Глава 16

Петербург.

Январь 1726 года.

— Так, Борька, прекращай тут слюни с соплями разводить. Жду тебя с докладом по формированию корпуса, — жестко отчеканил я, не давая ему опомниться. — Будем считать, что это я тебя к себе вызвал, а не ты самовольно покинул расположение. Но заруби на носу: если через десять минут тебя не будет в моем кабинете с бумагами, объявлю дезертиром и отдам под суд.

Я резко развернулся на каблуках, чтобы уйти. При этом мне стоило огромных усилий подавить отцовский порыв: подойти, крепко обнять дочь, сказать ей нужные, теплые слова, погладить по золотым волосам. И вот как, скажите на милость, после этого не ревновать и не злиться на собственного зятя, который безраздельно перетягивает всё внимание Елизаветы на себя?

Вернувшись в кабинет, я первое время буквально не мог найти себе места. Мерил шагами паркет, заложив руки за спину. Маша сейчас принимала первые достроенные корпуса университета. Наташка — та, которая великая княжна Наталья Алексеевна — вместе со своим младшим братцем отправилась на конную прогулку в компании Антиоха Кантемира…

К слову о Кантемире. У меня в последнее время складывалось стойкое, подспудное подозрение, что моя тринадцатилетняя внучка испытывает к этому молодому, блестяще образованному молдаванину греческого происхождения свою первую, пылкую девичью влюбленность.

Нужно будет обязательно приставить надежных людей и проследить. Без шума, но бдительно. Как бы это не звучало неправильно, но внучка — это ресурс для государства. Замужество Наташки — важный шаг, который должен укрепить Россию, получить какие-либо дивиденды.

Впрочем, глубоко вмешиваться в амурные дела своих детей и внуков я пока не собирался. Даже в вопросы поиска достойной принцессы — желательно такой, о которой я бы помнил из своего будущего, — чтобы женить Петра Алексеевича, наследника российского престола. Будем, конечно, подыскивать ему выгодную политическую пару. Но если уж вдруг пацан влюбится сам… Главное, чтобы не в родную тетку Елизавету, как это едва не случилось в иной истории. А так — может, и женю на той, к кому сердце ляжет наследника.

Главное — рассчитать, что именно будет выгоднее: или душевное спокойствие будущего императора, его личное счастье; или же суровый державный рационализм, где нет места любви, но есть резоны для усиления России.

Я вздохнул и остановился у окна. Хотел было пойти проведать младшую Наташку, свою дочь, да вовремя вспомнил, что она сейчас на обучении. Умница девочка. Зубрит французский язык, на котором уже начинает вполне сносно изъясняться с гувернанткой. Между прочим, это ее третий иностранный язык к юным годам. Не сказать, что все выучила, но склонность к языкам у нее очевидная. Но и к другим наукам тоже.

Терпение лопнуло. Я не мог больше сидеть в четырех стенах. Да и было куда поехать, развеяться.

— Корней! — рявкнул я в приоткрытую дверь приемной.

На пороге бесшумно возник не сам Корней, а его заместитель, Степан. Этот обычно молчаливый бугай замер истуканом, преданно глядя на меня и ожидая приказаний. Я уже даже смирился с тем, что этому медведю словно бы физически лень каждый раз уставно обращаться ко мне «Ваше Императорское Величество».

Удивительно, что подобные поблажки я позволяю людям, казалось бы, абсолютно далеким от высокой политики и государственных дел. А вот какой-нибудь канцлер Остерман ходит у меня по струнке и лишний раз кашлянуть боится. Но с этим прохвостом нужно держать ухо в остро.

— На стрельбище едем, полигон! — отрывисто приказал я. — Живо лошадей и сопровождение!

Уже через двадцать минут тяжелая императорская карета выкатилась за ворота Зимнего дворца. Как я не расчитывал отдать его под нужды Просвещения, но самому тогда толком негде будет жить. Новый Зимний строится. Но это не одного года дело. Может только следующей зимой смогу переселиться в одно крыло дворца, который строится в стиле того самого, что в будущем стал Эрмитажем.

Нас сопровождало сразу полсотни Роты Почетного Караула — подразделения, которое сейчас спешно разрасталось до полновесного батальона, а там, глядишь, и еще одним гвардейским полком станет. Плюс десяток личных телохранителей, ехавших вплотную к дверцам кареты.

Мы направлялись на полигон. Стрельбище, мастерские, плацы, полосы препятствий, тренировочные площадки я приказал оборудовать неподалеку от новой казенной верфи на Охте, прямо в лесу. В том самом глухом лесу, где, как я помнил из прошлой реальности, в следующем, девятнадцатом веке чуть ли не каждый день будут звенеть шпаги и хлопать пистолеты на дворянских дуэлях. Или не будут, так как изрядно леса мы отвоевали у природы.

Но сейчас дуэлей здесь не будет. Лес приходилось нещадно, гектарами вырубать под корень. Во-первых, полигон требовал чистого пространства. А во-вторых, именно сюда, на правый берег Невы, стал стремительно разрастаться город. Здесь, как грибы после дождя, появлялись уже не только грязные кварталы ремесленников и рабочего люда. Застраивались солидные купеческие слободы, и даже родовитым дворянам стало не столь зазорно покупать здесь землю и ставить свои усадьбы поближе к кипящей жизни новой империи.

Миних, педантично следуя моим указаниям, продолжал расширять Петербург в те стороны, где вероятность наводнений была наименьшей. Хотя, положа руку на сердце, в этих болотистых местах и вообще в устье Невы нельзя было поручиться за то, что большая вода когда-нибудь сюда не доберется. Природа умеет преподносить неприятные сюрпризы.

Здесь, на глухой окраине, в двух верстах от последнего городского кордона, расположился мой секретный полигон. Оцепление тут стояло жесткое, усиленное — чтобы ни один ротозей не проскользнул в лес и не высмотрел, что именно мы тут испытываем. Особенно в те дни, когда из-за деревьев доносился такой плотный, частый грохот, будто одновременно разряжал ружья целый полк. Никто не должен был узнать наши военные секреты раньше времени.

— Ваше Императорское Величество, позвольте поприветствовать вас во вверенном мне месте, — молодцевато козырнул Василий Иванович Суворов, встречая мою карету.

Я не так давно присвоил ему чин генерал-майора и ввел специально под него новую должность — по особым императорским поручениям. Теперь Суворов с головой ушел в испытания нового оружия, и, как выяснилось, не только в них.

Не столько отец легендарного русского полководца, сам не только и военачальник. Не его это. А вот, как военный администратор показывает себя очень крепким. Еще и подучится на курсах повышения квалификации, так и вовсе может стать серьезным функционером. Может получится заменить Чернышова в делах логистики и снабжения армии. А то опираться только на него опасно.

— Докладывай, генерал, кто у тебя на полигоне и чем именно занимаются, — велел я, сходя на истоптанную тысячами сапог землю. Честно говоря, я приехал сюда не столько с официальной инспекцией, сколько с банальным желанием отвести душу, понюхать пороху и пострелять самому.

— Ваше Величество, нынче полевые сборы. Проходят обучение офицеры из новообразованного Второго пехотного Петербургского полка, Первого Петербургского егерского, а также командиры из Третьего Ладожского и Первого Псковского, — четко, по-военному отчеканил Суворов.

Я кивнул. Как обучить строевых офицеров новым тактикам? Можно, конечно, разослать инструкторов по частям и гонять солдат на полковых плацах. А можно собрать толковых командиров в одном месте и устроить им нечто вроде курсов повышения квалификации — точно таких же, какие прямо сейчас проходят губернаторы почти по всей империи.

Полноценной Академии при Генеральном штабе у нас еще нет. Главным образом потому, что нет в наличии серьезных военных академиков-теоретиков, которые могли бы там преподавать, и которых не пришлось бы перед этим переучивать с нуля. Да и формирование Генерального штаба не закончилось.

Однако подобные полевые семинары давали отличный результат. Здесь офицеры не только знакомились с новейшими образцами русского оружия, но и воочию видели, как должна перестраиваться пехота на поле боя. Как линейные порядки взаимодействуют с только что созданными родами войск — например, с егерями.

Эти, так называемые застрельщики, меткие стрелки в неброской форме, по новой доктрине обязаны рассыпаться в цепь и начинать планомерно выкашивать неприятеля еще задолго до того, как основная колонна или каре подойдет на дистанцию прямого огневого контакта.

После окончания таких сборов я обычно устраивал личный прием для лучших слушателей, прошедших курс без единого нарекания. Это становилось весомым стимулом. Я рассчитывал, что офицеры, вернувшись в свои расположения и получив новое вооружение, начнут с энтузиазмом ломать старые уставы и внедрять ту самую передовую тактику, которую они освоили здесь.

Вскоре в сопровождении свиты я поднялся на дощатую смотровую площадку. Отсюда открывался превосходный вид на расчищенное поле, где разворачивалось масштабное учебное сражение. Воздух сизо дрожал от порохового дыма, пахло гарью и растоптанным дерном.

Я внимательно наблюдал, как после плотного залпа атакующий учебный полк слаженно, не сбиваясь в бестолковую толпу, а держа жесткий строй, пошел в условную штыковую на позиции второго полка, которому сегодня выпало держать оборону.

— И какова смертность у вас на занятиях? — не отрывая взгляда от наступающих цепей, хмуро спросил я. — Много ли солдат гибнет при таком интенсивном обучении?

— Гибнут, ваше величество, — нехотя признал Суворов.

Это был один из главных экзаменов, который предстояло сдавать офицерам по завершении сборов. Полигон предоставлял им в подчинение уже обученных, слаженных солдат, что, конечно, во многом облегчало задачу слушателям курсов.

Однако здесь действовало жесткое правило: в учебном бою эти солдаты обязаны были выполнять исключительно приказы экзаменуемого офицера. Никакой самодеятельности, даже если ветераны в строю прекрасно понимали, что неопытный командир в корне ошибается и ведет их прямо под условный залп картечи.

— Не перегружаете светлые головы русских офицеров? — спросил я у Суворова, глядя, как роты перестраиваются в клубах пыли. — Если много знаний дать, то забудут, как только отправятся в свои расположения.

— Сложные тактики со всеми подряд мы не отрабатываем, Ваше Величество. До знаменитого «косого строя» в общей массе мы так и не дошли, — доложил Василий Иванович Суворов. — Для изучения таких маневров отбираем лишь самых мудрых, умелых и желающих славно служить офицеров. Из них мы и будем формировать особые полки, способные пойти в атаку косым строем.

Я одобрительно кивнул. Знаменитая тактика Фридриха Великого, при помощи которой прусский король сокрушал своих врагов, даже когда те обладали подавляющим численным превосходством, не давала мне покоя.

Фридрих пошел радикальным путем: он обучил этим сложнейшим перестроениям практически всю свою армию. Но я прекрасно знал, чего ему это стоило. Прусских солдат нещадно били шпицрутенами, прогоняли сквозь строй за малейшую оплошность, делая из живых людей бездушные механизмы. Автоматоны, которые под свист палок унтер-офицеров четко выполняли команды, никогда не задумываясь об их смысле.

Как выяснилось на практике, возможность вымуштровать подобным образом всю русскую армию у нас просто отсутствовала. Чтобы добиться прусского автоматизма, потребовалось бы лет десять непрерывной, глупой шагистики на плацу, что угробило бы боевой дух войск.

Поэтому Суворов-старший предложил блестящую идею, которую я с готовностью принял, а самого генерала решил щедро наградить. Нам не было нужды ломать через колено всю армию. По сути, империи было достаточно иметь одну элитную дивизию, вышкаленную от и до.

Ударный кулак, способный маневрировать прямо на поле боя, на ходу подстраиваясь под конфигурацию вражеских порядков и взламывая их фланги. И уж десять тысяч толковых солдат и инициативных офицеров для такой дивизии мы по всей матушке-России точно наберем.

Внизу, на поле, закипела учебная рукопашная. Хотя такая «учебная», что и зубы вылетали, и руки с ногами ломались, кровь… Солдаты сшиблись с глухим ревом, ожесточенно лупя друг друга деревянными прикладами и тупыми тесаками до полного изнеможения. Именно из-за этой суровой реалистичности я и спросил о потерях. В такой свалке достаточно было неудачно получить прикладом в висок, чтобы остаться на поле навсегда. И это несмотря на то, что головы бойцов сейчас защищали плотные суконные шлемы-богатырки, а под мундирами многие носили легкие, скрытые кольчуги.

— До десятка душ, Ваше Императорское Величество… На каждых крупных маневрах так представляется, — с нескрываемой горечью, совершенно искренне ответил Суворов.

Меня так и подмывало сказать ему: знал бы ты, генерал, что твой подрастающий сын Александр, когда войдет в силу, будет гонять солдат на учениях еще жестче. И покалеченных у него будет никак не меньше. Но именно этот кровавый пот на полигоне позволит ему позже сберечь десятки тысяч жизней в настоящих сражениях и безумных альпийских переходах.

— Тяжело в учении — легко в бою, — глухо произнес я, глядя на оседающую над полем пыль.

— А пуля — дура, штык — молодец, — тут же отозвался Василий Иванович, с готовностью цитируя еще одно мое изречение, неосторожно брошенное ранее.

Я усмехнулся про себя. Да уж, крепко я меняю этот мир. Но остается лишь надеяться, что сын этого славного генерала, когда вырастет, всё равно произнесет немало нужных нашему Отечеству слов. И что на его век с лихвой хватит великих побед.

— Так, ну пошли, — я тяжело спустился по деревянным ступеням вышки, отворачиваясь от полигона. — Теперь показывай ту самую картечницу, которую мне так лихо нахваливали в рапортах. Как, говоришь, имя того молодца, что ее собрал?

— Ученик вашей личной императорской мастерской, Архип Мартынов, Ваше Величество, — с готовностью отозвался генерал Суворов, чеканя шаг рядом.

Мне было искренне приятно вновь услышать это имя. И нет, дело не в том, что я как-то особо благоволил Мартынову. Напротив, я долгое время сомневался в парне, полагая, что самостоятельный оружейный проект он на самом-то деле не потянет.

Ну что ж, посмотрим на эту чудо-картечницу, которую военные предложили немедленно засекретить, суля настоящий прорыв века. Мой внутренний скептик язвил: право слово, не пулемет же Максима они там умудрились выковать на наковальне! Да и какая вообще может быть серьезная скорострельность у орудия, если у нас в империи еще нет полноценного унитарного патрона?

Мы зашагали к дальним рубежам, скрытым плотным брезентом. Мои мастеровые и изобретатели уже твердо усвоили правила игры. Они знали: за действительно стоящую вещь, внедренную в строй, будут и щедрые деньги, и высокие назначения. А вот если под сукном окажется сырая, нежизнеспособная ерунда, никак не влияющая ни на развитие промышленности, ни на ход войны, то всё обернется с точностью до наоборот. Пустышек за казенный счет я не прощал.

Машинка была уродливой. Что-то между картечницы-митральезы и… да Бог знает еще чего. Множество зарядов в, казалось, что одной пушке. Изготавливалось к бою такое орудие, внешне мало отличающееся от пушки, не менее получаса. Однако, как было заявлено, двести пуль, ну или картечин, вылетали за минуту. И для вражеской конницы, при отдельных операциях, очень даже удачное решение.

Наряду, конечно с картечницами одноствольными, по типу коронад, установленных в фургонах-особо прочных телегах. Так что оружие не стратегическое, требующее особых тактиках. Но, что несомненно, так удивить врага можно.

— Ну давай, Василий Иванович, постреляем, — сказал я, и чуть было задорно не рассмеялся.

Василий Иванович… как Чапаев… пулемет… как Анка-пулеметчица. И я, Петька — как порученец легендарного комдива Гражданской войны. Жаль, что такого юмора тут никто не поймет и не оценит.