Глава 9

Хива

6 октябра 1725 год

Надир-хан явно хотел разойтись миром. Но миром, купленным за звонкую монету, а не оплаченным кровью. Ему описали того, кто привел войско под стены Хивы. Мол, продажный, откупиться — самое то. Ну и попробовать сделать то, что уже получилось: обманом истребить пришлых. И тогда ханство вновь уважать станут.

Ведь могли быть поползновения на Хиву от соседей. Однако та выходка, когда хан смог разобраться с экспедиционным отрядом Бековича, сильно подняла авторитет ханства.

Слухи в Каракумах летели быстрее боевых стрел. Вести о том, что Белый царь Севера одним страшным, размашистым ударом сокрушил Крымское ханство, уже пропитали дворцы Хивы липкой тревогой. И не только Хивы. Вся степь была в задумчивости, а что будет дальше, не пришел ли новый хозяин. И то, что русские обосновали завоевание Крыма, как окончание борьбы за наследство Западного Улуса, Большой Орды, тоже не прошло мимо.

Нельзя сказать, что Надир-хан впал в панику. Нет, за годы абсолютной власти он оброс непробиваемым панцирем самоуверенности. В конце концов, расплата за прошлые преступления — за вероломно вырезанный русский отряд князя Бековича — так и не настигла Хиву. Казалось, так будет всегда.

Но теперь у ворот стоял светлейший князь Меншиков. Надир-хан прекрасно знал, кто это такой. Он был уверен: с этим алчным, прожженным сподвижником Северного царя можно договориться. Вопрос стоял лишь в цене — сколько именно пудов бухарского золота и персидского серебра придется отсыпать, чтобы насытить утробу этого продажного, но дьявольски умного полководца.

— О Великий Хан, нам нужно дать бой, — горячо шептали правителю в правое ухо беки-ястребы, в основом из молодых. — Они привели с собой горстку. Не больше десяти тысяч сабель. Пустыня выпила их силы, они измотаны! Нужно только ударить.

— О Свет Хивы, это совсем другая армия, — осторожно, с поклоном, вливали в левое ухо свою правду старые мудрые беки. — У них мало людей, но у них пушки нового строя. Да, на наших стенах тоже стоят двенадцать медных орудий, но у нас в подвалах почти нет пороха. Мы не готовились к большой осаде! Давай откупимся, выиграем время. Через десять лет мы встретим их иначе. Поднимется Персия, она всегда подымается, ну не станет же она вассалом султана, обязательно вступит в игру Исфахан, а если нет — сюда придут османы, янычары султана станут нашими союзниками!

Но у Надир-хана была одна опасная черта характера. Свойство истинно восточного владыки: даже понимая правоту советников, он из гордости никогда не поступал в точности так, как ему указывали. Его властное эго требовало перекроить любой совет под себя.

— Мы дадим им бой, — голос хана эхом отразился от изразцовых сводов тронного зала, повергнув диван в оцепенение. — Но по моим правилам. Под стенами стоят двадцать пять тысяч моих всадников. В самой Хиве еще пять тысяч пешей гвардии. Выкатить орудия на стены! И пусть Меншиков увидит наши мушкетные полки. Не стрельнут, ну и ладно, но они у нас есть. Покажите русскому князю, что у нас тоже есть отряды, изрыгающие огонь. Из их же, русских пищалей, снятых с трупов много лет назад!

Беки растерянно переглянулись.

— Повелитель… — осмелился подать голос старший тысяцкий. — Так мы идем проливать кровь? Или мы лишь пугаем урусов лязгом оружия, чтобы сесть за ковры переговоров?

Губы Надир-хана изогнулись в хищной, волчьей усмешке.

— А какие могут быть торги, если не окропить песок кровью? Разве невольничьи рынки Ургенча уже переполнены? Пусть эти русские и те степные псы, что притащились вместе с ними, сначала станут нашими рабами. Мы ударим, возьмем полон, а уже потом — будем говорить.

— Как так? — не поняли все, но отважился уточнить лишь военачальник Вали-Ахмед. — Зачем же говорить с рабами?

— Ну или иначе… повоюем, покажем силу, поговорим, разобьем… разобьем, — словно бы отмахнулся от своего военачальника хан.

С того самого дня, как дозорные донесли, что русские колонны пересекли границы — выжили, не сдохли от жажды, несмотря на то что купленные проводники сутками кружили их по мертвым пескам, — хан начал улыбаться. Он улыбался часто, широко, не к месту. Его свита, не понимая причин такого странного веселья, на всякий случай стала вторить владыке: придворные скалили зубы, неестественно смеялись, демонстрируя восторг.

Но никто из них не догадывался, что за этой застывшей маской веселья Надир-хан прятал холодный, сковывающий нутро ужас.

Его советники то ли гнали от себя эти мысли, то ли боялись озвучить их вслух, но геополитическая петля вокруг Хивы уже затягивалась. Приход Меншикова означал конец прежнего мира. Русские пришли, и, судя по их стальной поступи, уходить они не собирались.

Хан понимал страшную вещь: даже если он сейчас бросит все силы и чудом разобьет корпус Меншикова в локальной стычке, это станет концом. Хрупкая система сдержек и противовесов, державшая Среднюю Азию от большой резни, рухнет. Ощутив, что Хива истекла кровью в бою с урусами, соседняя Бухара тут же воспрянет духом и уже завтра ударит в спину. А на севере словно голодные волки уже насторожили уши казахские ханы. И Абулхаир из Младшего жуза, и Самеке из Среднего — оба спали и видели, как бы растерзать ослабевшую Хиву на куски.

Ситуация усугублялась еще одной, тщательно скрываемой тайной. Кровавая демография Хивинского ханства была такова, что невольников в нем скопилось едва ли не больше, чем свободных подданных хана. Если в самой столице по улицам бродили толпы рабов славянской наружности, плененные армяне и грузины, то в отдаленных городах, куда чужеземные купцы заглядывали редко, хватало и других невольников.

В рабские колодки заковывали всех подряд, в том числе и братьев-мусульман, единоверцев из соседних земель. Немало было бухарцев. Это была гигантская пороховая бочка. И Меншиков уже поднес к ней горящий фитиль.

— Прочти мне еще раз, что пишет этот урусский шакал в тех письмах, что рассылаются всем моим соседям и подданным моим, — глухо потребовал хан.

Слушать эти слова было физически тошно, словно глотать толченое стекло, но правитель заставлял себя. Он лихорадочно искал выход из сжимающегося капкана.

Писец, вжав голову в худые плечи и дрожа мелкой дрожью, низко поклонился. В его руках шелестел плотный лист бумаги — одна из тех сотен прокламаций, что исправно ложились на ханский ковер уже несколько недель.

— «…Сей лживый владыка не смотрит на то, единоверец у него в неволе или иноверец, — срывающимся голосом читал писец. — Он жаждет лишь унижать и грабить даже братьев по вере. Встаньте, народ вольный! Сбросьте цепи, бейте хивинских шайтанов!»

— О Великий, неужто тебе доставляет удовольствие раз за разом глотать этот яд? — не выдержал стоявший у мраморной колонны бек Вали-Ахмед, командующий ханской конницей. — Зачем ты слушаешь лай неверной собаки?

Хан резко подался вперед. Лицо его потемнело от прилившей крови.

— А тебе, Вали-Ахмед, лишь бы стрелы по степи пускать! — сорвался на крик правитель, теряя драгоценное самообладание. — Твой умишко не способен понять: война теперь идет не только на поле брани! Она идет в умах! В умах наших рабов и дехкан!

Казалось, этот проклятый Меншиков притащил с собой через мертвые пески не только артиллерию, но и целую армию писарей с походными типографиями. Подметные письма разлетались как саранча по ветру, сея смуту не только в Хиве, но и в Бухаре, и в кочевьях казахов.

— Иди, Вали-Ахмед! И без головы этого уруса не возвращайся! — в бешенстве ревел хан, указывая перстнем на двери. — Я дал тебе отборные тумены, а сюда приползла измотанная горстка северных оборванцев! А ты уже готов загнать коня, убегая от их теней⁈

Бек скрипнул зубами. В его глазах полыхнул непокорный огонь. Он поклонился — но едва заметно, не так низко, как требовал древний этикет. И, не сделав положенных семи шагов спиной назад, почти сразу развернулся, подметая ковры полами халата, и тяжело зашагал к выходу.

Невиданная дерзость. Хан проводил широкую спину военачальника взглядом, чувствуя, как под ребрами ворочается липкий страх. Вали-Ахмед — не первый и не последний, кто позволит себе подобный демарш. Здесь, в раскаленном котле Средней Азии, на стыке цивилизаций, признавали лишь одно божество — Силу. Ум, хитрость и богатство шли следом. Если железная хватка ослабла, назовись ты хоть Царем Царей, хоть самим Императором Вселенной — уважения не прибавится. Стая разорвет слабого вожака.

Впрочем, законы власти пахнут кровью везде одинаково.

* * *

Александр Данилович Меншиков ждал.

Единственным изъяном в его безупречной диспозиции оказался дождь. Аномальный, тяжелый, выматывающий душу ливень превратил сухую землю в чавкающую жижу. Но ведь это скорее даже на пользу. Русское войско только на четверть конное, а вот хивинцы поголовно всадники. Кавалерия в такой грязи… Конная атака обессмыслена.

Тем не менее, русский лагерь обустраивался со страшной, неумолимой эффективностью. В короткие окна между ливнями вокруг ставок выросли сотни небольших глинобитных укрытий и бараков. И строили их отнюдь не солдаты — Меншиков, не моргнув глазом, согнал на земляные работы местное население из окрестных кишлаков.

Стройка шла даже сейчас, под секущим дождем. Месить и класть глину в лужах казалось делом невозможным. Но разве светлейшего когда-нибудь волновало слово «невозможно»? Узнав, что в зинданах у некоторых хивинских баев томятся православные невольники, Меншиков пришел в ярость и без суда вздернул виновных на виселицах. Кровавая, показательная расправа возымела мгновенное действие. Под страхом такой же смерти хивинцы голыми руками творили чудеса, опровергая законы физики и возводя стены под проливным дождем.

Светлейший князь берег своих. Он не давал надрывать спины ни бывшим гвардейцам, ни сводным отрядам «охотников»-добровольцев. И хотя русские мужики, собираясь в поход, предусмотрительно набрали с собой не только плотницких топоров, но и добротных кованых лопат, Меншиков запретил им марать руки.

Солдаты чистили замки мушкетов, берегли порох, вели разведку, имитировали атаки, ну и отдыхали. Грязную работу в империи Меншикова всегда делали те, кто ее проиграл.

Глину под проливным дождем месили бывшие рабовладельцы. Гордые баи и надменные мурзы теперь по колено в грязи возводили стены для русского лагеря. Александр Данилович считал это высшей формой справедливости. Как и то, что по окончании работ большинство из них непременно отправится к праотцам.

Пальцы светлейшего так и чесались отдать приказ — вырезать под корень всех, в чьих зинданах и кочевьях были найдены изможденные русские невольники. Но близился час переговоров. Нужно было говорить. Меншиков прекрасно знал правило большой политики: когда проливаются реки крови, дипломатия замолкает, и начинается резня до последнего вздоха. Пока же кровь лилась по капле, оставляя пространство для торга.

Тем временем армия Надир-хана уже вторые сутки стояла под проливным дождем у главных ворот столицы. Кони вязли в раскисшей земле, люди коченели и теряли волю. А Меншиков, словно издеваясь, приказал своим сотням постоянно имитировать атаки. Русские драгуны и союзная степная конница раз за разом с гиком вылетали из пелены дождя, неслись на позиции хивинцев, заставляя тех в панике хвататься за отсыревшие фитили мушкетов, — и в последний момент осаживали коней, разворачиваясь обратно.

Учитывая, что грязную работу в лагере делали пленные, эти ложные атаки стали для отдохнувших русских солдат единственной забавой. Развлечением, позволяющим выпустить пар. Особенно после того, как Меншиков железной рукой пресек в лагере любое насилие и мародерство.

И нет, светлейший князь не превратился в гуманиста. Просто он, как никто другой, знал: вседозволенность и вакханалия разлагают армию быстрее чумы. За мародерство теперь вешали. Впрочем, на самого главнокомандующего эти строгие правила не распространялись — свой личный, буквально на днях собранный из самых красивых пленниц гарем Александр Данилович распускать не собирался.

— Едут! Переговорщики едут! — раздался хриплый крик дозорного со смотровой вышки, сколоченной из драгоценного в этих краях саксаула.

Меншиков резко отвернулся от входа в шатер. В глазах его вспыхнул азарт хищника. — Давай ко мне камзол! Тот, расшитый золотом! — бросил он верному слуге. — Ваша Светлость, так может, и штиблеты с серебряными пряжками? Да треуголку с диковинным плюмажем? — с полуслова понял господина слуга.

Он знал: сейчас князь будет ломать азиатскую спесь. А для этого нужно ударить по их глазам роскошью, показать, что перед ними не оборванный походный атаман, а владыка Севера.

Не прошло и часа, как Александр Данилович Меншиков выехал навстречу хивинской делегации. Он восседал на великолепном золотистом ахалтекинце — коне куда более чистых кровей и ослепительной стати, чем те, на которых прибыли послы хана. Одно это уже было унижением.

Меншиков смотрел на закутанных в мокрые халаты переговорщиков с высоты седла, источая абсолютное, ледяное презрение. Он умел вести переговоры с позиции силы.

Трудно было поверить, что этот властный, одетый в золото исполин, от одного взгляда которого сейчас дрожала Средняя Азия, когда-то выбился из самых низов — то ли торговец пирогами с зайчатиной, то ли захудалый смоленский шляхтич «Алексашка».

Он прошел с Петром Великим сквозь огонь и воду, делил с ним ложе и поле боя, обладая умом невероятной глубины и прозорливости. Но безграничная жадность, воровство и желание вечно держать руки в государственной казне погубили его. Именно это толкнуло Меншикова на ту самую попытку государственного переворота. И он бы забрал трон… если бы каким-то чудом император Петр не выжил, восстав с одра болезни словно карающий ангел.

Теперь светлейший строил свою империю здесь, в песках.

— Мы готовы дать тебе много золота и отборного серебра. И, если пожелаешь, самых красивых женщин Хивы, — осторожно начал главный переговорщик хана, стараясь не смотреть в колючие глаза русского князя.

Меншиков внезапно побагровел. Он натянул поводья, заставив ахалтекинца угрожающе всхрапнуть.

— Ты пришел сюда оскорблять меня⁈ — громовым голосом рявкнул Александр Данилович, сжав рукоять палаша. — Обиды мне чинить вздумал, собака⁈

— В чем же… в чем я тебя обидел, светлый князь? — опешил хивинец.

Он растерянно переглянулся с двумя другими послами. В их глазах читался первобытный ужас. Они не понимали, где совершили ошибку.

— А ты сказал, что женщины мне уже не нужны! — Меншиков подался вперед в седле, нависая над послами. — Что⁈ Думаешь, я стар⁈ Думаешь, я не муж⁈ Считаешь, что я не уложу в постель десяток-другой ваших дочерей⁈

Это было уже прямое, грязное, несмываемое оскорбление. Но уже со стороны Меншикова. Он намеренно топтал их восточную гордость в грязь, упоминая не наложниц-рабынь, а дочерей.

Однако переговорщикам деваться было некуда. Сглотнув желчь, они молчали. Если они сейчас развернут коней, все будет кончено. Надир-хан не просто снимет с них головы — он сварит их в кипятке за то, что они даже не попытались подкупить этого страшного уруса и заставить его уйти от стен столицы.

Посланник сглотнул. Тяжело, с хрустом, проглотил это грязное, бьющее наотмашь оскорбление. Для Меншикова, великолепного чтеца человеческих душ, этот судорожный глоток стал ярчайшим сигналом: у врага нет ни капли веры в победу. Хива боится. А значит, пружину можно сжимать дальше, ломая кости.

— Во-первых, — голос светлейшего вдруг стал обманчиво вкрадчивым, — я желаю преломить хлеб с твоим ханом. По вашим же древним степным законам: если гость пришел в дом, вы обязаны накрыть дастархан, а уж потом спрашивать о делах. Но прежде чем я вообще соглашусь на встречу с Надир-ханом, я ставлю условие.

Меншиков подался вперед, сжав луку седла.

— Я требую, чтобы вы отпустили всех до единого православных рабов, что гниют в Хиве. Всех русских солдат, казаков и мастеровых. И тех, кого вы пытками заставили принять ислам — тоже. И не только живых! Вы вернете мне убитых. Загубленных в неволе. Без этого я не смею вернуться к своему Императору.

Он знал правило: требовать невыполнимого, чтобы получить нужное.

— Да как же мы сможем отдать тебе мертвых, князь⁈ — ахнул посол, побледнев как полотно. — Выкопайте их! — рубленым, не терпящим возражений тоном припечатал Меншиков.

Посол так дернулся, что едва не вылетел из седла, резко рванув поводья. Его конь тревожно заржал, закружившись в веере грязных брызг.

— Но это… это безумие, это невозможно…

— Тогда, — прищурился светлейший, — ты выплатишь мне виру. Кровные деньги золотом за каждого убиенного. А кроме этого — отпустишь всех рабов, захваченных вами в соседней Бухаре.

Посланник замер. Склонившись, он тихо, чтобы не услышал толмач русского князя, зашептался с двумя другими мурзами.

— Все ли это условия, посланник Северного царя? — наконец нехотя, сквозь зубы выдавил он.

— Куда там! — Меншиков расхохотался, хлопнув себя по расшитой груди. — А мой интерес⁈ Дайте мне чистого золота столько, сколько вешу я сам. Вместе с моим конем! Иначе в чем моя корысть в этой грязи мокнуть?

Посол поднял на русского исполина тяжелый, обреченный взгляд. Как ни чудовищны, как ни унизительны были эти условия, в уме опытный царедворец понимал: они оставляют ханству жизнь. Да, экономика Хивы, державшаяся на рабском труде, рухнет, если отдать всех славян. Казна опустеет от выплаты виры и выкупа весом с тяжелого ахалтекинца. Но альтернатива была страшнее.

Если Меншиков даже не возьмет штурмом саму столицу (на что посол истово надеялся), он пустит по ветру все богатые кочевья и малые города. Разорит оазисы так, что государство обратится в прах. И тогда стервятники-соседи не преминут разорвать обескровленную Хиву на куски.

— Прежде чем заговорят наши воины, ответь мне, князь, — осторожно спросил посланник. — Зачем Северному царю бухарские рабы? Русские, я понимаю. Но бухарские?

— А мне нужны люди, — не моргнув глазом, солгал Меншиков. — Слыхал, поди, что мы одним махом очистили земли от Крымского хана? Дикое Поле теперь пустое. Надо же кем-то эти просторы заселять.

Это была ложь. Изящная, масштабная ложь истинного государственного мужа. На самом деле русский экспедиционный корпус должен был стоять у стен Хивы как минимум на месяц раньше. Но Александр Данилович свято помнил тайный завет Петра Алексеевича. Замысел Императора был куда шире, чем банальная месть за вырезанный десять лет назад отряд Бековича-Черкасского. Россия должна была стальным клином войти в Среднюю Азию, чтобы прочно давить на Персию, истекающую кровью в тяжелой войне против Османской империи.

И Меншиков потратил этот месяц не зря. За спиной у хивинского владыки он уже сплел смертельную дипломатическую паутину с бухарским эмиром Абулфейз-ханом. Правитель Бухары, хитрый лис, не стал открыто ввязываться в войну, резонно опасаясь, что крошечный русский отряд могут перебить в песках. Но он тайно собрал свои тумены и подвел их к самым границам Хивы. Эмир Абулфейз дал клятву: как только придут вести об успешных действиях Меншикова, бухарская конница тут же ударит в спину соседям.

А требование освободить бухарских невольников было для эмира условным сигналом: русский князь здесь, и он держит слово. Капкан захлопнулся.

Эмир Бухарский был так себе союзником. Но если дело выгорит, он готов был принести вассальную присягу русскому царю. Поэтому Меншиков не слишком тревожился и не торопил эмира, не принуждая его к активным действиям раньше срока.

С другой стороны, хоть вассальная клятва еще и не прозвучала, Александр Данилович решил: пора показать всей Азии, что русский Император умеет заботиться о тех, кто под его рукой. Вырвать из неволи не только русских, но и бухарцев — это жест сильный, царский. На Востоке такое уважают. Глядишь, после этого и другие правители Средней Азии потянутся в Петербург договариваться о покровительстве.

Тем более что прямо сейчас над всеми этими землями нависала черная, смертельная угроза — орды джунгар. А единства у среднеазиатских владык не было и в помине. Найдись сила, способная сжать их в единый стальной кулак, — и можно было бы не только разбить джунгар, но и гнать их вплоть до китайских границ и монгольских степей. И Меншиков намеревался стать этой силой.

Вернувшись в свою ставку, светлейший резко сбросил мокрый плащ. — Всем изготовиться к бою! Бить разрывными, как только эта свора дернется в нашу сторону! — с максимальной решимостью бросил он на ходу.

— Ваша Светлость, я так понимаю, переговоры не задались? — раздался спокойный голос из глубины шатра.

Это был Василий Татищев — обер-бергмейстер и представитель горнозаводского ведомства на Урале. Именно он привел к Хиве солидный отряд «охотников»-добровольцев, собрав лихих, проверенных людей по всему Уралу и части Сибири. Изначально Татищев планировал совершить карательный набег на киргиз-кайсаков, чтобы надолго отбить у них охоту грабить зауральские заводы.

Но, оценив масштаб грядущей кампании, рассудил иначе и присоединился к Меншикову уже готовым отрядом. Василий Никитич, человек умный и расчетливый, прекрасно понимал: грандиозный поход — это шанс выслужиться куда быстрее, чем перебирая бумаги в канцелярии. И, что еще важнее, — шанс получить железные преференции в своей откровенной, изматывающей войне с всемогущим кланом Демидовых.

Меншиков криво усмехнулся:

— Они думают, что поступили хитро. Считают, что перехитрили меня. Сперва выслушали мои условия, а теперь решили попробовать наш строй на зуб. Не выйдет у них смять нас — подползут обратно и скажут: мол, мы же согласны, князь, мы принимаем твои требования. Поэтому сейчас мы должны пустить им столько крови, чтобы мои условия были не просто выполнены, а перевыполнены!

Светлейший подошел к выходу из шатра и посмотрел сквозь серую пелену дождя на артиллерийскую батарею. Десять пушек были выдвинуты далеко вперед, их тяжелые жерла уже смотрели в сторону предполагаемого скопления вражеской конницы.

— Новыми государевыми разрывными снарядами бить будем, — процедил Меншиков, сжимая кулак до хруста костяшек. — Их у нас мало, берегли на крайний. Но сейчас самое время показать, какова наша истинная сила. Пускай содрогнутся!

Вскоре даже в глубине русского лагеря сквозь шум тяжелого ливня стали отчетливо слышны гортанные, многоголосые крики. Защитники Хивы выстраивались в боевые порядки у городских стен. Враг явно намеревался всей своей огромной конной лавой просто взять и смахнуть русских в степь.

Назвать это классической осадой было нельзя. Восьмитысячным корпусом невозможно взять в кольцо огромный город, тем более когда хивинский гарнизон насчитывал больше двадцати тысяч сабель. Поэтому Александр Данилович стянул практически все свои силы в один плотный, ощетинившийся железом кулак напротив Главных врат.

За время дождей русские позиции превратились в неприступную крепость. Они были окружены множеством препятствий: глубокими волчьими ямами, непролазным частоколом, насыпными редутами и гуляй-городами из перевернутых телег, из-за которых сейчас мрачно смотрели в степь дула солдатских мушкетов. Ловушка была готова захлопнуться.