Глава 6

Петербург.

24 сентября 1725 года.

«Ах, эта свадьба пела и плясала…» — мысленно усмехнулся я, вспомнив строчку из далекого будущего. А на улицах сейчас происходило ровно то, что и должно было: простой народ получал долгожданную отдушину, щедрое угощение и выпивку на дармовщину.

В Петербурге, в древней Москве и некоторых других крупных городах необъятной Российской империи с широким размахом отмечали замужество моей старшей дочери. Хотя во всех официальных рескриптах, разосланных мной назначаемым устроителям торжеств, было жестко указано: помимо самой свадьбы, а то и прежде нее, надлежит громогласно славить победы русского оружия и чудесное спасение царя-батюшки от очередного подлого покушения.

Признаться честно, стоя сейчас здесь, под гулкими сводами недостроенного Петропавловского собора — к слову, мало похожего на тот законченный архитектурный шедевр, каким я знал его в своем будущем, — я ощущал легкие уколы совести. Всё-таки у родной дочери светлый праздник, венчание, а я и тут хладнокровно нашел возможность сыграть на пользу геополитическим интересам Российской империи.

В последнее время у меня и вовсе развилось эдакое профессиональное искажение: если я делал нечто сугубо личное, стороннее, не идущее в общую копилку государственной пользы, то начинал физически хуже себя чувствовать. Возникало гнетущее ощущение недосказанности и невыполненного перед державой долга.

— Венчается раба Божия Анна… — густым, торжественным басом провозглашал архиепископ Феофан Прокопович. Его голос плыл в сизом дыму кадильниц под треск сотен восковых свечей.

Да, обряд венчания проходит в нашем православном храме. Но при этом мой новоиспеченный зять, герцог Карл Гольштейнский, православие так и не принял, оставшись лютеранином. И я пока на этом совершенно не настаиваю.

И без того сама идея о том, что гордое герцогство Гольштейн фактически превращается в покорного вассала России, была встречена у него на родине крайне смешанными чувствами. Нет, там, конечно, уже успели сформироваться крепкие пророссийские силы, щедро подкормленные моим предшественником, канцлером Головкиным, и прочими ушлыми сановниками, имевшими бесконтрольный доступ к государственной казне.

К слову, коррупционная схема у них была отменная. Никто в Петербурге никогда досконально не знал, сколько именно звонкой монеты было реально вручено тому или иному проводнику российских идей в Европе.

А порой выходило так: чтобы какой-нибудь шведский депутат активнее гнул пророссийскую линию, ему давали увесистый кошель, но в тайных ведомостях он расписывался за куда большую сумму, львиная доля которой оседала в карманах наших же дипломатов. Не спросить же у шпиона и агента России, сколько денег ему передали.

Да мало того, не всегда можно было узнать имя выгодополучателя от работы на Россию. И работы той не видно. Так, только особо знаковые фигуры были известны, как глава шведского риксдага Арвида Горна, фактического правителя Швеции. Между прочим, не нужного мне в ближайшем будущем. А то и шведы так и не решаться лаять на Россию. И повода не будет к пересмотру Ништадского мира и проблема останется на моих потомков.

Так что за границу государственные деньги утекали как вода сквозь пальцы. Эту порочную систему нужно было не просто жестко упорядочить — поначалу я в гневе даже думал вовсе запретить подобные траты. Утекший миллион рублей! Да на эти колоссальные деньги можно вести полномасштабную войну с османами месяца три, а то и четыре!

Но не всегда деньги нужны. Со своей внутренней оппозицией мой зять, герцог, недавно разобрался исключительно при помощи русских штыков. И этот кровавый факт ожидаемо не вызывал у голштинцев величайшего доверия ко мне, как к русскому императору, да и вообще к представителям России в том неспокойном регионе. Вот туда бы немного денег для подачки.

Может, в моменте и надо было действовать столь радикально — в конце концов, сам факт вооруженного покушения на первое лицо был налицо, а за такое нужно карать быстро и беспощадно. Но я, как прагматик, уже поручил своему правительству спешно разработать продуманную систему поощрений и торговых льгот для голштинского купечества, да и не только для них. За тяжелым кнутом всегда должен следовать сладкий пряник.

У меня родилась масштабная, поистине имперская идея: создать в этом германском герцогстве своего рода трудовой эмигрантский хаб. Добраться переселенцам в самую далекую, пугающую их морозами и варварством Россию крайне сложно. А вот Гольштейн находится в исключительно выгодном геополитическом положении: с севера его поджимает Дания, по бокам — Пруссия и Священная Римская империя, в состав которой Гольштейн формально и входит.

Даже гонимым французским гугенотам, если через верных людей грамотно шепнуть им на ухо, что в Гольштейне можно найти безопасный приют, будет куда проще сорваться с насиженных мест. Они охотнее пойдут туда, в центр Европы, чем отважатся рваться в неведомую заснеженную Россию.

Ну а уже в Гольштейн наши вербовщики смогут приезжать, словно «покупатели» из воинских частей в советские военкоматы, и целенаправленно отбирать нужные кадры. В нашем случае — не только обученных солдат, но и толковых фермеров, искусных ремесленников, инженеров и производственников. Всех, чьи руки и мозги нужны империи.

Так что, чем больше я размышлял о нашем союзе с этим небольшим, всё еще германским, но по факту уже почти русским княжеством, тем больше убеждался: стратегических выгод для России здесь кроется бездна. А значит, надо подкинуть немного зримых экономических привилегий и самим голштинцам, чтобы сидели смирно и исправно работали на нас.

— Объявляю вас мужем и женой! — торжественно, под самый купол, провозгласил Феофан Прокопович.

«Ну, наконец-то», — мысленно выдохнул я. Правда еще последует обязательная проповедь про семейные добродетели.

Если быть предельно откровенным, то стоять неподвижно в душной церкви по два-три часа для меня — человека дела — казалось настолько чудовищной потерей драгоценного времени, что я начинал изрядно нервничать и глухо кряхтеть, переминаясь с ноги на ногу.

Кто-то из европейских послов наверняка спросит: разве такое мыслимо, чтобы убежденный лютеранин венчался в русской православной церкви? Теперь — да. После последних волевых решений, продавленных русским патриархом Феофаном, это стало абсолютно легальным. На серии специально организованных богословских диспутов было «убедительно доказано», что протестантизм по своему мировоззрению и исторической непримиримой борьбе с папским престолом куда ближе нам, чем, собственно, сами еретики-католики.

В какой-то мере нам даже пришлось искусственно ужесточать государственную риторику по отношению к католицизму. Это было необходимо, чтобы на фоне лютой ненависти к Риму наши чуть ли не дружеские политические объятия с протестантами не выглядели как откровенная сдача исконных позиций Русской православной церкви. Иначе это неизбежно породило бы новые очаги глухого сопротивления — как против меня, так и против реформатора Феофана.

На данный момент государственная машина делала жесткий упор на то, чтобы переманить к нам как можно больше ценных специалистов именно из числа протестантов. То, что их по всей Европе притесняют — факт бесспорный. Точные даты в моей памяти из прошлой жизни иногда путались, но я помнил, что французский король отменил Нантский эдикт — тот самый хрупкий договор о перемирии между католиками и протестантами во Франции. И если масштабные гонения на трудолюбивых гугенотов еще не полыхают вовсю прямо сейчас, то в самое ближайшее время эта пороховая бочка непременно рванет.

Политические репрессии такого масштаба не начинаются с бухты-барахты. Значит, тенденция на выдавливание гугенотов из Франции нарастает. Вот эти-то испуганные, но квалифицированные люди нам позарез и нужны! Ради этого всё и затевалось. Именно поэтому тайное финансирование нашего «французского проекта» было мной не просто сохранено: буквально на днях я перенаправил туда еще двести тысяч полновесных рублей, увеличивая общий теневой бюджет для взяток и откровенного подкупа французских вельмож до астрономического полумиллиона.

— Господа, помещайтесь в каретах! На всех хватит. Едем в Петергоф, по пути остановки и гуляния, — кричали камергеры.

Да, это место было более пригодно для того, чтобы развлекаться двору. Но была еще одна причина — это особая императорская карета. На каретной мануфактуре уже выпускают такие, с новой системой отопления, с рессорами, с дополнительной шумоизоляцией.

Ну если уж быть честным, то пока, словно как в будущем, в России была своего рода сборка атомоб… карет. Но был нюанс… Мы делали кареты лучше, такими, как их нет и пока быть не может в той же Англии, или Франции. И уверен, что если немного лишь намекнуть обществу, что государю такое угодно, чтобы они купили, то купят. И деньги осядут в России, а не отправятся в Англию. И так нужно поступать со многим.

Фонтаны, много разной еды, театральные представления, фейерверки — все это не особо меня забавляло. Мероприятие, скорее, для всех, кроме меня. Вон, и Маша порхает бабочкой, купаясь во всеобщей любви и внимании. Коварной, лживой, точно не любви, и порочном, лизоблюдском внимании. Новая фаворитка…

— Девиер? Антон Мануилович, это вы? — устало, с легкой хрипотцой в голосе спросил я.

Свадебные торжества наконец-то остались позади. Скрывшись от шумной толпы, я находился в небольшой, полутемной комнате одного из уютных домиков Петергофского дворцово-паркового ансамбля. В массивную дверь коротко, по-военному постучали, и на пороге бесшумно возникла знакомая фигура начальника тайной канцелярии.

Все эти нескончаемые пляски, разухабистые песни и пьяные свадебные гуляния изрядно вымотали меня. Я сбежал сюда, в полумрак кабинета, чтобы выкроить хотя бы пару часов благословенного уединения.

Хотелось просто побыть в тишине, а может, и вдумчиво почитать скопившиеся бумаги. Например, пухлую папку с предложениями по вероятной, и весьма скорой, войне с Османской империей. Документ этот поступил от военного министра, князя Михаила Михайловича Голицына.

И всё бы ничего, но я ждал, что этот стратегический план поступит не лично от него, а от Генерального штаба, который я с таким трудом учреждал именно для подобной системной работы. Но Штаб медлит, утопая в бумагах. И за это, несмотря на все былые заслуги, и даже если предложения по войне с османами окажутся поистине гениальными, Голицын всё равно получит от меня жесточайшую выволочку. Мои поручения нужно исполнять в точности и быстро. Системный подход важнее озарений одиночек. Если сроки не уточнены, выполнять надлежит немедленно, а если назначены конкретные даты — расшибись, но успей.

Я поднял тяжелый взгляд на вошедшего генерала, главу Тайоной канцелярии:

— Я вызвал тебя, Антон Мануилович, потому что вот о чем думаю… Цесарцы, то бишь Габсбурги, нам сейчас крайне нужны. И мы обязаны досконально знать, что они готовят, и с чем именно пожаловал в Петербург новый австрийский посланник. Я держу его в приемных, всё ещё никак не даю аудиенции только потому, что ты до сих пор не предоставил мне точных сведений! Или хотя бы железно обоснованных предположений: с чем они приехали? Где та малая уступка, на которую они легко согласятся, и где то большое, главное, чего они будут стараться от нас добиться? — голос мой лязгнул металлом. — Тут ты плохо сработал. Напои австрийцев, прослушай их, девок подсунь. Работай! Результат мне нужен, России нужен.

Девиер заметно насупился. В тусклом свете свечей мне на какой-то миг показалось, что грозный начальник тайной полиции способен прямо сейчас расплакаться от обиды. В последнее время у него появилась странная, почти болезненная черта: любая критика, прозвучавшая из моих уст, воспринималась им не просто остро, а с надрывом. Словно он — прилежный мальчик, который днями и ночами зубрит уроки, до блеска убирает свою комнату и лезет из кожи вон, лишь бы строгий родитель похвалил его. А родитель берет и сходу находит, за что жестко отчитать.

Разумеется, нигде и никогда больше, ни с кем из придворных, подобных эмоций Антон Мануилович не проявлял. Напротив, за пределами моего кабинета он славился исключительной, ледяной принципиальностью, жесткостью, а для многих — и откровенной жестокостью. Хотя я, по правде сказать, в чрезмерной жестокости уличить его не мог.

Пытки? Ну так пытают сейчас все, повсеместно и в любой «цивилизованной» европейской стране. Век такой. К тому же, сам факт того, что в застенках Девиера могут вздернуть на дыбу и сделают это профессионально, часто побуждает людей говорить без всякого физического принуждения. Они сами выкладывают всё то, чего от них добивались бы каленым железом. Этот страх работает как лучшая профилактика государственных преступлений. Люди до дрожи в коленках боятся сделать что-либо дурное против короны, только бы не попасть в подвалы к Девиеру — «жестокому жиду», как вполголоса, за спиной, мило именуют его некоторые мои верноподданные сановники.

Я смягчил тон, переходя к сути:

— Работаем, Антон Мануилович, над тем, чтобы сорвать тайные поставки вооружения от французов туркам. Жду от тебя предложений: как именно ты будешь это делать. Включай голову. Можешь с кем-то посоветоваться из своих людей, но втемную — не называя ни конкретных государств, ни направлений. Просто обрисуй им задачу в общих чертах, пусть ищут решения.

— Уже, ваше величество. Люди при Людовике есть, доложу позже, когда сведения первые придут. Не более месяца, ваше величество.

Я постучал пальцем по столешнице, чеканя слова:

— Это хорошо. Но именно Людовик сейчас будет и в Польше и в Швеции и у турок супротив нас. Деньги на Францию у тебя есть, полмиллиона. В карман ты себе не положишь, я это знаю, и другим украсть не дашь. Этого бюджета с лихвой хватит, чтобы с потрохами купить хоть первых министров короля Людовика, а уж тем более — его жадных до сверкающего сорок-любовниц. Действовать нужно тонко, ни в коем случае не выдавая прямой интерес России. Работай через подставных лиц. А лучше всего — проворачивай всё втемную и спихивай подозрения за срыв поставок на Пруссию или ту же Австрию.

То, что большая европейская политическая игра уже началась, и я стал тем, кто сделал на этой шахматной доске первые, самые дерзкие ходы — неоспоримый факт. Настоящая война ведется ведь не только на залитом кровью поле боя. Величайшие войны выигрываются в тиши кабинетов, задолго до того момента, как они вступают в острую, свинцовую фазу. И вот эту, самую главную, предварительную победу должен одержать не фельдмаршал Ласси, не князь Голицын и никто другой из прославленных русских полководцев.

— Эту победу, Антон Мануилович, должен одержать ты, — жестко, с нажимом произнес я и тяжело ударил кулаком по столешнице небольшого круглого столика, разделявшего наши кресла. Дерево под кулаком жалобно скрипнуло. — Победи в ней! И постарайся при этом положить в землю как можно меньше наших людей, солдат твоей невидимой войны. Посоветуйся еще с Иваном Неплюевым. Он как раз приехал на свадьбу моей дочери. За время службы в Европе у него получилось сплести вполне сносную шпионскую сеть, которая работает не хуже, а пожалуй, даже тоньше и справнее, чем это в свое время вышло у барона Шафирова.

— Знаю о том, Ваше Величество. Трое высокопоставленных осведомителей Шафирова и Неплюева — это одни и те же люди. Получали деньги от обоих, — тонко улыбнулся Девиер, явно гордясь абсолютной осведомленностью своего ведомства.

— А мне, Антон Мануилович, не сильно смешно, — ледяным тоном осадил я его, и улыбка моментально сползла с лица генерала. — Что же это получается? Какие-то ушлые иностранные осведомители могут внаглую обкручивать вокруг пальца русских тайных резидентов, получая щедрую плату из двух рук сразу? Быть такого впредь не должно. Сделай так, чтобы агенты боялись играть с нами в такие игры. Но… — я тяжело вздохнул, немного смягчаясь, — с другой стороны, лучше получать точные сведения, пусть даже с двойной переплатой, чем не получать их вовсе. Владеть информацией — значит владеть миром. Терять стратегическую инициативу и колоссальные деньги из-за элементарного незнания обойдется империи куда дороже.

В массивную дубовую дверь снова постучались — мягко, но настойчиво.

— Ни минуты не дают спокойно заниматься делами империи, — искренне, без капли раздражения улыбнулся я. Почему-то я был почти уверен в том, кто именно стоит сейчас за дверью.

Створка приоткрылась, и на пороге появилась княжна Мария Дмитриевна Кантемир.

— Ваше Императорское Величество, вас все ожидают. Не будет ли вам угодно выйти к гостям? А если вы сейчас не можете этого сделать, дозвольте, я передам ваши распоряжения камергерам, — произнесла она грудным, спокойным голосом, церемониально поклонившись и почтительно опустив темноволосую голову перед императором.

Я неотрывно смотрел на нее, любуясь профилем, но обратился к замершему в кресле главе Тайной канцелярии:

— Господин Девиер, скажите мне как на духу: все ли придворные знают о моей связи с Марией Дмитриевной?

— Так точно, Ваше Величество. Политических тайн из этого давно никто не делает. Но если будет угодно, то можно особо сомневающимся ненавязчиво напомнить, как именно обстоят дела, — быстро, с полуслова уловил мою мысль Антон Мануилович, в очередной раз доказывая, что совсем не зря ест свой хлеб на посту главы тайной канцелярии.

— Вот и составьте для меня подробный аналитический отчет, — я сделал короткую паузу, бросив взгляд на вздрогнувшую Марию. — Изучите мнения. Как отнесутся в обществе, при дворах и в посольствах, если Мария Дмитриевна станет моей законной женой?

Услышав это, Девиер тут же подскочил как ужаленный и обозначил глубокий, почти подобострастный поклон теперь уже лично княжне Кантемир.

Возможно, старый лис поторопился с выводами. Делать ее полноправной Императрицей и соправительницей я не собирался — суровые государственные интересы не терпят подобной романтики. Но при этом я твердо хотел, чтобы она стала моей венчанной женой. Пусть и морганатической.

Просто всё это нынешнее положение вещей было в корне неправильным и тяготило меня. Тем более сейчас, когда я железной рукой пытаюсь насаждать распущенному русскому дворянству относительно правильные, здоровые семейные ценности. Как я могу требовать от них морали, если сам вынужден, словно нашкодивший юнкер, жаться по темным углам дворца? Заставлять ее крадучись приходить ко мне по ночам, таясь, чтобы никто из стражи или челяди не заметил?

Какое нелепое лицемерие. Заметили уже абсолютно все. Наверное, даже последние конюхи на конюшенном дворе шепотом судачат о том, что государь нашел себе новую фаворитку. А вернее сказать — долюбливает ту прекрасную женщину, которую не успел долюбить в прошлой жизни.

Девиер, всё еще замерев в почтительном полупоклоне, осторожно поинтересовался:

— А что изволите приказать в отношении Екатерины Алексеевны?

Я поморщился. Одно лишь упоминание бывшей жены сейчас вызывало только глухое раздражение.

— Да пусть она тихо доживает свои дни в Стрельне, под надежной охраной. Она уже не императрица. Тот доказанный факт, что она напрямую участвовала в заговоре против меня, перечеркивает всё. И по этой же самой причине можно смело считать наш с ней венчанный брак политически и юридически ничтожным, — я устало, но решительно развел руками, закрывая эту тему навсегда.

Антон Мануилович понятливо кивнул и, продемонстрировав чудеса такта, бесшумно выскользнул за дверь, оставив нас наедине.

А Маша… Мария Дмитриевна так и осталась стоять у порога, только растерянно хлопая своими огромными, темными глазами.

Ну да, вот такой я, наверное, сухарь. Отнюдь не трепетный романтик. Предлагать любимой женщине замужество не в лунном свете, шепча нежные слова, а вот так: буднично отдавая приказ главе тайной канцелярии проанализировать политическую обстановку и просчитать, как оно всё сложится, случись княжне Кантемир стать моей женой. Сухо, прагматично, как военный устав.

Она судорожно вздохнула, тонкие пальцы нервно скомкали шелковую ткань платья.

— Ваше Императорское Величество… — голос ее дрогнул, но тут же налился неожиданной, звенящей твердостью. — Но вы… вы ведь даже не спросили меня.

Она смотрела на меня в упор, явно растерявшись от безжалостного напора государственной машины, которая только что неуклюже проехалась по женским чувствам. Но природная гордость княжны брала свое.

Я опешил. Самодержец Всероссийский, привыкший, что его слово — закон для миллионов, вдруг почувствовал себя провинившимся мальчишкой.

— А ты… разве не согласна? — искренне удивился я, даже подавшись вперед в кресле.

Повисла тяжелая, густая тишина.

— Нет, — глядя мне прямо в глаза, тихо, но непреклонно ответила она.