Глава 10

Хива.

6–15 октября 1725 года.

Небеса над Хивой прорвало. Тяжелый, холодный ливень обрушился на измученную землю, превращая пыль в вязкую глинистую жижу. Сквозь серую пелену дождя мрачной громадой нависали каменно-глинобитные стены древнего города. За их зубцами угадывались причудливые, изломанные очертания дворца, вплотную примыкающего к крепостным укреплениям — там, в сухости и тепле, прятался хивинский хан.

А здесь, в грязи под стенами, сражение выходило странным, тягучим. Степняки-хивинцы давили неохотно, без ярости. Копыта их коней скользили в размокшей земле. Казалось, вражеские военачальники бросили конницу вперед лишь для того, чтобы попробовать русских и их разношерстных союзников на зуб, а теперь не знали, как выплюнуть свою слабость и даже бессилие что-либо противопоставить техническому и тактическому превосходству европейской армии.

Свернуть бойню прямо сейчас, под этим проливным дождем, было жизненно необходимо и Меншикову. Брать Хиву он не хотел. Сейчас. Понимал, что положит много своих воинов, чтобы город стал русским. Светлейший сидел в седле, не обращая внимания на воду, стекающую по полям шляпы и лицу. Он понимал и другое: если враг не раскусит их отчаянного положения, можно будет дожать хана дипломатией. Сделать такой шаг, который под стать преступлению Надира, когда он вероломного обманул Бековича.

А изнанка у русского войска была не то, чтобы гнилой, но проблемы существовали. И прежде всего как раз в том тактическом и технологическом превосходстве. Меншиков стиснул челюсти. В зарядных ящиках оставалось ровно десять артиллерийских снарядов нового типа. Всего десять чугунных болванок «воздушных бомб» на всю армию. Но враг обязан верить, что этого смертоносного ужаса у русских в достатке.

Нельзя было показывать, что «охотники» — добровольцы, пришедшие покорять Хиву — не солдаты, а сброд. Единоличники, чьи глаза горят лишь жаждой грабежа. Только железная длань дисциплины и угроза расстрела удерживали их от морального распада. Нельзя было показывать, как калмыки и башкиры, запертые в одном лагере, злобно скалят друг на друга зубы, готовые в любой миг перерезать глотки соседям.

Русская армия сквозь пелену дождя обязана казаться монолитом. Непреступной стальной стеной. Хозяином, который зашел в курятник с тяжелой дубиной и разогнал шакалов.

Удар конного отряда, ведомого самим бысшим соратником русского царя, пришелся по левому флангу хивинской конницы. Внутри Меншикова вскипела дурная кровь, мышцы напряглись, тело вспомнило азарт кавалерийской рубки, но он усилием воли сдержал порыв. Никакого рукопашного боя. Только методичное уничтожение.

Драгуны выкатились вперед по раскисшей степи. Слитный, безукоризненный маневр. Сотни всадников осадили коней. Сквозь шум ливня хлестко ударил залп ружей, выдав облако сизого дыма, которое тут же прибило дождем. Не останавливаясь, драгуны выхватили седельные пистолеты — вспышка, грохот! Следом — второй пистолет. Три выстрела от каждого кавалериста образовали сплошную стену свинца, после чего отряд организованно отошел на исходные. Хивинские лучники успели огрызнуться, тяжелые мокрые стрелы свалили с десяток русских, но для защитников Хивы этот огневой шквал стал настоящей катастрофой, выкосившей целые ряды.

Главную опасность таил рывок правого вражеского фланга. Там степняки, взметая грязь, бросились на прорыв. Но напоролись на глухую оборону. Рогатки, редкие, из-за почти что отсутствия дерева, и сделанные из того, что было разобрано в незащищенной части Хивы, занятой русскими, и шанцы, рвы, сломали конный порыв.

Лошади с диким ржанием бились грудью о заостренные колья и скользили у обрывов рва, часто скатываясь вниз, без возможности выкарабкаться. В этот момент заговорили двадцать штуцерников.

Снайперы, как их назвали бы в будущем, с нарезными стволами били новыми пулями, хладнокровно, сквозь дождь, выцеливая командиров. Загрохотали гладкоствольные фузеи. Жирную точку поставили мортирки, гулко выплюнув в смешавшуюся конницу чугунные гранаты. Взрывы подняли в воздух фонтаны грязи, разорванной плоти и лошадиных внутренностей.

Полководец Вали-Ахмад смотрел на эту бойню, и дождевая вода на его лице смешивалась с брызгами чужой крови. Он вскинул взгляд на каменно-глинобитные стены, за которыми возвышался дворец. Он не хотел этой войны. Воин до мозга костей, он презирал вероломство своего хана, нарушившего священный харам и предательски убившего русского посла Бековича за гостевым столом. Да, неверных можно обманывать. Но это лишь оправдание, а позор все равно оставался. Вали-Ахмад предпочитал честную сталь, а не подлый яд.

Осознание пришло быстро. В этой короткой, захлебнувшейся в грязи стычке хивинцы потеряли убитыми, покалеченными и спешенными около тысячи всадников. Русские — едва ли десяток. Дальнейшая резня теряла всякий смысл. Бросать большинство на это стальное меньшинство было изощренным самоубийством.

Вали-Ахмад сжал поводья. Гортанные команды полетели вдоль рядов, и над залитым кровью полем тревожно запели рожки. Хива трубила отход.

— Ба-бах! — выстрелили две крепостные пушки.

Так… лишь показали, что они не декорация. Хотя, скорее, для опытного взгляда прошедшего не один десяток битв, Меншикова, эффект был с точностью наоборот. Он понял, что стрелять не умеют, что сами хивинцы боятся орудий.

Защитники толпились, протискиваясь в, как оказалось, узкие ворота. Толкали друг-друга. Порой кто-то из воинов вылетал в толчее из седла и тогда участь его была незавидной — оказаться растоптанным, или настолько плотно прижатым со всех сторон, что задохнуться.

Приказ их военачальникам был ясен: лишь попробовать русских на зуб, а не ломать челюсти в смертельной схватке. Вот только исполнение из-за страха, прежде всего от «железного дождя» сверху, было никакое. Паника, хаос, толкучка, по которой еще и били штуцерники, без права на промах.

Спустя два часа Александр Данилович Меншиков сидел за походным столом под брезентовым навесом. Дождь поутих, но с провисшей ткани тяжело, с мерным стуком срывались мутные капли. Светлейший слушал доклад адъютанта, мрачно глядя на раскисшую степь. Часть лошадей, увязнув в тяжелой глине во время маневров, покалечила ноги. Это беспокоило. А то, что вражеская кавалерия в этой грязи переломала себе хребет еще сильнее, Меншикова ничуть не утешало. В степи конь — это жизнь.

— Парламентеры, — буднично, без малейшего надрыва или удивления доложил подошедший офицер. — Изволите ли принять? И как? На колени поставить, раздеть…

— Ну, проводите их ко мне. И чего их раздевать. Мне баб лепей смотреть нагими, а не этих, — мягко, словно прося подать к чаю пряник, отозвался командующий и еще усмехнулся своей шутке.

Он даже бровью не повел, когда пред его ясные очи предстал утренний переговорщик. Только теперь былая спесь с хивинца слетела без следа. Под намокшим богатым халатом пряталась дрожь, в глазах плескался нескрываемый, животный страх. Они шли на легкую разминку, а получили свинцовую мясорубку.

— Ну что? Повоевали? Убедились, что я не вру и могу убить каждого? Говорить станем, или продолжим биться? — Меншиков криво усмехнулся, тяжело опираясь на столешницу. — Мы только порох разогрели, а вы уже за стены попрятались. Не тесно вам там? Город-то большой, спору нет, но чтобы вместить столько перепуганных лошадей и воинов… Впрочем, я изрядно проредил число ваших всадников.

Посланнику нечего было ответить. Губы его беззвучно шевелились. Весь город, от базарной черни до знати во дворце, пребывал в ужасе от того, как русские использовали свою артиллерию. Рвущиеся прямо в воздухе чугунные сферы, окатывающие всё вокруг шрапнелью и огнем, казались степнякам злым, непреодолимым колдовством.

— Мы согласны на те условия, которые ты выдвигал до боя, — глухо выдавил хивинец, опустив взгляд на грязные сапоги Меншикова.

Светлейший откинулся на спинку походного стула и раскатисто, зло рассмеялся.

— И ты всерьез считаешь, что после того, как вы обнажили сабли, я не возьму свои слова назад и не потребую большего?

— Твои слова уже прозвучали над степью. Если достойный муж говорит, он всегда делает то, что сказал, — попытался сохранить лицо переговорщик, изо всех сил пряча нервную дрожь.

— Ну да! Именно так вы и поступили с отрядом Бековича! — рыкнул Меншиков. Веселье в его глазах мгновенно сменилось холодным бешенством. — Сперва клялись ему, заверяли, что хивинский хан примет его как брата, как родного, а потом пустили кровь за гостевым столом!

Посланник дернулся. На кончике его языка крутилась въевшаяся в подкорку истина: неверного обмануть — не грех, с собаками не договариваются. Но, глядя в стальные глаза русского командующего, хивинец благоразумно проглотил эти слова, стиснув зубы.

Меншиков тяжело выдохнул, барабаня пальцами по столу.

— Знаешь, а ведь наши веры не так уж сильно разнятся. Да, православие — не ислам. Но если я захочу порыться в священных текстах, я найду с десяток оправданий, чтобы солгать тебе прямо сейчас, и это не будет считаться грехом. Но я — не ваш хан. Я от своих слов не отступаюсь.

Посланник не сумел скрыть облегченной улыбки. В его груди разлилось почти детское счастье. Неужели пронесло? Неужели этот страшный урус, размазавший их конницу по грязи и осознавший свою абсолютную силу, не станет добивать Хиву и удовлетворится малым?

— Однако, — голос Меншикова внезапно лязгнул металлом, заставив улыбку хивинца сползти, — мои люди с оружием зайдут в город. И они лично перевернут каждый зиндан, каждый двор, чтобы проверить: все ли рабы, что есть в Хиве, освобождены по нашему уговору. И не просто отпущены голыми в степь! У каждого русского невольника должна быть заплечная сумка с едой на неделю, теплая одежда — включая сменную! — и крепкая обувка.

Глаза переговорщика округлились от ужаса. Он пошел багровыми пятнами, готовый вспыхнуть праведным гневом. Да где это видано⁈ Снарядить тысячные толпы рабов двумя сменами одежды, добротной обувью и едой на долгий переход! Да после такого неслыханного грабежа сама Хива положит зубы на полку и сядет на голодный паек!

Однако взгляд Меншикова перестал источать ядовитую насмешку. В его свинцовых, немигающих глазах застыло такое холодное, абсолютное осознание своего превосходства, что посланник мгновенно поперхнулся рвущимися наружу возражениями. Спорить с этим пугающим урусом, который только что играючи разорвал на куски тысячу хивинских всадников, было смертельно опасно.

— И ты поклянешься на священной книге христиан? Поклянешься, что поступишь только так, как сказал, и не станешь больше плести интриги и требовать нового? — предпринял последнюю, отчаянную уловку хивинец, глядя на Меншикова снизу вверх.

Это был точный, коварный выпад. Хивинец бил в ту точку, где, как ему казалось, скрывалась уязвимость европейца. Но он просчитался. Александр Данилович Меншиков сроду не отличался религиозным фанатизмом. Ради успеха государственного дела — и, чего уж кривить душой, ради приятного звона в собственном бездонном кармане — Светлейший с легкостью назвался бы протестантом, покаялся бы как католик или расстелил бы коврик как правоверный мусульманин. Вера для него всегда была лишь инструментом, ключом к нужной двери.

Но здесь, на раскаленном Востоке, где религия пропитывала каждую каплю крови, каждый вздох и каждый взмах сабли, прослыть беспринципным лжецом и клятвопреступником значило проиграть партию. Отвернутся даже те крохи союзников, что удалось здесь собрать.

Светлейший мысленно усмехнулся, хотя мускул на его лице не дрогнул. Требование хивинского посла могло бы загнать в угол кого-то другого, но только не его. Не таи священное писание удобных лазеек, Меншиков, возможно, и задумался бы. Но он уже мастерски подогнал святые тексты под свой дьявольский замысел. Выдержав тяжелую паузу, полководец торжественно, с королевским достоинством склонил голову в знак согласия.

— Будь по твоему. Но хоть один волос упадет в городе с голов моих людей, я уничтожу каждого, я разберу на мелкие камни ваши дома, чтобы и памяти о Хиве не осталось, — сказал Меншиков.

На следующий день тяжелые, низкие тучи, терзавшие Хиву, слегка рассеялись. Александр Данилович стоял перед своим походным шатром, широко расставив ноги в заляпанных грязью ботфортах, и цепким, хищным взглядом буравил гору золота. Желтый металл — монеты, слитки, драгоценная утварь — тускло поблескивал на сырой, истоптанной солдатскими сапогами земле.

Светлейший не поленился. Наплевав на статус, он долго, с въедливостью базарного ростовщика, ходил кругами вокруг подношения. Он прикидывал в уме, тихо ругался, привлекал интендантов и казначеев, дотошно высчитывая вес. Уговор был издевательски суров и бил по гордости хана наотмашь: Хива должна отсыпать золота ровно столько, сколько весит сам Меншиков — мужчина грузный, плотный — в полном боевом облачении, да еще и вместе со своим рослым, тяжелым боевым жеребцом.

Считали долго. Пересчитывали. Выходило, что с лихвой. Хивинцы, одуревшие от страха перед грохочущими в небе гранатами, явно перестраховались и накинули золота сверху. Они до дрожи в коленях боялись: найди этот безумный урус где-нибудь в степи гигантские весы, обнаружь хоть один золотник недовеса — и его гнев обрушится на глинобитные стены с новой силой.

В это самое время, пока Светлейший оценивал откупные, массивные, окованные железом ворота Хивы со скрипом распахнулись. Но русские воины, вопреки логике победителей, не хлынули внутрь ревущим потоком, алчущим крови, вина и грабежа. Хотя и могли. Под мрачные своды древнего города, гулко чеканя шаг по мокрым камням, втянулись лишь отборные, вымуштрованные отряды пехоты под строгим командованием Василия Татищева.

Официально это была гуманитарная миссия. Жесткая инспекция. Татищев со своими людьми должен был вывернуть Хиву наизнанку, спуститься в каждый зиндан, заглянуть в каждую яму и проконтролировать, чтобы до последнего русского невольника, томившегося в азиатском плену, вывели за крепостные стены. Вывели одетыми, обутыми и накормленными. Но, разумеется, у этого размеренного марша по вражеским улицам было и второе, холодное разведывательное дно.

Еще вчера, в разгар короткой бойни под стенами, горячая кровь требовала от Меншикова совершенно иного. Когда хивинская конница дрогнула и побежала, он до рези в зубах хотел бросить драгун вперед. Не давала покоя мысль влететь в распахнутые ворота прямо на плечах отступающей, обезумевшей от страха толпы, начать резню и взять город кровавым нахрапом.

Но холодный разум политика и полководца остудил азарт рубаки. Меншиков, готовясь к походу, прекрасно изучил врага. Он знал, что Хива — это не европейская столица с ее широкими, прямыми, как стрела, проспектами и площадями, где так удобно выстраивать пехоту в каре.

Хива — это гибельный, слепой лабиринт. Это змеиный клубок кривых, узких улочек, зажатых между глухими глинобитными, реже каменными стенами. Улочек, которые внезапно обрываются тупиками или превращаются в дворы-колодцы. Чужак без местного проводника будет блуждать здесь днями, кружа на одном месте.

Да, степные воины не слишком сильны в правильном, строевом городском бою. Но в родных трущобах, где они знают каждую щель? Где за каждым поворотом прячется кривой нож? Где с плоских глиняных крыш в любой момент на головы солдат польется кипяток и полетят тяжелые камни?

Втянуться туда — значило бы устроить собственным солдатам бессмысленную, чудовищную мясорубку. Для Меншикова, где каждый вымуштрованный, прошедший с ним сквозь ад солдат стоил дороже всей этой горы принесенного золота, любые потери в слепых уличных боях стали бы непоправимой катастрофой. Он не мог разменивать армию на глиняные стены. У него были на Хиву совсем другие планы.

Именно поэтому Василий Татищев шагал по извилистым улицам Хивы не просто как надсмотрщик. Свита, следовавшая за ним, состояла не только из вооруженных гвардейцев, но и из неприметных писарей. Пока Татищев властным взглядом сверлил местных вельмож, писари цепко фиксировали всё вокруг. Они запоминали ориентиры, считали повороты, замечали, какие артерии ведут к дворцовой площади, а какие обрываются глухими мешками.

Под плащами быстро, набросками рождалась карта. Пусть неточная — чтобы вычертить этот проклятый лабиринт идеально, понадобилась бы неделя непрерывных съемок, — но ее хватит. Хватит, чтобы в час «Икс» русские колонны не захлебнулись в тупиках, а точно знали, куда бить, чтобы город окончательно и бесповоротно рухнул к ногам российского императора.

Всё шло в точности по тому жестокому, многоходовому плану, который выстроил в своей голове Меншиков. Степь должна была усвоить кровавый урок на века. Местные ханы и беки обязаны были понять: шутить, хитрить и водить за нос русских — себе дороже. Если ты дал клятву верности Белому Царю, ты будешь ее держать. А за вероломство придет не просто смерть. Придет тотальное, втаптывающее в грязь унижение.

Вывод невольников длился два бесконечных, тяжелых дня. Тридцать тысяч изможденных теней с потухшими глазами потянулись из ворот Хивы в русский лагерь.

Светлейший встретил их не хлебом-солью. Первое время их сгоняли в наспех сколоченные загоны, обнесенные рогатками, словно скот. Там, под хлипкими навесами, на промерзшей, чавкающей земле, они сидели без горячей пищи. Единственным провиантом было то, что Меншиков заставил выдать им бывших хивинских хозяев — сухие лепешки да крупа, ровно столько, чтобы растянуть пайку на неделю.

Для многих рабов этот переход стал шоком. Они не чувствовали сладкого вкуса свободы. Напротив, в серой пелене дождя казалось, что они лишь сменили владельца. И если прежний бай хотя бы кормил свое имущество, чтобы оно могло работать, то новый, русский барин с ледяными глазами, казалось, вообще не считал их за людей, бросив гнить в загонах.

Но это была холодная расчетливость полководца. Меншиков держал паузу. Он выжидал, пока выйдут все: бывшие казаки с поломанными судьбами, попавшие в плен русские солдаты, похищенные землепашцы и уральские мастеровые. Пока они не осознают свое положение, он не делал ни единого шага.

Сигнал прозвучал, когда массивные деревянные ворота Хивы содрогнулись и тяжело закрылись за спиной Василия Татищева. Тот выезжал из города последним. Выезжал медленно, театрально задрав подбородок, обдавая стоящих на стенах хивинцев ледяным презрением.

Как только Татищев спешился в лагере, в загонах забили барабаны. Работа с рабами началась.

Сперва перед толпами оборванцев выступили офицеры, зычными голосами объявив: каждый, кто желает смыть позор плена кровью врага, может добровольно взять в руки оружие и встать в строй. Желающих оказалось немного. Из тридцатитысячной толпы, истощенной и морально сломленной годами унижений, шаг вперед сделали лишь полторы тысячи человек. В их глазах горела темная, неистовая жажда мести.

А затем началась безжалостная фильтрация. Офицеры и унтеры пошли по рядам, выдергивая крепких, относительно здоровых мужиков. Около девяти тысяч человек были поставлены под ружье принудительно. Большинство из них отвыкло от дисциплины, не хотело воевать, но Меншикова это не волновало ни на йоту. Армии нужно пушечное мясо.

Но была в этом строю и особая категория. Меншиков лично прошел вдоль шеренг, всматриваясь в заросшие, изрубцованные лица. Под грязным тряпьем офицеры угадывали выправку. Это были выжившие. Те самые солдаты и младшие офицеры из отряда князя Бековича-Черкасского — экспедиции, которую хивинский хан вероломно расчленил и вырезал, а остатки продал в рабство. В глазах этих ветеранов, вновь получивших в руки фузеи, читался смертный приговор Хиве.

На третий день небеса сжалились. Дождь, обещавший заливать степь весь сезон, внезапно прекратился. Сквозь рваные тучи пробилось бледное солнце.

Меншиков действовал мгновенно. Тридцать тысяч новых ртов — это логистическая катастрофа. Даже при строжайшей экономии припасы таяли на глазах. Поэтому, едва подсохла земля, башкиры и калмыки были спущены с цепи. Светлейший направил их неуемную энергию и взаимную ненависть в полезное русло — устроил между ними соревнование. Конные сотни диким бреднем разлетелись по окрестным кочевьям и земледельческим поселениям хивинского ханства. Их задача была проста: вымести всё. Зерно, скот и, самое главное, гужевой транспорт. Телеги и верблюды стали нужны как воздух.

Сам же Александр Данилович никуда уходить не собирался. Его ставка продолжала нависать над городом дамокловым мечом.

— Уважаемый, ну вы же умный человек, должны понимать обстоятельства, — Меншиков развел руками, сидя в сухом шатре. Перед ним стоял всё тот же, уже привычно издерганный хивинский посланник. Переговоры теперь шли по расписанию, как смена караула.

Светлейший налил себе горячего сбитня и посмотрел на азиата с подчеркнутым, издевательским сочувствием:

— Пока мои фуражиры не соберут достаточно телег, арб и верблюдов, мы отсюда ни шагу не сделаем. Город ваш мы не трогаем, договор блюдем. Но как я поведу эту огромную толпу пеших, истощенных людей через бесплодную пустыню? Зачем тогда вы их отпускали и снабжали едой? Чтобы я их прямо за барханом бросил умирать? Нет уж. Мы подождем.

Он отпил из кружки, и в его глазах блеснула сталь. Хивинец прекрасно понимал: каждый день стояния русской армии под стенами высасывает из окрестностей все соки, обрекая ханство на голодный год. Но сделать с этим не мог ровным счетом ничего.

— Мы дадим гужевой транспорт. Соберем верблюдов и арбы по всем селениям, — глухо, с обреченной покорностью пообещал посланник, пряча глаза.

— Да не утруждайтесь, я уже по соседним селениям все, что было собрал, — отмахнулся Меншиков.

Тем более, после таких слов, в груди хивинца билось холодное, липкое осознание: никуда эти русские уходить не собираются. Напротив, вокруг них кипела пугающая, методичная работа военной машины. Прямо за спиной Светлейшего, на расчищенном от грязи плацу, под барабанный бой шла жесточайшая муштра. Старослужащие сержанты палками вбивали дисциплину в тех самых вчерашних рабов, превращая их в монолитный строй.

Хивинец видел, как вскрываются тяжелые, просмоленные деревянные ящики, которые русские с неимоверным трудом перли через пустыню. Теперь стало ясно — зачем. В них тускло блестела смазкой новенькая сталь фузей и тесаков. Оружие, припасенное специально для освобожденных пленников. Армия Меншикова на глазах хивинцев играючи удвоила свою численность.

— Это похвально, что вы готовы дать нам транспорт. Но нам же еще идти через пустыню, — Меншиков откинулся на спинку походного стула, забросив ногу на ногу, и заговорил с нескрываемым, издевательским куражом. — А вы знаете, как там неспокойно? Мы по пути сюда то и дело нарывались на разных степных разбойников. Ох и много же гнилых, поганых шакалов бродит по вашей земле! Нападают на караваны, грабят отряды, дружественные вашему светлому хану… Право слово, вам стоит крепко задуматься о безопасности собственных владений. А то нам как-то тревожно уходить. Потому и вооружаем освобожденных.

— Может затем, чтобы они пришли в наши дома и мстили?

— Да что вы… они не такие.

Александр Данилович откровенно забавлялся. А почему бы и нет? Карта ложилась на стол сукном вверх, ровно так, как он и задумывал. Войско увеличено вдвое. Тяжелые обозы с оружием оправдали каждую каплю пота, пролитую солдатами на марше.

Но главное скрывалось в другом. Буквально час назад посыльный, загнавший коня насмерть, принес депешу: на подмогу скорым маршем идет свежее русское войско. Вернее, что подкрепление со снятых с восточного каспийского побережья, трех полков. На границе ханства эти свежие полки уже размазали жидкие заслоны хивинцев, а кого не посекли — рассеяли по степи, как пыль. Совсем скоро под глинобитными стенами Хивы станет не протолкнуться от русских штыков.

Мало того, бухарцы, здраво расценив диспозицию, уже выдвинулись к Меншикову, пока на словах принимая условия вассалитета. Капкан захлопывался. А очертания нового тигра в этом регионе становились все более четкими, русского тигра.

Подготовка к штурму шла полным ходом. Карта городских лабиринтов, которую плел Татищев, была готова. Немало «языков» из числа пленных степняков за миску каши или под страхом дыбы выдали тайные тропы, ширину улиц и расположение тупиков. Теперь в штабном шатре каждый вечер шли экзамены. Офицеры обязаны были вызубрить этот план до одури, чтобы знать улицы чужого азиатского города лучше, чем дворы родной Москвы или Рязани. Не сдавших Меншиков обещал лично разжаловать в рядовые.

Все это было уже всем понятно. Но для Меншикова было не понятно только то, что еще тут делает этот банный лист. Ну право слово, прилип и не уходит.

— Если вам так тяжело и опасно идти через пустыню… зачем идти через Каракумы? — с отчаянием утопающего, не оставляя надежд выпроводить страшного гостя, взмолился посланник. — Идите другим путем, вдоль старого русла, там вода и нет разбойников!

Меншиков расхохотался так громко, что стоявшие в карауле гвардейцы невольно улыбнулись в усы.

— Значит, уважаемый, вы нам в глаза врали, когда в первый раз рисовали карты и подсказывали, как к вам в гости через пески идти⁈ Ай-яй-яй, как нехорошо! — он пожурил посланника пальцем.

Эта изматывающая игра в кошки-мышки длилась уже седьмой дней.

На восьмой день привычный, издерганный страхом посланник не явился. Вместо него из ворот Хивы вытолкнули совсем юного, бледного как полотно юношу — мелкую сошку, явно не имеющую права голоса. Стуча зубами, он сообщил, что вчерашнему переговорщику по приказу хана на площади отрубили голову. За слабость и за то, что тот позволял русскому богатуру оскорблять великого хана.

Меншиков, услышав это, даже как-то театрально вздохнул, поцокав языком. — Жаль. Забавный был человек. И слушал внимательно. Но передай своему хану, что он не великий, да и не хан больше. Это же надо, моему лепшему другу голову срубил. Это мне нанес оскорбление.

Светлейший тяжело поднялся из-за стола. Навес над ним бросал густую тень, скрывая глаза, отчего фигура полководца казалась еще более массивной и зловещей. Игры кончились.

— Значит так. Слушай мое слово, — голос Меншикова лязгнул, как затвор фузеи. В нем не осталось ни капли былой иронии — только глухая, свинцовая угроза. — За то, что вы вероломно, нарушив священный закон гостеприимства, вырезали отряд Бековича… Отряд, в котором были и правоверные мусульмане, ваши братья по вере! За то, что ваш хан предал свое слово, данное русскому Императору… Хивинский хан должен предстать предо мной.

Светлейший сделал шаг к трясущемуся юноше и прошептал, чеканя каждое слово:

— Но предстать он должен только одной своей головой. Без рук, без ног и без туловища. Если ворота откроются и мне вынесут его башку — я пощажу ваши мечети. Пощажу ваших жен, стариков и детей. Если нет… Хива сгорит дотла. Я растопчу этот город так, что от него останется только пыль на ветру. Чтобы вся Азия отсюда и до Каспия, до Китая и океана видела и знала, как нельзя поступать с людьми Белого Царя. Решение за вами.

Меншиков впился в мальчишку таким тяжелым, немигающим тигриным взглядом, что тот, задохнувшись от ужаса, непроизвольно попятился, шарахнувшись как от самого шайтана.

— Выбирайте, — бросил вдогонку Александр Данилович. — Либо покорность русскому царю, выплата дани и участие вашей конницы во всех войнах, куда укажет мой государь. Либо — мучительная смерть. А после нее… — губы Меншикова искривились в жестокой усмешке, — после нее я прикажу зашить труп каждого защитника Хивы в свиные шкуры и зарыть в землю. Чтобы ни один из вас никогда не попал в свой Рай.

Сказав это, Меншиков отвернулся, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена, и тяжелым шагом направился вглубь лагеря, к своему шатру.

А юный посланник, потеряв дар речи, на ватных, непослушных ногах поплелся обратно к воротам обреченного города, неся за пазухой весть о скором конце света.