороже. Если бы кто-то из знающих мореходов — да что там мореходов, хотя бы просто образованных людей, знакомых с тогдашней географией, — заглянул за эти портьеры, он бы лишился дара речи. Или счел бы, что у русского царя окончательно помутился рассудок. Ибо на моем холсте дотошно, с пугающей точностью были прорисованы бесчисленные северные острова, льдистые проливы, очертания берегов, о которых здесь еще никто и не слыхивал. А главное — на ней во всех деталях были нанесены обе Америки, от ледяных шапок Севера до самого мыса Горн.

Никакой золотой запас империи, даже если бы я засыпал этот кабинет червонцами под самый потолок, не шел ни в какое сравнение с ценностью тех географических откровений, что прятались сейчас за зеленой тканью.

Но время тайн еще не пришло. Я вернул взгляд к гостю.

Евгений Савойский, затянутый в расшитый золотом мундир, тем временем отвешивал мне уже пятый или шестой глубокий поклон, картинно отставляя ножку в старомодном, тяжеловесном реверансе.

— Будет вам, принц, — прервал я его расшаркивания, тяжело опершись о столешницу. — Мы же здесь не какие-нибудь восточные сатрапы, требующие земных поклонов. Да и придворный этикет наших прямых предков, византийских базилевсов, мы давно переосмыслили. Так что оставьте политес, присаживайтесь, и поговорим как солдаты.

Я кивнул на кресло. К слову сказать, мода на поклоны в Европе уже начала меняться. Нынче в передовых салонах считалось достаточным вытянуть руки по швам и учтиво наклонить корпус, не выписывая ногами сложных кренделей и не размахивая шляпой, словно ветряная мельница.

Савойский с достоинством опустился в кресло, но мою шпильку без ответа не оставил.

— Ваше Величество, — с тонкой улыбкой произнес он, — не только в Византии или на диком Востоке правят бал бессмысленные условности. Вот, к примеру, в Лувре, покидая покои короля, вы обязаны пятиться спиной вперед не менее десяти шагов, рискуя переломать ноги.

Намек был прозрачен как слеза. Старый лис предлагал мне поддержать светскую беседу, попинав общих конкурентов. Ах, эти заносчивые, жеманные французы!

Я усмехнулся про себя. Как же это предсказуемо. Когда Россия ведет политику, выгодную «просвещенной Европе», нас называют великой державой. Но стоит нам оскалить зубы и пойти своим путем, не оглядываясь на их хотелки, как нас тут же запишут в дикари, варвары и неотесанные мужики. У пруссаков свои оскорбления, у британцев — свои. Все это шелуха.

— Признаться честно, принц, — я подался вперед, и мой голос зазвучал тяжело, как падающие камни, — из всего того балета, что происходит сейчас в Париже или Лувре, меня беспокоит лишь одно. И беспокоит весьма сильно. Тот факт, что пятнадцатилетний французский король решил связать себя узами брака с безродной девицей.

Савойский замер, его глаза блеснули хищным огоньком.

— Кто такая эта Мария Лещинская? — я повысил голос, не скрывая царственного раздражения. — Дочь польского выскочки, неудавшегося короля, который если и удерживал власть в своей Речи Посполитой, то очень недолго! Исключительно благодаря предательству и на остриях шведских штыков! Версаль бросает нам вызов, принц. И мы это видим.

Всё. Карты легли на стол. Позиции сторон были обозначены кристально ясно. Все остальное — дипломатическая мишура и частности.