Глава 19

Стокгольм

— Так зачем же ты прибыл в Стокгольм? — голос Кнута Оловссона, начальника городской стражи столицы Шведского королевства, звучал глухо, словно скрип несмазанной тележной оси.

Эта тяжесть шла не только от дикого, сводящего с ума недосыпа, но и от гнетущего непонимания истинных масштабов происходящего. Под каменными сводами сырой допросной камеры висел густой запах запекшейся крови и чадящих факелов. А вот понимания, что вообще твориться, или должно случится в столице Шведского королевства, не было.

— Да не знаю я нашей окончательной цели… — выплюнул датчанин вместе со сгустком слюны.

Он тяжело провисал на цепях, измотанный дыбой и собственными мыслями о том, что игра проиграна. Обиднее вдвойне, что играть-то еще и не начал. Так, лишь в трактире покуролесил со своими. Там и проболтался.

В его мутном взгляде читалось обреченное понимание: серебро уже не потратить, и рассчитывать теперь можно лишь на быстрый удар палача, а не на долгую пытку перед казнью.

— Да как такое может быть⁈ — Кнут неожиданно для самого себя ударил тяжелым кулаком по дубовому столу так, что подпрыгнула оловянная чернильница. Скрытые резервы организма плеснули в кровь остатки ярости. — Тебя нанимают за полновесные монеты для того, чтобы ты убивал, жег или резал, а ты даже не знаешь конечного замысла⁈ Кто должен был подать сигнал? Кто ваш кукловод⁈ Кто наниматель? Русские?

Начальник стражи не сомкнул глаз уже третьи сутки. Отсчет его личному аду пошел с того самого вечера, когда патруль взял первого подозрительного чужака — вооруженного до зубов, с тугим кошелем и нелепыми оправданиями. С тех пор Оловссон не спал ни часа.

Его люди, сбиваясь с ног, накрыли уже четыре подобные группы по всему Стокгольму: в портовых кабаках и на грязных постоялых дворах. А с курьерами летели скверные вести с севера — в городах за пределами столицы местная стража тоже задерживала крепких, хмурых людей, прибывших в Швецию за очень большие деньги. Для чего?

— Выходит, вам отсыпали золото только за то, чтобы вы сидели по норам и ждали чужого клича? А потом слились с толпой? — Кнут потер воспаленные, красные глаза, рассуждая уже скорее для себя, пытаясь сложить мозаику, чем спрашивая изломанного пленника. — Но это же нелепо. Содержать такую ораву в столице… Глупо.

— Почему же глупо? — хрипло отозвался датчанин, приподняв разбитую голову. Ему, профессиональному наемнику, претило, что швед считает его недалеким болваном. — Уговор был честным. Нам велели ждать. Сказано было: если на улицах появятся заводилы, кричащие, что пора громить лавки — мы должны бить стекла и делать погромы. Если толпа завопит, что надо идти к Риксдагу и что-то требовать от депутатов — мы тоже должны идти и требовать. Мы те, кто камень должен был взять в руки

Пленник, конечно, не договаривал самого страшного. Кнут, будучи старым волкодавом, всё прекрасно понимал: так и было задумано теми безликими заказчиками, что вербовали этот сброд в Дании, в германских землях и в Гольштейне. Часто отъявленные бандиты.

Множество вооруженных банд просочилось в Швецию не для того, чтобы просто горлопанить лозунги. Их задачей было ударить из-за спин горожан, усугубляя хаос предельно жестокими действиями. Когда, если, толпа выйдет на площади, эти наемники пустят кровь. Застрелят одного-двух офицеров, проткнут пикой стражника — сделают всё, чтобы довести обстановку до точки кипения. Они заставят обезумевшую от страха власть ответить залпом и начать лить кровь собственных граждан.

— Ладно… — тяжело выдохнул Кнут, откидываясь на спинку стула. Адреналин схлынул, оставив лишь свинцовую пустоту. — У тебя есть последний шанс сказать мне что-то действительно важное. Дай мне имя или место, и, возможно, завтра утром ты избежишь петли.

В его голосе не было привычной следовательской уловки. Он говорил медленно, с убийственной ленцой и глубочайшим, искренним безразличием. Кнут Оловссон внезапно осознал, что бесконечно устал. Настолько, что прямо сегодня, как только выйдет из этой зловонной ямы, пойдет к канцлеру и положит на стол прошение об отставке.

И дело было не в трусости или неумении вести сыск. Просто старый полицейский нюх кричал ему: на королевство надвигается нечто монструозное, массовое и кровавое. Зреет заговор такого масштаба, где он, привыкший к тихой полицейской работе, уже явно не справится. Здесь нужны были армейские полки и пушки. Или не заговор? Отвлечение сил? От чего?

Все знали, что война объявлена. Но это же так… вялая текучка, влияющая только на доходы в виде дополнительного налога, который пока что даже не собирали. Так что и возмущений нет. Так что тема войны вроде бы и самая обсуждаемая, но скорее в высших кругах. Массы такой поднять сложно.

Однако, в самом Стокгольме к этому часу осело уже более сорока различных групп. Две трети из них представляли собой, по сути, криминальный сброд — банды головорезов без какой-либо сложной и конкретной задачи. Их скупили оптом лишь для того, чтобы в час «икс» они начали сеять кровавую панику на узких улицах шведской столицы.

Некоторые главари догадывались, кто именно их завербовал, щедро оплатив работу авансом. Они знали: когда город запылает, они придут за второй долей серебра, и им её обязательно выплатят. Шептались, что заказчики — русские. Но это были лишь пьяные догадки на дне кружки с элем. В конце концов, полновесная монета не пахнет ни Россией, ни Францией. Если нашлись господа, готовые платить баснословные деньги лишь за то, чтобы душегубы делали свою привычную грязную работу, но «на выезде», в чужом государстве — почему бы и нет?

Но в городе находились и совсем другие группы…

* * *

Диверсионная группа Йоргена прибыла в Стокгольм еще месяц назад. Далеко не молодой уже швед, ставший в новой жизни Юрием Ивановичем Кругловым, был завербован Тайной канцелярией Российской империи много лет назад. Он раньше смотрел за лояльностью шведской общины в Тобольске, а после и в Нижнем Новгороде.

За долгое время, проведенное в России, он обрусел, впитал местный дух, обвенчался в православной церкви и нажил то, чего в разоренной войной Швеции ему никогда бы не видать. В далеком 1706 году он покинул родину в рядах непобедимого войска Карла XII, чтобы в итоге вернуться в страну, которую давно перестал считать своей. Вот только уже агентом страны другой.

Ядром его группы выступали еще двое таких же шведов. Судьбы их разнились, но объединяло одно: они были живым, горьким эхом Северной войны — пленными, которых бросило собственное правительство. Шведская корона даже не попыталась выкупить их у русских. Именно на этой застарелой, гниющей обиде в свое время грамотно сыграли вербовщики. За успех в Стокгольме им пообещали невероятное: личное дворянство, земельные наделы и — о чем говорили полушепотом — солидный капитал под основание мануфактуры средней руки.

Тот же Йорген-Юрий пошел на эту смертельную авантюру не ради собственных амбиций. Он готовился пустить кровь землякам ради своих сыновей, которых немало нажил от русской жены. В Петербурге ему дали крепкое слово: отпрыски не останутся без внимания державы и получат сполна, если их отец совершит подвиг во славу русского государя.

Группа из восьми человек, кутаясь в темные суконные плащи, уже час сидела в засаде, сливаясь с сырыми кирпичными стенами в глухом переулке. Их целью была главная тюрьма Стокгольма. Диспозиция немногочисленной охраны была изучена досконально. План звучал пугающе просто: бесшумно вырезать наружный караул, прорваться за периметр и сбить замки со всех камер. Одной восьмерке удержать тюрьму было не под силу, но этого и не требовалось. Главное — открыть тяжелые ворота и выпустить на улицы разношерстную толпу: от отпетых душегубов до невинно осужденных должников. А дальше обезумевшая людская масса сделает черную работу за них.

— Стой! Кто идет⁈ — разорвал ночную тишину резкий окрик караульного у кованых ворот тюрьмы. Сухо лязгнул замок кремневого мушкета.

— Господин хороший… да не могу я стоять, ноги не держат, — дребезжащим, надтреснутым голосом отозвался Йорген, тяжело шаркая по брусчатке навстречу тусклому свету караульного фонаря. — Вы бы вышли ко мне… У меня золотой есть. Посылочку одному сидельцу передать слезно прошу. Целый золотой плачу, господин стражник!

Йорген блестяще отыгрывал сгорбленного, немощного старика. По правде сказать, ему даже не приходилось ничего выдумывать — годы брали свое, ныли старые раны, и сейчас он просто позволил себе быть самим собой. Жалким стариком, который прятал в кармане не только блестящую монету, но и тяжелую рукоять заточенного кинжала.

Йоргену нужно было лишь одно: чтобы охрана выглянула наружу, подставив лица. Магическое слово «золотой» сработало безотказно. Жадность мгновенно пересилила воинский устав. Караульные переглянулись и, лязгнув тяжелым железным засовом, приоткрыли калитку в воротах. Они вышли посмотреть на выжившего из ума старика, намереваясь просто оглушить его и забрать монету. Зачем оказывать услугу за то, что можно легко взять даром?

Но как только створка распахнулась, из темноты переулка сухо захлопали тетивы тяжелых арбалетов. Короткие стальные болты с влажным хрустом вошли в глотки и груди шведов. Охрана осела на брусчатку, не успев издать ни звука. Ворота открылись настежь.

Внутрь тюремного двора беззвучными тенями хлынули два десятка человек. Это были смертники, и большинство из них прекрасно понимало, что навсегда останется лежать на этих стокгольмских камнях. Однако та бурная деятельность, которую в последнее время развернула Тайная канцелярия Российской империи, позволяла находить людей, которым нечего было терять.

Они шли в эту мясорубку не ради высоких имперских идей. Одни покупали кровью свободу и безбедную жизнь для своих семей, оставшихся в России. Другие, будучи под следствием, были вытащены из петли накануне казни ради этого единственного шанса выжить. Да, из таких штрафных отрядов по пути дезертировало немало людей, но оставшихся с лихвой хватило для удара.

Главная цель Тайной канцелярии — посеять первобытный хаос в столице Шведского королевства — была близка к осуществлению. Это была первая масштабная диверсионная операция подобного рода, и потому кроилась она топорно, грубыми стежками. Русская тайная служба только набивала шишки, постигая искусство скрытой войны на фоне поистине грандиозных событий.

Вскоре ночную тишину разорвали гулкие мушкетные выстрелы. Тюрьма, столетиями державшая людей в страхе, оказалась совершенно не готова к штурму извне. Замки сбивались один за другим. Когда распахнулись первые камеры, и озлобленные узники вырвались в коридоры, вооружившись брошенными тесаками павших охранников, начался настоящий ад. Тюрьма захлебнулась в резне. Выполнив свою задачу, организованные диверсионные группы Йоргена просто ушли во тьму. Они растворились в переулках, предоставив толпе делать грязную работу.

Гарнизон Стокгольма был поднят по тревоге. Но в мирной столице «тревога» оказалась лишь словом. На казарменном положении спало ничтожно мало офицеров, поэтому в частях начался полнейший аврал и бестолковщина. Командиры не понимали, куда вести людей. По улицам поползли панические слухи, один страшнее другого. Сонные горожане выходили из домов с фонарями, пытаясь понять, что за бойня творится в сердце их рассудительного и спокойного города.

Паника сделала свое дело. Охранение замерзшего стокгольмского порта — полноценный батальон отборных шведских гренадеров — дрогнуло. Услышав стрельбу и крики, они самовольно покинули посты, бросившись к пылающей тюрьме на помощь гарнизону.

Гавань осталась беззащитной. Когда по льду к городу бесшумно подошли русские солдаты, облаченные поверх мундиров в белые маскировочные балахоны, их никто не встретил. За какие-то двадцать минут они скрытно заняли ключевые позиции в порту и прилегающих кварталах. Тут же застучали топоры: пехотинцы начали спешно возводить баррикады из лодок и бочек, готовя плацдарм к круговой обороне.

Следом Стокгольм начали наводнять армейские диверсионные группы — элита гвардейских рот. Действуя жестко и слаженно, они отсекали районы города, перекрывая стратегические перекрестки. Их задача была проста: вцепиться в эти улицы и удерживать их до подхода авангарда корпуса Бориса Августовича Саксонского.

Спустя всего час после первых выстрелов у ворот тюрьмы, в захваченный порт торжественно въехал командующий. Борис Августович сидел на великолепном коне, сам облаченный в белый зимний плащ, сливаясь со снегом, словно явившийся во плоти ледяной призрак. Тяжелая русская артиллерия пока отставала — пушкам предстояло пробиваться в Стокгольм с севера, и, скорее всего, с боями. Но стремительная кавалерия и гвардейская пехота уже смыкали стальные челюсти на горле шведской столицы.

Шведский гарнизон, разумеется, пребывал в полнейшей растерянности. Офицеры попросту не понимали, как такое вообще возможно в сердце защищенной империи: кто именно ворвался в город сквозь ночную метель, каковы их силы и откуда они взялись. Они было дело стали стекаться к тюрьме, но поступали противоречивые приказы. И это не добавляло организованности шведским военным, которые и могли выигрывать сражение только порядком и дисциплиной.

Хаоса добавляло и то, что некоторые русские диверсионные отряды заранее облачились в трофейные синие шведские мундиры, повязав поверх рукавов лишь белые опознавательные ленты. В пороховом дыму узких улиц случалось так, что один отряд шведской гвардии спокойно шел навстречу другому шведскому отряду, даже не подозревая, что перед ними враг. И лишь когда в упор гремел смертоносный залп, сминая ряды солдат шведского короля, приходило страшное осознание. Поздно…

— Тюрьму взяли? — с напускной ленцой спросил Саксонский, стягивая с окоченевших рук тяжелые кожаные перчатки.

— Никак нет, ваше сиятельство! — тяжело дыша, отрапортовал адъютант. — Но внутри тюрьмы и на придворовых территориях наши отряды уже возвели баррикады. Они держат круговую оборону и контролируют выходы. Шведские войска стекаются туда и там же удерживаются.

— Ну так пошлите туда еще войск. Немедленно. Одна из наших главных целей — мы обязаны вырвать из их лап русского дипломата Шафирова, — отрезал командующий, намереваясь проследовать в самое добротное здание порта. Лучше всего для штаба подходил местный купеческий трактир, где можно было спокойно развернуть карты и, наконец, отобедать. И, что не менее важно, отогреть промерзшие до костей суставы.

Борис Августович остановился на крыльце и бросил долгий взгляд на стокгольмскую гавань. Всем своим видом он демонстрировал ледяное спокойствие и рассудительность, но внутри у него все ликовало. Он прекрасно понимал: эти сотни вмерзших в лед грозных линейных кораблей и фрегатов, которые шведы стянули к своей столице для зимовки, — весь этот лес голых мачт теперь принадлежит русским.

Да, донесения гласили, что часть шведского флота все еще укрывается у финской крепости Або. Но было очевидно, что лучшие, самые тяжелые вымпелы короны скованы льдом здесь, у Стокгольма.

Одним ледовым переходом. Всего лишь одним дерзким марш-броском через замерзшее море Россия решала исход этого многолетнего кровопролитного противостояния. И теперь, когда, согласно графику утвержденной операции, в Финляндии должен был начать наступление лично фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын, вопрос с капитуляцией Шведского королевства можно было считать решенным.