Глава 20

Стокгольм.

Вскоре шведский порт заполыхал. И нет, зарево занялось не потому, что диверсанты вдруг начали жечь вражескую портовую инфраструктуру. Напротив, об этом было строго-настрого заявлено самим государем императором, который собирался «раздеть» Швецию на изрядное количество кораблей, пушек и такелажа.

Сжигать будущие трофеи запрещалось под страхом смерти. Если только не по приказу командиров, у них своя ответственность. Но промерзшие на пронизывающем балтийском ветру солдаты, которым просто не хватало места в отапливаемых портовых складах, жаждали огня.

Люди разводили огромные костры прямо на причалах. Из-за этого искры летели на такелаж, и чуть было действительно не случился масштабный пожар, грозивший спалить не только корабли, но и весь юго-восток города. Зато пехота уж точно согрелась.

Шведы, не имея возможности стянуть резервы по перекрытым баррикадами дорогам к порту, практически не беспокоили высадку русского десанта — если, конечно, можно назвать «десантом» пеший переход по морскому льду.

Это был чудовищный риск. Возле самой столицы Шведского королевства лед был чертовски тонким, он жалобно трещал под сапогами пехоты. Тяжелые обозы с провиантом и осадной артиллерией здесь не могли пройти в принципе.

Большая часть обоза все еще оставалась во льдах, на безопасном удалении, ожидая возможности выйти на твердый берег значительно севернее, в районе Вестероса. Но там, судя по картам, наверняка еще оставались боеспособные шведские контингенты. Много разных деревушек, пригородных островных городков было у Стокгольма, вот и было место, где обозникам расположиться. А так уже пришли сведения об огромных складах с провиантом, доставшихся русским.

Спустя час, неспешно попивая горячий кофе и распахнув настежь окна второго этажа самого высокого кирпично-каменного здания в порту, генерал-лейтенант русской армии, зять царя, Борис Августович Саксонский с удовлетворением наблюдал за работой саперов.

На наспех возведенных завалах теперь стояли не просто мушкетеры — гвардейцы выкатывали на позиции пушки. Да, это были небольшие маневренные фальконеты и картечницы, перетянутые по льду на волокушах. Но даже их хватало: любое скопление шведской пехоты, которое попытается сунуться на узкие портовые улицы Стокгольма, будет нещадно выкошено и разорвано в клочья одним, максимум двумя залпами.

«А ведь оказывается, что взять их столицу — это так легко», — с усмешкой подумал Саксонский, вслушиваясь в далекий треск ружейной пальбы.

Однако радость от легкого захвата портовой зоны тут же омрачилась тяжелыми воспоминаниями. Борис Августович прекрасно понимал, какой страшной ценой дался этот бросок. Его экспедиционный корпус, насчитывавший тридцать четыре тысячи солдат, офицеров и немногочисленных чинов вспомогательных служб, понес жуткие потери еще до того, как прозвучал первый выстрел.

Как словно бы с каждым словом из доклада о потерях на теле командующего появлялся болезненный порез.

— Более полутора тысяч человек выбыли из строя с тяжелейшими обморожениями на пронизывающем балтийском ветру, — звучали сухие цифры, за которыми были целые судьбы. — Еще не менее трех тысяч солдат слегли с жестокой горячкой и простудами: и сие не гледячи, что нижние чины были укутаны в теплую суконную одежду на время ледового перехода, они все же не имели роскошных медвежьих и волчьих мехов, в которых совершали марш господа офицеры, — докладывали Саксонскому.

— Офицер ценнее, — говорил Борис Августович. — Мужиков наберем, офицеров обучить нельзя много.

Итого, еще не вступив в полноценную кровавую рубку за столицу Шведского королевства, русская армия уже потеряла около двух с половиной тысяч бойцов безвозвратно. А ведь прямо сейчас в наспех развернутых лазаретах полковые лекари пилами отрезают кому-то почерневшие от гангрены ноги, кому-то ампутируют отмороженные до состояния ледышек пальцы…

Подумав еще раз, теперь уже за чашкой кофе и в относительно спокойной обстановке об этой безжалостной математике войны, генерал-лейтенант Саксонский ощутил, как по спине пополз холодный пот. Внешне он казался человеком легким, даже ветреным — настоящий сын польского короля Августа. Правда, характером он пошел явно не в своего легендарно любвеобильного батюшку: к удивлению двора, после женитьбы Борис Августович не обрюхатил ни одной любовницы, посвятив себя военному делу. И сейчас этот полководец начал всерьез переживать.

Ведь если отбросить эмоции и оперировать сухой тактикой: если сейчас шведы стряхнут с себя оцепенение и смогут организовать по-настоящему ожесточенное сопротивление на каждом перекрестке Стокгольма, как бы не вышло, что этот беспримерный ледяной поход обернется гибельной авантюрой.

Саксонский резко мотнул головой, прогоняя липкие, отравляющие мысли. Нельзя сомневаться. Только не сейчас, когда его армия преодолела такой немыслимый, дьявольски сложный путь по торосам, который, возможно, потомкам вообще будет не под силу повторить.

В дверь не стучались. Мориц… Борис Августович, приказал, чтобы заходили в штабную комнату без стука и предупреждений. Не спальня же.

— Господа, я жду от вас новостей! — генерал резко обернулся к штабным. — Как и было условлено: требую немедленно поднять в воздух привязной воздушный шар! Сведения должны поступать ко мне ежеминутно. Какие улицы взяты, где узлы сопротивления — наблюдатель должен непрерывно сверять по карте Стокгольма продвижение наших войск и сбрасывать вымпелы с донесениями.

Его голос прозвучал строго и абсолютно безапелляционно. Было в этом тоне нечто такое, что мгновенно сковывало волю и дисциплинировало любого исполнителя. Не хриплый, не громоподобный бас, но удивительно хлесткий, звенящий металлом и проникающий прямо в сознание — этот голос слушали и беспрекословно слышали все.

Тем временем на узких улицах шведской столицы продолжали кипеть хаотичные ночные бои. Разрозненные диверсионные группы сработали не так идеально, как задумывалось в кабинетах Тайной канцелярии, и тотального, парализующего хаоса в городе создать не удалось.

Однако, когда на подходах отрядов шведской стражи под брусчаткой начали с оглушительным грохотом рваться заложенные пороховые фугасы, разрывая людей в клочья, желание рядовых стражников умирать за корону резко улетучилось. Элитная Дворцовая гвардия поспешно взяла в круговую оборону королевский дворец и здание Риксдага, стягивая к себе все уцелевшие лояльные силы. В результате этого периферия Стокгольма, за исключением нескольких укрепленных локаций, была проглочена русскими полками на удивление быстро.

В этом и заключалась роковая, фатальная ошибка губернатора Стокгольма. Поддавшись панике, он отдал приказ гарнизону оставить окраины и стягиваться к административному ядру города. Да, у изваяния славного короля Густава II Адольфа, на центральном острове, окруженном ледяной водой, можно было бы держать глухую оборону очень долго. Но лишь при условии, что там имелось бы в достатке провианта, пороха, медикаментов, а у защитников теплилась бы твердая надежда на то, что в ближайшие две недели к ним подойдет серьезная деблокирующая армия, способная сбросить русских в море.

А на деле вышло так, что центральный остров оказался настолько плотно забит отступающими солдатами, перепуганными чиновниками и их семьями, что в какой-то момент стало очевидно: если всей этой массе людей захочется просто лечь спать, им банально не хватит места на земле, не говоря уже о крыше над головой. Они сами загнали себя в идеальную мышеловку.

— А ударьте-ка разок из пушки по зданию Риксдага, — немного подумав, приказал Саксонский артиллерийскому офицеру.

Борис Августович начинал откровенно скучать. Гордая столица Швеции практически полностью лежала в руках его экспедиционного корпуса. Оставались лишь разрозненные, затухающие очаги сопротивления, но их окончательное подавление было лишь вопросом времени, притом весьма непродолжительного. Купеческие склады, арсеналы и военные магазины, которые — к немалому удивлению генерала — оказались забиты припасами под самую завязку, были стремительно захвачены караулами. Теперь всё это колоссальное богатство бралось под строгий учет и свозилось в портовую зону, где в огромных кирпичных ангарах и пакгаузах располагался русский штаб.

На этом фоне уверенность уцелевших шведов, запершихся на центральном острове без надежной провизии, казалась нелепой. Отступая, они взорвали единственный каменный мост, наивно надеясь отрезать свой последний оплот от захваченной части Стокгольма.

— Ну прямо как дети малые, — усмехнулся своим мыслям Саксонский, разглядывая в подзорную трубу изувеченные пролеты моста. — Если мы с армией и пушками прошли такое чудовищное расстояние по торосам залива, то разве же нас остановит та узкая полоска замерзшей воды, что отделяет остров от города?

Впрочем, холодный ум полководца тут же начал просчитывать варианты защиты, окажись он сам на месте осажденного гарнизона. Раскаленными ядрами вполне можно было прицельно бить по льду перед наступающими русскими цепями, и тогда штурмовые батальоны неминуемо уйдут под проломленную ледяную корку в черную воду. Сбрасывать со счетов такую отчаянную тактику не стоило.

Размышления прервались очередной депешей. Ее только что доставили с привязного воздушного шара. Огромные тканевые купола менялись в небе один за другим — из-за остывания воздуха больше сорока минут ни один аэростат полноценно висеть над городом не мог. Зато это невероятное новшество, внедренное лично государем, настолько понравилось Саксонскому, что теперь он вообще не представлял, как можно воевать вслепую.

С высоты птичьего полета идеально корректировался огонь батарей. Тем более теперь, когда новые пушки с конусной каморой били значительно дальше обычных. А уж когда в войска массово поступят экспериментальные нарезные орудия, способные забрасывать снаряды за горизонт… Тут никакой подзорной трубой с земли не поможешь — без корректировщика в подвесной гондоле ядра полетят в белый свет как в копейку.

Да и в целом, виды с небес открывались, должно быть, просто захватывающие. Саксонский вдруг поймал себя на мысли, что когда вернется с триумфом в Россию, когда обнимет своего первенца — а Лиза, его супруга, вот-вот должна была разрешиться от бремени, — он обязательно поведет свою молодую, огненную и страсть какую красивую жену в поле. Посадит в плетеную корзину аэростата и покажет ей, как птицы смотрят на людей. Раньше, до встречи с ней, этот жесткий кавалерийский командир таким сентиментальным романтиком сроду не был.

— Ваше превосходительство, к вам пришли-с, — усмехаясь в густые, прокуренные чернявые усы, басовито доложил Степан.

Тот самый Степан, ставший для Бориса Августовича одновременно и бессменным телохранителем, и порученцем для особых дел. И даже — в чем Саксонский не признался бы ни одной живой душе, искренне считая это страшной тайной — его личным учителем подлой уличной драки.

Шутка ли: рафинированному аристократу, сыну польского короля, вдруг до одури понравилось не изящно фехтовать легкой шпагой, а махать пудовыми кулаками, бить сапогом в колено и ломать челюсти локтями. Борис Августович в какой-то степени искренне привязался к Степану, зауважав этого могучего, словно медведь, воина. Хотя и считал его неисправимым хвастуном и сказочником. Ведь Степан на полном серьезе утверждал, что всем этим смертоносным, ломающим кости мужицким ухваткам его обучил лично… сам государь император. Ну как такое могло быть правдой?

— Это те самые люди, которых я ждал? — предвкушающе усмехнулся Саксонский, отрываясь от окна и поворачиваясь к дверям.

— Так точно, ваше превосходительство. Послы пожаловали-с, — Степан с удовольствием разгладил усы, явно наслаждаясь моментом триумфа. — От самого шведского короля делегация прибыла. От ихнего земского собрания… Риксдага, или как его там дьявол кличет, тоже явились, важные такие, в париках. А еще от городского бургомистра люди. Кого прикажете принять первым?

— А кто первый пришел? — задумчиво спросил русский командующий, неспешно усаживаясь за тяжелый дубовый стол, покрытый трофейными картами.

— Бургомистр. В сенях уж часа четыре топчется, бедолага. Совсем продрог.

— Вот его-то первым и давай!

Степан распахнул двери, и в помещение неуверенным шагом вошел градоначальник. Бургомистр Стокгольма был фигурой скорее хозяйственной, нежели политической. При взгляде на него у Бориса Августовича сложилось стойкое впечатление, что этому слегка осунувшемуся, серому от усталости и страха человеку уже совершенно безразлично, под чьей короной отныне будет жить столица. Перестанет ли город быть шведским временно или навсегда — пусть решают монархи и высшие власти. Его же заботило совсем иное.

— Я имел смелость явиться к вам, чтобы просить… нет, умолять вас, милостивый государь, проявить великодушие к побежденным, — дрожащим голосом начал бургомистр, нервно комкая в руках дорогую шляпу. — Умоляю, не отдавайте Стокгольм на разграбление! Прикажите своим солдатам не насиловать женщин, не убивать безвинных горожан и не распинать их на дверях собственных домов. Я понимаю, что как побежденный не смею ничего требовать. Если кто-то из шведов поднимет на вас оружие — ваша жестокость будет оправдана. Но скажите, что могу сделать я? Что могут сделать простые бюргеры, ремесленники и торговцы, которые хотят лишь одного — сохранить свои жизни, имущество и честь своих дочерей?

— О, успокойтесь, господин бургомистр. То, что вы можете сделать — это сущий пустяк, — милостиво, с легкой, почти очаровательной улыбкой ответил Мориц Саксонский. Он откинулся на спинку кресла, глядя на шведа как на испуганного ребенка. — И если вы выполните мою крохотную просьбу, я прикажу своей железно дисциплинированной армии даже не смотреть в сторону ваших прекрасных женщин и не трогать ваши уютные дома.

Бургомистр с надеждой поднял глаза, ловя каждое слово русского генерала.

— Однако учтите, — тон Саксонского стал чуть более деловым, — все государственные арсеналы, а также военные и купеческие склады, до которых мы уже добрались, конфискуются в пользу русской короны как законный трофей. Впрочем, я великодушен: вы и ваши купцы сможете выкупить свои же товары обратно. И я даю слово дворянина, что цена будет… скажем так, не самой разорительной.

Саксонский выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— А за абсолютное спокойствие на улицах города, за жизнь и честь ваших граждан вы отдадите мне пустяковую контрибуцию. Всего лишь два миллиона талеров полновесным серебром.

Бургомистр пошатнулся, словно его ударили кувалдой в грудь. Его лицо побелело, как мел.

— И не пугайтесь вы так, голубчик! — рассмеялся Борис Августович, словно прося у соседа табаку. — Я человек справедливый. Я готов в эту же скромную сумму включить охранные грамоты для всех пригородных городков, мыз и деревень, что окружают Стокгольм. Это общая цена за всех вас. Согласитесь, недорого?

Стокгольм, конечно, был городом богатым. Городские купеческие гильдии сколотили немалые капиталы на балтийской торговле, хотя по меркам Парижа или Лондона шведская столица до понятия «роскошная» явно не дотягивала. Собрать такую колоссальную, немыслимую сумму наличным серебром и золотом будет задачей адской сложности — горожанам придется вывернуть карманы, вскрыть тайники и переплавить фамильное столовое серебро.

Самое интересное заключалось в том, что эту астрономическую цифру Борис Августович взял исключительно из собственной головы. Никто в Петербурге перед началом ледового похода не обсуждал с ним, сколько выкупа можно содрать со Стокгольма под угрозой полного разрушения.

Но генерал обладал блестящим умом и злым чувством юмора. Сумма в два миллиона ефимков (талеров) до талера соответствовала той самой контрибуции, которую Россия по тяжелому Ништадтскому мирному договору когда-то выплатила Швеции за Лифляндию, Эстляндию и Ингерманландию — за те самые земли, которые Империя уже давно считала своими, за землю, на которой стоял блистательный Санкт-Петербург.

Теперь же русские штыки стояли в центре шведской столицы. И Мориц Саксонский изящно, с улыбкой аристократа, возвращал эти деньги обратно в русскую казну. Работы еще много, но Ледовитый переход точно войдет в историю, как самый абсурдное, но величайшее, военное решение нынешнего века.

Или нет? Еще война на юге России.

Конец 6 книги. Вот ссылка на следующую: https://author.today/work/611777

Господа и дамы, товарищи! Низкий поклон, что вы со мной. И уже седьмая книга началась. Скорее всего, финальная. Хотя еще столько сделать…