Глава 5

Петербург

14 сентября 1725 года

Сперва в тронный зал — скромный и, я бы даже сказал, по-спартански убогий в сравнении с тем ослепительным великолепием, каким он мог бы обрасти в иной реальности при Екатерине II, — чеканным шагом вошел Мориц Августович Саксонский.

Этот породистый паразит, зять ни дать ни взять, всё-таки нашел изящную возможность увильнуть от порученных ему пыльных инженерных работ. Накануне мне на стол уже лег подробный доклад: крепости и редуты строятся. В кои-то веки всё возводится в надлежащем виде, ну как было написано. Когда казна исправно выделяет деньги, а главное — когда за воровство нещадно бьют по рукам и рубят головы, отчего бы не строить?

Тем более сейчас, когда внушительные контингенты русских войск и наши союзники утюжат Дикое поле с таким методичным азартом, что разрозненным партизанским отрядам крымских татар ничего не остается, кроме как бросать кочевья и спешно уходить на запад и южнее, под спасительную длань султана.

Но теперь у Саксонского появилось новое, куда более деликатное поручение. Ему надлежало конвоировать турецкую делегацию, которая до этого бестолково металась по всему Северному Причерноморью в поисках того, с кем вообще можно вести диалог.

Послание, предложение временно замириться, султану в Стамбул мы отправили, а вот дипломатов для разъяснений на местах я намеренно не оставил. Бегать по степям за боевым генералом Ласси, который по-хозяйски обосновался в Бахчисарае, османы отказались. Да и в целом вести переговоры в захваченном бахчисарайском Ханском дворце, где сейчас находился штаб Крымской армии, оказалось для турецкой гордости совершенно неприемлемым. Ведь сам факт официальной встречи в столице Крымского ханства с русскими автоматически подтверждал бы полную потерю его суверенитета.

Конечно, тянуться в холодный, продуваемый ветрами Петербург туркам хотелось и того меньше. Но что им оставалось? Приходили сведения и от агентуры Неплюева и от других, что не готовы османы к масштабной войне с нами. Им еще с персами замириться нужно.

Так что приезд османского посланника был важнейшим маркером. Они вознамерились вести переговоры исключительно ради того, чтобы выиграть время, связать нам руки и не дать прямо сейчас ударить на Константинополь. В Блистательной Порте явно трезво оценили баланс сил: на волне небывалого подъема и сокрушительных побед над татарами наши полки вполне могли погнать к Босфору и самих турок.

Признаться, и в нашем генералитете царили схожие, весьма горячие настроения. Михаил Михайлович Голицын, министр военных дел, был ярым, как сказали бы в будущем, ястреб, желал войны.

Многие считали, что мы действуем преступно медленно и упускаем идеальный момент. Поэтому я долго и мучительно взвешивал варианты, досуха выжимая свои аналитические способности: всё ли я делаю правильно? Стоит ли откладывать решающий бросок на год, или нужно бить прямо сейчас, собрав в кулак все имеющиеся силы?

Нет. Нам жизненно необходим этот год. В идеале — даже два. Туркам, конечно, нельзя давать опомниться, но за год они вряд ли сумеют кардинально перестроить свою армию. Даже согласование с французами, своими тайными союзниками, заняло бы времени больше года, а о подготовки войск с новыми французскими карабинами, и того больше. А вот мы — сумеем. Костьми ляжем, но сделаем нашу армию еще более эффективной.

Новая кампания потребует ошеломить противника невиданным доселе оружием, которым должны быть плотно насыщены передовые части русской армии. Параллельно нужно закрыть вопрос с Великим Ираном — как предпочитают величать себя сами персы, хотя для остального просвещенного мира они всё еще остаются Персией.

Кроме того, я как воздуха ждал вестей от Меншикова. Нам была критически необходима успешная показательная акция в Средней Азии. Только так мы получим рычаг давления на персов, чтобы те с перепугу не бросились под вассальную зависимость от Османской империи.

Да, персы сейчас уже не те бойцы. До прихода к власти действительно жесткого и деятельного падишаха Надир-шаха у нас еще есть окно возможностей. Да и придет ли он к власти в этой реальности? Теперь это будет напрямую зависеть от его лояльности мне лично и Российской империи в целом.

Между тем персы, хоть и трещали по швам, проигрывая османам войну, но всё еще держались. Они, словно вязкая глина, оттягивали на свои фронты значительные турецкие силы. В этой Большой Игре тот, кто, образно говоря, первым «женится» на Персии, получит на руки сильнейший козырь и контроль над всем регионом. И я твердо намеревался заключить этот геополитический брак раньше, чем Стамбул окончательно поглотит слабеющего соседа.

Если экспедиция Меншикова увенчается успехом и среднеазиатские ханства, Хива, будут покорены Россией, на персов начнет давить еще и эта новая угроза — нависающая сверху, с северо-востока. Оказавшись меж двух огней, они неизбежно качнутся в нашу сторону. Ну а я, в свою очередь, предложу им ровно столько автономии, чтобы этот союз показался персидской знати спасительным благом, а не оккупацией.

Мой зять, изящно звякнув шпорами, отвесил по-европейски выверенный поклон и сухо, по-военному, начал доклад:

— Как и было велено Вашим Величеством, турецкую делегацию нарочито медленно везли через самые крупные города. Мы устроили им настоящий театр: всячески показывали такое скопление войск, от которого у них в глазах рябило. Порой доходило до смешного: один и тот же полк драгун, едва скрывшись за лесом, спешно переоблачался в другие мундиры, менял плюмажи и уже через пару часов маршировал навстречу османам как свежий гренадерский батальон. Провезли их и через Москву, дав в полной мере ощутить, насколько это бескрайний и тяжеловесный город.

Да, идея этой затяжной экскурсии была предельно ясна: до икоты напугать турок концентрацией огромного русского войска. Пусть эти силы не стояли прямо на границах с Османской империей, но их пугающая близость должна была отрезвить горячие головы в Стамбуле.

Мы демонстрировали им не только мундиры, но и бесконечный, неисчерпаемый мобилизационный ресурс империи. Конечно, мы прекрасно понимали: сделай турки шаг вправо или влево от наезженного Московского тракта — и взору откроется совсем иная картина с редкими нищими деревеньками. Но зачем нашим противникам знать эту изнанку?

И десятки тысяч солдатских сапог мы показывали не просто для хвастовства. Да, если турки с перепугу начнут массово увеличивать свою армию, в этом тоже есть серьезный стратегический резон. Османская империя, чья экономика и так скрипит, гарантированно надорвется, пытаясь прокормить и вооружить полумиллионное войско.

Это чистой воды экономическая диверсия. Но главное — послы должны были своими глазами увидеть: Россия готова. Она будет иметь кратное численное преимущество, если война начнется прямо завтра. А значит, и сговорчивость турецкого посланника, когда он предстанет перед троном, возрастет многократно.

И вот делегация уже топталась в тронном зале. Стоящий неподалеку вице-канцлер Остерман задумчиво перекатывал в тонких пальцах огромный, глубокой синевы сапфир — личный дар турецкого султана. Рядом на бархатной подушке покоился ятаган из узорчатой стали, хищный и грозный, заточенный так, что пущенная по лезвию волосинка распадалась надвое. Намек читался кристально ясно: султан сказочно богат, раз может позволить себе разбрасываться такими камнями, а оружие его янычар бьет без промаха. По крайней мере, именно так хитроумный Остерман трактовал мне тайный язык восточной дипломатии.

Признаться, таких щедрых подношений от врага я не ожидал. Что ж, приятно. Камушек и впрямь оказался выдающимся. Уж не знаю, сколько в нем карат, но стоил он целое состояние и явно заслуживал получить собственное имя в императорской сокровищнице.

Я тяжело посмотрел на посланника сверху вниз.

— Говори, с чем пожаловал. Зачем проделал такой долгий путь? — голос мой под сводами зала звучал гулко и жестко. — Надеюсь, за время дороги ты успел понять: Россия вдоль в десять раз больше, чем поперек. И земель у нас больше, даже чем у султана. И людей у нас куда как больше, чем на всей земле твоего султана.

Последнее — ложь чистой воды. Османская империя все еще самая населенная страна Европы. Вторая — Франция, мы лишь четвертые. Но будет ли об этом знать посол? Россия и для своих союзников — страна загадок и вымыслов. А для врагов, тем паче.

— Земли великого падишаха, халифа всех мусульман невозможно посчитать. Весь мир — его земля, и лишь вопрос времени, когда это поймут остальные, — немедленно огрызнулся посланник, дерзко вскинув подбородок.

Переводчик почти синхронно перевел.

Я с интересом присмотрелся к нему. Выглядел он не совсем типичным турком. Внешне, конечно, похож, но вот одет был больше на европейский лад. Это лишь доказывало одно: мне предстоит вступить с этим султаном — Ахмедом Третьим — в крайне серьезное, хитроумное и бескомпромиссное противостояние.

«А вдруг в этом витке истории кровавого восстания в Константинополе так и не случится, и янычары не свергнут Ахмеда Третьего? — мелькнула у меня отрезвляющая мысль. — Что, если он всё-таки сможет удержать в узде свое духовенство и старые элиты, проведя модернизацию, похожую на ту, что затеяли мы в России? Тогда нас ждет изнурительный геополитический бег на очень длинную дистанцию».

— Ну, для того чтобы все земли принадлежали султану, их сперва нужно суметь отобрать, — обманчиво спокойным тоном парировал я. — Готов ли твой повелитель к тому, чтобы насмерть сражаться за весь мир? С европейскими монархами? С моей империей? С персами, да хоть бы и с самим китайским богдыханом?

Я бил в самое больное место, в самую уязвимую точку османской гордыни. Бил так точно, что посланник, человек явно не робкого десятка и искушенный в умении держать лицо, всё же едва заметно скривился.

Да, османы наглухо застряли в прошлом со своими доктринами. Султан для них всё ещё Халиф — безоговорочный повелитель всех правоверных, хотя на деле это давно уже не так. Их политическая парадигма, по которой «всё подлунное царство по праву принадлежит падишаху», изжила себя. Но они упорно продолжают претендовать на все земли. Абсолютно на все.

А в реальности картина вырисовывается совершенно иная. Как начали их нещадно бить с тысяча шестьсот восемьдесят третьего года под Веной, так и покатилось: поражение за поражением. Единственным светлым пятном для Порты за эти десятилетия стал лишь катастрофический для нас Прутский поход Петра Великого в Молдавию. И то, что турки сейчас относительно успешно воюют с персами — это не столько османская военная гениальность, сколько удачное стечение обстоятельств: Россия и Порта, совершенно не сговариваясь, начали теснить слабеющий Иран с двух разных сторон.

— Мой великий владыка, падишах и султан всех османов, спрашивает тебя, русский царь: когда ты уведешь свои войска из Крымского ханства? — чеканя слова, произнес турок. — Мой правитель великодушно обещает тебе, что все виновные в том варварском набеге на твои земли будут сурово наказаны. Твоя честь будет отмщена. Так что теперь ты можешь с миром возвращаться обратно в свои пределы.

Я лишь холодно усмехнулся, глядя на него в упор. Действительно, он обязан был попытаться взять меня на испуг. Видимо, там, в роскошных дворцах на берегах Босфора, свято верят, что я должен бояться новой войны с Османской империей как черт ладана. Мол, после унизительного окружения на реке Прут русский царь больше не осмелится даже смотреть в сторону юга, не говоря уж о том, чтобы бросать открытый вызов.

Но на меня это прутское недоразумение никак не действовало. Та катастрофа была следствием преступно несерьезного подхода к делу, пьяного головокружения от полтавских побед над шведами. Это был жестокий, но бесценный урок, пренебрегать которым сейчас было бы верхом глупости.

Трезво проанализировав Прутский поход, мы прекрасно поняли, как маневрировать. Поняли, что нельзя класть все яйца в одну корзину, бездумно растягивать коммуникации и лезть в мешок на вражеской территории. К войне нужно подходить со всей звериной серьезностью, а не превращать армейский поход в затяжную попойку с балами, распутством и откровенными оргиями. Ведь тогда добрая половина петровского двора выехала в причерноморские степи словно на увеселительную прогулку! Думали, раз разбили лучшую армию Европы, то и с остальными шутя справимся.

А турки, бесспорно, сильны. Как минимум — неисчислимо многочисленны. Воинского духа им не занимать. Порядка и европейской дисциплины в их рядах, правда, маловато, но звериный боевой дух, а не гнилой душок, у янычар определенно присутствует.

— Я бы даже не обратил внимания на эти дерзкие слова, если бы ты трусливо не прикрывался именем своего правителя, — медленно, чеканя каждый слог, произнес я. — Я глубоко уважаю султана и не хотел бы затевать с ним пустой ссоры. Но мы лишь вернули исконно русские земли, которые когда-то принадлежали еще киевским князьям — Тмутараканское княжество. А что касается обещаний покарать виновных в набегах… Думаю, с этой задачей мы и сами прекрасно справляемся. Наши штыки карают надежнее.

Ох, как же больно это ударило по раздутому самолюбию турка! Желваки на его скулах так и заходили. Однако он должен быть благодарен, ведь я мог принять его совершенно иначе. Во-первых, помурыжить в приемных месяц-другой, заставив унизительно ждать аудиенции, как это обязательно сделали бы в Константинополе, отправь я туда своего посланника. Во-вторых, я вполне мог заставить его стоять передо мной на коленях или вовсе приказать распростереться ниц по старинному обычаю, как это было принято при приеме послов у византийского императора.

И, признаться, такие мысли у меня мелькали. Это был бы изящный исторический отсыл к тому, что Москва — Третий Рим. Ну, или теперь уже блистательный Петербург. Как минимум, именно Россия является истинной правопреемницей Византии, а уж никак не Османская империя, лишь захватившая ее древнюю столицу.

Из-за одного этого корневого, идеологического спора у нас не оставалось ни малейшего шанса быть с турками приятелями или даже сохранять прохладный нейтралитет. Уверен, что и в Диване — правительстве при османском султане — прекрасно понимают: небывало возросшая мощь России неизбежно сулит череду тяжелых войн. Это наше экзистенциальное противостояние.

Правда, в моих планах было ограничиться всего одной войной. Но войной скорой, безжалостной и победоносной. Иначе то передовое оружие, которое сейчас в великой тайне начинает массово производиться на наших мануфактурах, уже через какие-нибудь лет десять-пятнадцать попросту не сработает. Прагматичные европейцы обязательно переймут наш опыт, скопируют чертежи, а затем заботливо начнут учить турок, как правильно сопротивляться русским новшествам. Так что у нас есть только один шанс сорвать банк. И мы должны использовать его по максимуму.

— Так что конкретно ты предлагаешь, посол? — нарушил я повисшую тишину. — Я не могу уделять тебе слишком много времени. Говори прямо и отправляйся обратно к моему брату, падишаху и султану всех османов.

Посол ответил не сразу. Он тяжело попыхтел, раздувая ноздри, словно разъяренный бык на арене. Только что копытами не пытался взрыхлить идеально уложенный дубовый паркет тронного зала.

— Мой великий султан в ближайшее время не хочет с тобой войны. Он предлагает заключить перемирие, — наконец выдавил из себя турок.

— Перемирие заключается лишь тогда, когда война уже идет, — холодно отрезал я. — Значит ли это, что мой венценосный брат признает: мы уже воюем?

— Если ты не уводишь свои полки из Крыма, то так оно и есть.

— Если я не ухожу из Крыма… А Россия оттуда не уйдет, запомни это крепко. Но если мой брат действительно жаждет перемирия, то пусть для начала снимет железные цепи в устье Дона! — последнюю фразу я бросил предельно жестко, всем телом подавшись вперед и едва сдержавшись, чтобы не ударить посохом по полу.

Мой замысел был не сложным к пониманию. Мне был необходим свободный проход для военных судов, которые уже спешно строятся на воронежских верфях и часть из которых уже спущена на воду. По Дону — прямиком к Азову и Крыму. Оставлять наш новый южный форпост полностью беззащитным перед угрозой масштабных турецких морских десантов мне никак не улыбалось. Хотя уже в самое ближайшее время на полуостров будут направлены опытные корабельные команды. Они начнут строить даже не полноценные линейные корабли, а тяжелые артиллерийские площадки — массивные плавучие батареи, призванные медленно, но уверенно курсировать вдоль побережья, наглухо прикрывая своим огнем наиболее уязвимые для вражеского десанта бухты полуострова.

— Ты молчишь? — угрожающе тихо спросил я, слегка подавшись вперед. — Тогда слушай внимательно. Если мне де-факто уже объявлена война, то я немедленно начинаю полномасштабные военные действия. Все те войска, которые сейчас расквартированы в городах и мимо которых ты проезжал, по одному моему слову придут в движение. Двести пятьдесят тысяч отборных воинов, прекрасно обученных, с тяжелой артиллерией и быстрой кавалерией, отправятся на юг. И прежде всего они огненным валом пройдутся по вашим пограничным твердыням. Как скоро твой султан сможет прийти на выручку осажденным гарнизонам? И запомни: так, как в прошлый раз я брал Азов — с долгими осадами и заминками, — больше не будет. Это будет решительный, кровавый и обязательно победоносный штурм. Но пока я предлагаю выбор. Я прошу лишь об одном: чтобы была немедленно снята цепь через реку…

— Мы подпишем перемирие. Но лишь перемирие, царь, — процедил сквозь зубы турок. По его побелевшему лицу было видно: он чувствует себя загнанным в угол.

— Тогда мне больше не о чем с тобой разговаривать. Мой канцлер проведет оставшиеся протокольные переговоры и подпишет бумаги. Мои условия я озвучил. И они незыблемы, как слово русского императора, — отрезал я.

Посланник прекрасно понял, что дипломатическим языком его только что послали к черту. Коротко поклонившись, уже без прежней восточной спеси, он развернулся и быстрым, нервным шагом покинул тронный зал.

Я тяжело опустился в кресло и посмотрел в сторону Андрея Ивановича Остермана, который всё это время хранил абсолютно каменное выражение лица.

— Что скажешь, канцлер? Чересчур грубо я провел переговоры?

— Ваше императорское величество, уже одно то, что вы вообще снизошли до личной беседы с этим пашой, который при дворе султана мало что решает, — это более чем неслыханная вежливость, — невозмутимо ответил Остерман.

— А ты, я погляжу, начинаешь неплохо разбираться в тонкостях восточных характеров, — усмехнулся я. — Алексей Петрович, а ты что скажешь? Что приметил? — обратился я к Бестужеву.

— Осмелюсь заметить, государь, они могли бы согласиться и на большее, — задумчиво произнес вице-канцлер, потирая подбородок.

— А нам большего пока и не надо, — покачал я головой. — Если мы начнем жадно торговаться и выжимать из них всё прямо сейчас, то потом, когда придет время начинать настоящую войну, мы выступим в роли вероломных агрессоров. Но мы и без того прекрасно поняли друг друга. Выходит, что турки, равно как и мы, просто выгадывают время. И вот теперь, господа, нам ни в коем случае нельзя потерять персов. Нужно аккуратно, но сильно поднажать на них, чтобы они официально признали свой вассалитет от России.

Я обвел взглядом присутствующих чиновников и по их вытянувшимся лицам отчетливо прочитал: они посчитали меня сказочником. Идея бескровно подмять под себя древнюю Персию казалась им фантастикой.

Но я-то знал то, чего не ведали они. Знал, что персы в самое ближайшее время — если я, конечно, ничего не предприму — от безысходности объявят о своем вассалитете Османской империи, чтобы не быть вырезанными. Знал, что они готовы потерять свою государственность. Да, в той реальности это было лишь краткосрочным явлением, потому как вскоре нашелся деятельный полководец Надир-шах, который, по сути, развязал успешную войну за независимость. Но факт остается фактом: раз уж персидские элиты этого поколения способны сломаться и пойти под руку османам, не найдя в себе сил категорически отринуть предложения турок, то почему бы этому не произойти в отношении Российской империи?

Они ментально готовы лишиться суверенитета из страха. Важно лишь найти правильные аргументы и предложить им нашу защиту.

— Вот и думайте, господа министры, что именно им можно предложить. Но так, чтобы Каспийское море навсегда осталось внутренним озером России, — припечатал я, подводя итог. — А с другой стороны, я велю немедленно послать вестовых к Меншикову. Пусть Александр Данилович быстрее решает вопрос с Хивой. Если у него там всё выгорит, мы сможем давить на персов с двух сторон стальными клещами. При этом еще и навяжем им нашу «братскую помощь» в войне с османами. Выхода у них просто не останется.

— Но мы же не собираемся воевать с султаном уже в этом году? — с каким-то затаенным отчаянием спросил Остерман.

Как я уже успел заметить, этот хладнокровный интриган начинал откровенно нервничать, когда не разгадывал конечной цели предпринимаемых мною действий. Его пугала непредсказуемость. А как, скажите на милость, объяснить этим умнейшим людям восемнадцатого века концепцию «прокси-войны»?

— Зачем нам самим открыто участвовать в этой бойне? — я усмехнулся. — Разве что какие-нибудь лихие казаки захотят пошалить за кордоном. Естественно, на официальном уровне мы их строго осудим: мол, это не наши регулярные части, а самоуправство отдельных степных атаманов. Но при этом из тайной казны мы щедро заплатим им золотом. Заплатим так много, чтобы казаку, если уж выпадет ему такая доля, было не обидно сложить свою буйную голову за интересы империи.

Я обвел взглядом притихших министров.

— Что нам мешает тайно выдать оружие, которого у нас теперь скопилось немало? Особенно с учетом того, что армия стремительно переходит на новые образцы. Старые мушкеты, устаревшие пушки, да и весь тот колоссальный арсенал, что мы захватили у турок — почему бы не отправить всё это добро грузинам? Армянам? Ну и, конечно же, самим персам. Главное, чтобы они не разгромили османов подчистую — это им всё равно не по силам, — а надолго увязли в позиционной резне. Они должны сдерживать турок ровно настолько, чтобы у тех не было ни ресурсов, ни времени провести успешные переговоры и принудить Персию к выгодному для султана миру.

Сказал — и сам порадовался: на словах всё звучало исключительно гладко и красиво. Теоретически эта многоходовочка была вполне осуществима. Но как только я мысленно представил, какой колоссальный объем черновой работы предстоит проделать… Как скрытно организовывать эти тяжелейшие логистические цепочки поставок оружия, даже с учетом того, что непроходимые горы Кавказа нам в помощь…

— Проработайте это, господа министры. Тщательно и в строжайшей тайне, — велел я. — Это жизненно важно для России. Наш порох, наш свинец, наше железо — всё это должно бесперебойно попадать к персам, а через них, возможно, и ко всем остальным народам, над которыми нависла тяжелая пята османского султана.

Я усмехнулся.

— Не робеть! У нас все только начинается! Не смотри, что я старик. И шведам чтобы больше ни рубля не передавали. Что же это такое, что сто тысяч им даем? Зачем? Чтобы не напали? Нет. Ни рубля, — сказал я.