Глава 8

Петербург

1 октября 1725 года

Первое историческое заседание Академии наук я открывал лично. В Летнем дворце яблоку негде было упасть от напудренных париков и расшитых камзолов. Русские чиновники уже почти полностью отказались от париков, или собираются это делать, когда волосы чуть отрастут, а то многие на бритые головы носили парики. Так что скоро иностранца и русского уже по этому принципу можно будет отличить.

Поставили стулья, а не скамьи, сделали небольшую кафедру, чтобы возвышаться. Поставили президиум, посадили академиков. Вот… и я тут, среди них затесался. Хотя уверен, что моих знаний хватит, чтобы считаться академиком. Не честных, сложенных из опыта и кропотливой работы многих поколений ученых. Но я теперь император, а это не о честности, не о совести к кому-то абстрактному — это об эффективности и о заботе о реальных, ныне живущих, людях.

Вдоль стен выстроились писари, у каждого своя парта. Они без устали скрипели перьями, причем фиксировали не только мои слова. После проведенной с некоторыми из них беседы о том, что такое настоящий художественный и репортажный стиль, они старательно описывали в протоколах саму обстановку, детали интерьера и даже пытались передавать эмоции людей, собравшихся в тронном зале.

Я требовал живые статьи, чтобы их читали, как книги, малые рассказы. Так информация лучше запоминается, укладывается в сознании людей, большинство из которых не образованные вовсе, или «чему-нибудь и как-нибудь».

Но теперь-то мы будем учить основательно, хотя бы по нынешним временам, качественно. Не зря же тут собрались академики и будущая профессура Петербургского университета.

— Русская наука должна быть исключительно прикладной! — громко заявил я, оглядывая аудиторию. — Что означает сие требование, вам сейчас подробно переведут толмачи, но я поясню суть. Наука обязана служить на пользу государства. С одной стороны, любые открытия в механике, в химии, в металлургии и иных дисциплинах должны немедленно идти на мануфактуры и заводы, дабы ковать военную и экономическую мощь нашей державы, нашего Отечества.

Я выдержал паузу, вглядываясь в лица приглашенных иностранных светил.

— С другой же стороны, нам жизненно необходима история. История державности русской! Славная, великая история, идущая от наших корней, а не от немцев каких-нибудь заезжих, пытающихся доказать, будто мы сами управлять собой не могли. Мы должны искать и находить то, в чем были поистине велики наши предки. И кто напишет сие — русский ли человек, немец ли, француз — мне без разницы. Если труд будет честным и государству полезным, мы и деньгами щедро осыплем, и почестями не обделим. Главное — службу свою выполнять так, как должно.

Я еще раз тяжелым, цепким взглядом оглядел именитую профессуру и свежеиспеченных академиков, прибывших в Петербург со всей Европы.

Я не питал иллюзий. Я прекрасно понимал, что они приехали сюда отнюдь не для того, чтобы на славу работать ради возвеличивания неведомой им России. Они прибыли, чтобы получить легкие, шальные деньги. Кто-то клюнул на обещанные безграничные возможности и великолепно оснащенные лаборатории. Они мечтали о сытой, спокойной жизни, где никто не будет их дергать, а они смогут неспешно философствовать, выдавать абстрактные научные трактаты и тщеславно публиковаться в Европах за русский счет.

Но их ждало жестокое разочарование. Здесь им придется пахать на империю.

— В самом скором времени будет учрежден «Вестник Академии наук», — продолжил я, чеканя слова, чтобы переводчики успевали доносить смысл до иностранных умов. — Каждый из вас вменяется в обязанность минимум два раза в год публиковать в нем обстоятельную научную статью. Вы будете подробно описывать, чем именно занимаетесь и какие практические открытия были вами сделаны. Кроме того, когда откроется университет, каждый из вас будет нагружен профессорской работой и чтением лекций. Так что сидеть без дела, потягивая вино за казенный счет, здесь никому не придется.

Я выдержал театральную паузу и сменил тон на более мягкий, коммерческий:

— Но за реальные труды ваши к вам потекут и реальные деньги. Я ввожу правило: если чье-то техническое или химическое открытие будет внедрено в производство, то его создатель получит законную долю с прибылей этого предприятия. А это колоссальные деньги, господа! Столько, что вы в одночасье сможете стать богатейшими людьми Европы. От вас требуется лишь одно: изобретайте то, что реально поможет российским заводам, фабрикам и мануфактурам.

Последние слова о том, что здесь можно легально и очень много заработать, заметно оживили чопорную аудиторию. В глазах некоторых ученых мужей блеснул неподдельный интерес. Но нельзя сказать, что это в корне поменяло их изначальное отношение к делу — слишком уж прагматичным и приземленным казался им мой подход.

— Прошу великодушно простить, Ваше Величество, но как же тогда быть с науками о природе? — вдруг раздался звонкий, с легким немецким акцентом голос. — О растениях, о животных? Ведь их законы приложить к мануфактурному или заводскому производству напрямую нельзя!

Это высказался Иоганн Христиан Буксбаум. Сравнительно молодой медик и ботаник, не так давно приглашенный в Россию и уже успевший доказать свою полезность в Персидском походе. По-хорошему дерзкий, уверенный в себе. Впрочем, именно таким, с горящим взором и въевшимся в пальцы соком диковинных трав, и должен быть первый ботаник учреждаемой Академии наук. Настоящий ученый-естествоиспытатель, готовый ради редкого мха лезть в любую чащу.

Я бы пригласил еще и Карла Линнея, но, как оказалось, он еще и не в курсе того, что станет одним из знаменитейших ученых нынешнего столетия. Жаль… Наши отношения со Швецией вряд ли могут быть в будущем столь доброжелательными, чтобы шведы приезжали в Петербург в университет.

— Резонный вопрос, господин Буксбаум, — благосклонно кивнул я. — Ну, допустим, если говорить о травах, то исследовать их надлежит не токмо ради праздного любопытства, но для нужд фармакологии и Аптекарского приказа, дабы было чем лечить армию и народ. Но, как я уже говорил ранее, подробное описание природных богатств, рудных жил и красот нашей необъятной империи будет щедро оплачиваться из казны отдельной строкой. Нам нужны масштабные, подробные экспедиции, подобные той, в которой вы изволили собирать гербарии в Малой Азии. Земли наши не изведаны, и кто знает, какие полезные злаки, лечебные коренья и диковины кроются в Сибири да на восточных рубежах. Дерзайте, казна вас поддержит.

Глядя на лица ученых, я прекрасно понимал, что уже завтра кое-кто из этой блестящей плеяды начнет паковать чемоданы, чтобы сбежать обратно в уютную Европу. Тот же Леонард Эйлер, величайший математик, которого я меньше всего хотел бы отпускать из Петербурга, еще два дня назад смотрел на столицу России глазами, полными скепсиса, сомнения и откровенного неудовольствия. И скрывать свое разочарование моими утилитарными порядками он явно не был намерен.

Ну что ж. Если мы лишимся кого-то из них, даже если это будет сам гениальный Эйлер, не думаю, что империя от этого смертельно пострадает. В моей прошлой реальности тот же Эйлер годами формально числился русским академиком, исправно получал солидное жалованье из казны Российской империи, но при этом преспокойно жил и работал в Берлине, принося славу прусскому королю.

Впрочем…

— Это не учебные пособия, это… шедевр, — говорил Эйлер при нашей встрече.

Я дал ему учебник за первый курс, предназначенный Славяно-Греко-Латинской академии. Составлял я его сам, из собственного разумения. Что-то, но математику я знал хорошо, было бы сложно в моей профессии не знать. Проблема была, чтобы структурировать… Но с этим справился. Начал составлять, как в голову полезли образы тех учебников, по которым я учился. Потом только нужно было узнать, а знакома ли, например, теорема Виета нынешнему поколению. Да… Как и немало чего. А логарифмы я не стал пока трогать, даже тригонометрию еще не беспокоил. Но все в будущем.

Ученые зашептались. Я давал возможность высказаться, поделиться впечатлением. Нет, не праздно просиживать штаны они тут будут за казенный счет. Только прикладная наука. Фундаментальные же открытия можно распределять между учеными, исподволь.

Кому-то намекнуть… Мол, откуда берется электричество? Молния, статическое? А может вот потому? И вот так можно «собирать» электричество… Или: «А что будет, если накачать большой шар? Взлетит же человек?».

Для чего нам нужен такой прагматичный подход? Только лишь для того, чтобы пускать пыль в глаза и поддерживать эфемерный имидж Петербурга как одного из просвещенных центров Европы? В этом, конечно, есть свой политический смысл, но это слишком мелко, чтобы бездумно транжирить на это казенные средства, когда стране нужны пушки, сталь и новые мануфактуры.

В тронном зале повисло гробовое молчание. Все собравшиеся переваривали услышанное. Ожидаемая ими манна небесная и безусловный золотой дождь из рук русского царя на них так и не пролились.

Хотя грех им жаловаться. Но и без крыши над головой не оставили, и денег дали, на паек, далеко не скромный, поставили. А еще прямо сейчас ударными темпами строились добротные, просторные коттеджи для академиков. Пока это место на Охте считается пригородом Петербурга, но город растет так стремительно, что скоро Охта станет чуть ли не новым центром столицы.

Туда, повыше, мы и смещаем основное каменное строительство. Судя по всему, полностью избежать катастрофических затоплений Северной Пальмиры в этой эпохе не получится. Но минимизировать ущерб от наводнений, особенно самых злостных, мы обязаны.

К моему огромному сожалению, как наш главный инженер Миних ни бился с чертежами, как ни ломал голову над тем, чтобы выстроить, создать проект, надежных защитных дамб в устье Невы — в ближайшее время осуществить этот циклопический проект не выйдет. Не с нынешним уровнем развития механики и гидравлики. Помнится мне из прошлой жизни, что колоссальная дамба, которая окончательно закрыла Петербург от нагонной балтийской волны и не дала стихии развернуться, была достроена лишь в нулевых годах двадцать первого века…

Отогнав несвоевременные мысли о далеком будущем, я еще раз тяжелым, но ободряющим взглядом окинул всех присутствующих в зале академиков и едва заметно улыбнулся. Игра началась.

— У России щедрая душа, господа, — веско подытожил я. — Но мы щедры лишь к тем, кто поистине работает на благо нашей империи. Если кто-то из вас разочарован моими условиями и хочет уехать прямо сейчас — мы никого силком не держим. Вернете, разумеется, те подъемные деньги, что уже получили по прибытии в Петербург, и в остальном вы абсолютно вольны возвращаться в свои Европы. Но предупреждаю: как только вы подпишете контракты на государеву службу, где будут жестко прописаны ваши обязанности, кои вы должны будете исполнять неукоснительно — пути назад уже не будет, пока не истечет полный пятилетний срок. Выбор за вами.

Сказав это, я тяжело поднялся с кресла и, не оглядываясь, покинул тронный зал, удаляясь в свой рабочий кабинет. Пусть думают. Дальше с ними должен был говорить Остерман. Мы заранее оговорили с Андреем Ивановичем, какие именно финансовые «пряники» и карьерные «плюшки» он пообещает этим ученым мужам в кулуарах, искусно играя роль доброго вельможи при суровом царе.

Я же свою главную задачу на сегодня выполнил: озвучил сам фундамент, на котором отныне будет строиться вся русская наука.

Она обязана быть прикладной! А если нет — ну и зачем нам, спрашивается, такая наука, бездонно сосущая золото из казны ради отвлеченных философских бесед?

Тем более что у меня в рукаве спрятан один колоссальный, невидимый никому козырь. В моей голове, из прошлой жизни, осталось столько обрывков школьной программы, университетских знаний и просто научно-популярных фактов, что фундаментальные открытия в России могут теперь совершаться один за другим, хоть каждый год. А то и чаще! И это будут такие прорывные вещи, которые полностью перевернут многие устоявшиеся понятия в физике, механике или химии.

На самый крайний случай, если уж намеками не выйдет… Да, пусть я сам ни разу не физик-теоретик и уж тем более не химик. Но неужели я, опираясь на память человека двадцать первого века, не смогу своими словами сформулировать для них закон сохранения массы и энергии? Или закон Ома для электрической цепи? А основы аэродинамики, принципы работы паровой машины, законы термодинамики — да мало ли еще открытий, которым в текущей реальности суждено быть сделанными лишь в конце восемнадцатого или даже в девятнадцатом веке?

Мне совершенно не нужно помнить всё досконально, с безупречным математическим аппаратом и сложными формулами. Моя задача — задать верный вектор, обозначить базовые принципы и указать, где именно нужно копать. А для черновой работы у меня теперь есть целая Академия — первоклассные исполнители, светлые, гениальные головы. Они смогут запереться в своих великолепно обставленных лабораториях и с помощью серий опытов методично доказать то, что я им как бы «случайно» подскажу на аудиенции.

А ведь в науке знать наверняка, что некое явление возможно, что это абсолютная истина и нужно лишь найти к ней теоретическое обоснование — это уже больше чем половина гениального открытия!

Так что русской науке однозначно быть и процветать. Но главное, чтобы она не пылилась в кабинетах, а с первых же дней начала работать как часы, немедленно внедряя всё новые и новые способы производства на сталелитейных, оружейных и ткацких мануфактурах империи.

* * *

Хивинское ханство.

5 октября 1725 года.

Солнце над пустыней Каракумы никак не любило людей. Днем оно палило так, словно хотело выжечь из людей не только влагу, но и саму душу. А вечером вдруг подступал такой холод, что невольно вспоминались русские трескучие морозы. Но они были свои, родные. Тут все было чужим.

Песок скрипел на зубах, забивался под воротники суконных мундиров, натирал до кровавых мозолей. Но они шли. У них не было вариантов, как поступить иначе.

— Давай, не робей! — выкрикивал он, тот, чья власть недавно, чуть больше чем полгода назад казалась незыблемой, вечной, пока только он живет.

Светлейший князь, но с приставкой «бывший», Александр Данилович Меншиков, он же бывший генерал-губернатор, бывший первый вельможа империи… во всем бывший, кроме как, что ныне — изгнанник. Он ехал во главе колонны на высоком туркменском ахалтекинце.

— Братцы, еще немного… — подбадривал Меншиков.

Он вспомнил… вдруг вернулась та память, как он шел в бой с именем государя, как не щадил себя. Нынче возраст уже не тот, но вспомнил… И не собирался отступать.

«Меншиков еще покажет, что не зря щи золотой ложкой черпал,» — подбадривал он себя в перерывах между тем, как мотивировал своих офицеров и солдат.

От его роскошных, расшитых золотом бархатных камзолов не осталось и следа. Сейчас на нем был простой, выгоревший на солнце до белизны офицерский сюртук, лицо обветрилось и потемнело, став похожим на старую медь, а в глазах горел холодный, лихорадочный огонь.

Да и все воинство точно не походило на тех красавцев, одетых в новые мундиры, преображенцев и других гвардейцев и не только их. Теперь могло быть стыдно за такой внешний вид. А вот за внутреннее наполнение, нисколько.

— Помните письмо государя нашего! — кричал Меншиков и его слова передавали дальше.

Все слышали о письме. Даже те, кому оно напрямую не предназначалось, тоже слышали. И отряды башкир, и охотники, считай ополчение Тобольска, Уфы, и яицкие казаки. Восемь тысяч солдат и других вооруженных людей знали…

«Прощение всем за подвиги их. Императорская милость за свершения…» — как мантру постоянно повторял в голове Александр Данилович строки из письма.

Он вспоминал тот день в Петербурге. Холодный взгляд государя. Тяжелые слова, падающие как камни: «Воровал ты, Алексашка, без меры. Гордыня твоя небес достигла. По всем законам — на плаху тебе дорога, или в снега, в Березов. Но дам я тебе один шанс искупить вину кровью. Не своей. Вспомни Бековича-Черкасского, которого хивинцы десять лет назад извели. Пойдешь в Хиву. Вернешь долг. И пока не принесешь мне ключи от города и голову хана — в Россию не возвращайся».

И не только эта задача стояла перед Меншиковым. Ему чуть ли не с нуля нужно было заняться укреплением русского присутствия в регионе и дальше, на Восток, к Китаю. Задачи не на один год. Но чтобы вернуть хоть часть своего положения при дворе, Меншиков был готов на такие свершения.

Государь ударил его по самому больному — по самолюбию, но одновременно дал в руки армию: пять тысяч отборных регулярных солдат, драгун, да три тысячи яицких и сибирских казаков.

Десять лет назад князь Александр Бекович-Черкасский пошел в эти пески и сгинул. Хивинский хан Ширгази принял его с почетом, поклялся на Коране в вечной дружбе, уговорил ради удобства прокорма разделить русский отряд на пять частей… а ночью вырезал всех до единого. С самого Бековича сняли кожу и натянули на боевой барабан.

Меншиков усмехнулся пересохшими, потрескавшимися губами.

— Я тебе не Черкасский, зверь азиатский, — прохрипел Александр Данилович, вглядываясь в дрожащее от зноя марево горизонта. — Я тебе такой барабан устрою, что вся степь до самого Ирана содрогнется. Государь поймет, что я еще чего-то стою.

Несмотря на то, что поход был почти что спонтанным, к нему успели подготовиться. Под сотню колодезников были в войске Меншикова, бочки с водой везли. У каждого были бурдюки с водой и много вяленного мяса. А в Малом Жусе, в целом союзном к России, были куплены верблюды. Благо в деньгах стеснения не имелось.

Дисциплину Светлейший установил поистине железную, звериную. За глоток воды без приказа — расстрел на месте. За сон на карауле — битье шпицрутенами до смерти. За попытку бросить амуницию в песках — виселица. Солдаты боялись его больше, чем жажды, скорпионов и хивинской конницы вместе взятых. Но они шли вперед и не теряли строя. Через пустыню двигалась не толпа обреченных, а ощетинившаяся штыками стальная машина империи.

Попытки остановить такую силищу, по местным меркам, так и огромную, были. Нет, хивинский хан имел численно большее войско. Вот только противопоставить европейской ружейной тактике, как и артиллерии, ничего не мог. Комариные укусы были, но стоило какому отряду хивинцев решить, что они-таки смогут серьезно пощипать русских, так улепетывали ощипанными петухами уже через полчаса боя.

И вот награда: впереди сады, каналы и глинобитные стены. Хива.