Глава двадцатая

За короткий срок я научилась править лошадью лучше, чем некогда водила машину. Я была аккуратна, внимательна, соблюдала правила, ни разу не попадала в ДТП по собственной вине, но мастерства мне недоставало.

Лошадка шла без понуканий, летел со всех сторон мелкий колючий снег – из-под копыт, из-под полозьев, с неба. Теплее не стало, но я, впервые за все это время по-настоящему сытая, не замечала холода и лишь стирала снег с лица.

Думы, думы одолевали меня.

Существовал уговор: Федор женится на Акулине, Антипу прощают долг. Спасибо мне, я все испортила, Антип, конечно, озверел, но смог хоть как-то договориться. Домом он гасил часть долга, потому что я, Марьяна, подписала все, что он требовал, и как именно требовал – не хотела я уже знать.

Наше худое имущество отходило Фоке, и Антип сгоряча мог пригрозить матери сумой. Мелитина сожгла проклятую дарственную на моих глазах, и я удовлетворилась ее объяснением: при Антипе да Акулине ходить старухе с котомкой по дворам, а я ведь добрая, я прощу. Причина, по которой старуха удушила Антипа, очевидна.

Но Родион в сыноубийство не вписывается.

Мы перевалили пригорочек, спустились в куцую, голую рощицу. Половина дороги, я держусь, и темнота не сгустилась настолько, чтобы начать паниковать. Холодало стремительно, снегопад прекратился, поднялся ветер, острый слежавшийся снег летел по белым полям и врезался в кожу.

Родион сказался больным и ушел, когда Фока и Федор прессовали Антипа, и исход переговоров на тот момент был неясен. Родион чуть не сдох, добираясь сперва до Василия, затем возвращаясь к нам.

Он обещал Василию отдать деньги к вечеру, или то было для красного словца?

Два сапога та еще пара, выдохнула я с облегчением, различив в метели уже родные очертания. Разорившийся, опустившийся Антип, давно потерявший всякую надежду расквитаться с долгами, и Родион, у которого с самого начала ни черта не выходило. Полнейшная безнадега, да, но что еще их связывало так крепко, что Родион и после смерти Антипа тут шляется?

Я кивнула выскочившему из сарая мужику, отмахнулась от его сведений о хрячке, которого подыскали моей свинке и вроде как собирались привезти. Лошадь и телегу я оставила на попечение постояльцев, всяко лучше, чем я или Акулина, они позаботятся, и заторопилась в дом.

На сердце было неспокойно, но меня встретили тепло, детский визг, запах пирогов и ругань, тоже ставшая необходимой.

– Матушка! – не раздевшись, я влетела в кухню в самый подходящий момент: старуха замахнулась на нерадивую постоялицу, и я успела перехватить клюку. – Матушка, тебе лучше! А бить гостей, матушка, непотребно, – понизив голос до шепота, прибавила я и разжала пальцы.

– Да поучи меня! – каркнула старуха и в отместку пребольно зацепила меня за запястье рукояткой клюки. Из глаз полетели искры, я сдавленно вскрикнула, и Мелитина отдернула палку, но и только. – Тесто загубила! Кого в дом пускаешь, Марьяшка, а?

Бабы, сбившись в кучку, закудахтали, я, маскируя кривой улыбочкой боль, бедром вытолкала старуху в коридорчик и ногой прикрыла дверь. Благодарение Серафиме, Мелитина перестала источать ароматы, от которых, возможно, все мыши в доме и передохли.

– Ты мне чуть руку не сломала, старая дура! – прикрутив громкость до минимума, заорала я на старуху. Рука, хоть и горела, была цела, но воспитательные меры неизбежны. – Ополоумела?

Мелитина повинно прижала палку к груди, и во взгляде не было намека на раскаяние.

– А ну-ка дай! – приказала я и вырвала клюку. Не знаю, что старуха подумала, глядя, как я примеряю ее повторно к тому самому месту, где уже наливался синяк.

Я приложила клюку раз, другой, теперь повыше пострадавшего места, потянула, искоса глядя на Мелитину. Она, похоже, сочла, что я тронулась, и потихоньку отползала, ерзая спиной по стене. Я еще раз зацепила руку чуть ниже локтя, потянула.

Рука цела, но цапни старуха чуть сильнее!.. Старая кочерга.

– Матушка, Акулина замуж идет! – прекращая свои эксперименты и пряча клюку за спину, осчастливила я старуху, хотя догадывалась, что новость до нее уже дошла. – За Федора Кузьмича, радость какая!

Мелитина вздохнула, приподняла руку, собираясь наградить меня затрещиной, но от греха подальше передумала.

– Дурья башка! Вот чего, спрашивается, Марьяшка, тогда полезла? – беззлобно проворчала она. – Сговорились и ладно.

Она актриса непревзойденная, но мало уметь играть, ей нужно еще и быть стратегом. Ни слова лишнего, ни жеста, и выглядит бодрячком. Была ли она больна-то вообще?

– Матушка, а что за дела у Антипа с Родионом были? – спросила я, радуясь, что в полумраке коридорчика старуха мое лицо не разглядит, а наивности в нем, в отличие от девичьего голоска, ноль. – Намекал он мне утром, было дело…

– Какие дела у двух прощелыг? Где бы занять, а так-то Родька тутошним гостем не был.

– А на свадьбу пришел, – напомнила я.

– Выжига, висельник! – злобно зашипела Мелитина. – Как пожрать где задарма, так завсегда первый! Чегой, говорят, он в комнатах ночует? Ишь, притерся, оглоед! Гони его в шею, пока чего не украл!

Родион посватался к Акулине, рассчитывая не мытьем, так катаньем заполучить крышу и стол. Если не врет, то жить ему, кроме как у меня, больше негде. Копейки ему или от жены перепадут, или у кого стащит, это старуха подразумевает?

– Гони, гони ты его, Марьяшка! – настаивала Мелитина, пытаясь извернуться и заполучить палку. – Чего он тут трется, дармоед? Хозяйка из тебя плевая, в кухню напустила невесть кого, присмотру за ними нету!

Потеряв надежду на возвращение клюки, она выскочила, хлопнув дверью, а я подумала и подсунула руку под полоску света. Синяк на руке не похож на тот, что остался Антипу на память. След четче, чем ссадины от… Клюкой можно переломить шею. Орудием убийства была не клюка.

Не руками же Мелитина удавила Антипа?

Но насчет Родиона она права, мне нужно с ним сегодня закончить.

Он столовался исправно, пользуясь тем, что я не брала за благотворительную еду плату, но сегодня я не видела его ни перед ужином, ни во время. Пока все еще сидели за столом, я поднялась в комнаты. Родион спал на самом дешевом, неудобном и холодном месте, и у меня ничего не екнуло, пока я шарила по его постели. Честь и порядочность для людей, которым нет нужды заботиться о хлебе насущном, собственной безопасности и завтрашнем дне. Вот тогда они могут побыть благородными – и за таллир девиц на выданье на бал пустить, и тысячу отказать как нефиг делать, и убийцу помиловать своего…

А когда у тебя дно завтрашнее поглубже сегодняшнего дна, тебе не до благородства, с тобой никто не поступит по-благородному.

Но я ничего не нашла и не стала поправлять кровать, оставила все как есть. С Родиона станется крысятничать, а попробует он разобраться с кем-нибудь из гостей…

Может, подумала я, вспоминая, какие у него сильные руки.

– Родион где? – схватила я первого, кто мне попался. – Я его с поручением днем отправила, где он?

– Да не видал, матушка, – развел руками постоялец и крикнул вниз: – Лука! Матушка за Родьку-снулого спрашивает!

Невидимый Лука что-то ответил, я не разобрала что, и пока спускалась, держала пальцы, чтобы Лука не сбежал. Но он и не собирался, сидел себе на лестнице и перематывал портянки.

Мне пришлось сделать вид, что все нормально.

– Где Родион, Лука?

– Ась? – дернулся Лука, не прерывая своего вонючего занятия. – Так, матушка, утречком он с ванькой ругался, а потом-таки да, сел да уехал.

– А обратно он возвращался?

Лука задумался, вытянул ногу, портянку вывесил на протянутой руке, и я от миазмов едва с лестницы не свалилась.

– Не буду врать, не видел, – наконец выдал он.

– Кого?

Я обернулась. Одна из постоянных клиенток, молочница из ближнего села, поднималась в комнаты, и Луку она столкнула со ступеньки, и не заметив.

– Родиона, – устало повторила я. Сбежал, украв у меня два таллира?

– Был, матушка! А ты чего брешешь? – замахнулась молочница на Луку. – Был, я, как молочко проверяла в холодной, его видела. Стоял во дворе, ждал чего-то.

– Когда?

– Так… темнело уже, – без запинки отозвалась молочница. Я спустилась, свернула к выходу на улицу.

Вот тут мы прятались, а Мелитина звала нас, и стучала тень, пророча нам, как утверждала Серафима, чью-то гибель.

Я стояла в дверях и притворялась, что отлично читаю по следам. Вон отпечатки подошв Митьки-сапожника, и даром что берет у меня одну из самых дешевых коек, вот уж про кого не скажешь ни «нищий», ни «сапожник без сапог». Бабы бегали в нужник и дети постарше. Раскачивалась сортирная дверь, показывая, что никого внутри нет, но недолго. Закончился ужин, и два мужика наперегонки кинулись мимо меня к отхожему месту. Один успел раньше, второй остался прыгать, я вздохнула и ушла в дом.

Мужики-постояльцы ложились рано, бабы копошились, убирая посуду и готовясь к вечернему портняжному бдению. Дарьюшка принесла и разложила на чистом сукно, я задержала ее и впустую спросила насчет Родиона. Бабы предсказуемо разделились: кто говорил, что был, кто спорил, что нет. Обычное дело, молочница могла и обознаться. Я, задавая бабам темп, бездумно тыкала иглой в ткань и то и дело попадала себе по пальцам.

Неясно зачем и неясно когда Антип дал Родиону деньги. Вернуть долг понадобилось сверхсрочно, и, вероятно, Василия, щедрого и не считающего четыреста тридцать таллиров чем-то значительным, Родион на столь крайний случай и приберег.

Едва живой, он пришел с долгом, и его встретили мы с Мелитиной. Старуха с клюкой – страшное дело, деньги она вырвала с мясом, а Родиона порадовала безвременной кончиной кредитора. Узнай он это чуть раньше, пришлось бы четыреста тридцать таллиров отбивать с боем.

Нет сомнений, в чью пользу был бы счет.

Я воткнула иглу в сукно и потерла все еще зудящее запястье. Старуха сильна, зараза старая, не дам окорот, она мне однажды голову клюшкой проломит.

Где Родион? Я обвела баб взглядом, но допрашивать повторно не стала, они только что перестали собачиться, был Родька-пропащий нонеча или не был, и затянули заунывную песнь. Меня от их воя в сон клонило, и сквозь пение я улавливала чуть слышный стук – Мелитина шастала наверху или Акулина перед свадьбой перебирала наряды. Было бы что перебирать…

Василий ссудил Родиону денег без расписки, пустое, но у Антипа к каждому чиху подколот счет. Родион соврал, где Антип взял деньги, возможно, не интересовался, возможно, Антип сбрехал. Но напрашивается, что он вообще не давал Родиону ни единого таллира.

Родион взял в долг у Василия, рассчитывая – совершенно точно рассчитывая! – отдать, Василий мог понадобиться для более крупной ссуды. Как Родион мог быть уверен, что деньги вернет, если принес их Антипу, или: зачем он пришел возвращать долг, которого не было никогда?

– Хватит на сегодня, – сказала я, решительно отодвигая шитье. – Сама все сложу, спать идите.

Бабы, толкаясь, заспешили, с полминуты стояли негромкая ругань, грохот отодвигаемых стульев, топот по лестнице, затем наступила относительная тишина – бабы продолжали лаяться в комнатах. Время тянулось медленно, как мед, но зато расчистилось небо, вытряхнуло тонкий краешек юной луны.

Моя мать в такую же тонколунную ночь подходила, касалась стекла рукой, и ее не устроило, что я открыла окно, я не угадала. Может быть, дело не в окне?

В кухне я вытащила из-под плиты что-то похожее на гвоздодер. Бабы и Мелитина выгребали им уголь, мне он потребен был для другого.

Мой дом – мои правила, что хочу, то и разворочу, все завтра починят, руки есть. Я не была убеждена, что что-то найду, левая рука болела, в правую ладонь я засадила пару крупных заноз, но не сдавалась. Было чувство, и его в меня вселяла лунная черточка, что надо расковырять в этом месте доски. Мне должно попасться что-то кроме трухи и высушенных мышей.

Я опустилась на колени, согнулась в три погибели и просунула руку в дыру так далеко, как только смогла. От напряжения и неудобного наклона головы в ушах шумело, заглушая и постояльцев наверху, и стук. Пальцы нащупали что-то твердое и холодное, и, сдирая ногти в кровь, я миллиметр за миллиметром потащила к себе находку.

Голова кружилась, я медленно выпрямилась и, шатаясь, поднялась на ноги. Скромное серебряное колечко, тоненькое, я с трудом надела его на безымянный палец и рассматривала в полумраке. Чья-то рука легла на шею, мне сильно зажали рот и нос. Сдавленный кашель, очень похожий на стук, раздался прямо над ухом.

Промедление смерти подобно, сопротивление бесполезно, гвоздодер лежит на полу. Родион стоит настолько близко, что ногой я не попаду ему в промежность, можно попробовать ударить локтем в грудь, но, скорее всего, я промажу.

– Идиот, отпусти меня! – выдохнула я ему в ладонь, истратив последний воздух. Но он пока не душит меня, значит, будут переговоры.

– Ваше слово, Марьяна Трофимовна, – еле слышно кашлянул Родион. – Отдайте Акулину за меня.

В глазах начинали сверкать яркие вспышки, я задергалась по-серьезному. Не то чтобы Родион меня отпустил, но дал вдохнуть.

– Ты никуда не уехал, надул Прокла, всех надул, – затараторила я, с шумом вдыхая воздух и мечтая успеть сказать все, что хотела. Все, что я поняла перед тем, как прогнать наверх баб. – Обошел дом, спрятался, затаился. Я тебя слышала и по кашлю сразу узнала. Не выдала, хотя и могла.

Уловка сработала, Родион напрягся, а шею стало давить слабее.

Мне догадаться бы раньше, увы. Не раз и не два я вздрагивала, принимая покашливание Родиона за шалости тени и стук каблучков. Для Родиона подарком стало наше «бегство» – чем меньше свидетелей, тем лучше. Он выждал, пока старуха наорется и уйдет спать, нашел Антипа – знал его привычки! – и удавил его голыми руками. Одной, в локте согнутой, рукой, как душит сейчас меня.

– Ты удавил Антипа – спасибо, освободил, – вот тут я душой не кривила, пусть и грех. – Помчался к Василию Аникишину, испросил у него в долг, обещал вернуть, и ведь вернул бы, только свекровь моя баба суровая, у нее не забалуешь. Не было никакого долга, ты пришел с деньгами, создав себе идеальное алиби: о смерти Антипа ты не знал.

Родион задрожал. Последнее, что он ожидал услышать от малограмотной купчихи, – слово «алиби».

Погоди, я еще сказала не все.

– Стены в доме тонкие, из кабинета все слышно, особенно если вести разговор на повышенных тонах. Ты же юрист, ты понимал, что без бумаги на дом Антип с Фокой не станет торговаться. Брак расстроился, Антип отдает Фоке дом, значит, убей Антипа, женись на его наследнице. Теперь ты знаешь, что Антип блефовал, дом принадлежит мне, я тут хозяйка, ты меня хочешь убить, так отчего же не убиваешь?

Одно дело – удавить спящего, другое – говорящего с тобой человека. Родион кусал губы, корчил рожи, страдальческие, на его взгляд, меня его мировая скорбь не задевала. Я свой триумф не осознала, я хотела выйти из ситуации без потерь. В конце концов, жизнь это слишком большая ставка.

– Промолчали бы, Марьяна Трофимовна, женился бы я на вас, – после паузы трагически проговорил Родион и снова зажал мне рот и нос. – А уже не выйдет. Жена, как змея, на груди пригретая, кому надобна.

Широко распахнутыми глазами я всматривалась в отражение своего убийцы. Задрал голову к потолку, словно не ведает, что творит рука его, и считает, что право имеет.

Нет, это ты врешь.

Локтями обеих рук я, как смогла, ударила Родиона в бока, он был значительно выше меня, удар вышел слабый, по касательной, но помог. Хватка ослабла, я еще раз ударила, и еще, и пыталась топать ногами. Дурное дело – шум в доме, где много людей, мне бы хоть на миг глоток воздуха, мне бы хоть слово успеть сказать!

– Пожа-а!.. – заорала я хрипло, на вдохе, едва Родион дал мне спасительную секунду, но напрасно. Он тащит меня в коридорчик, все кончено, дрянной дом, стены фанерные, но между этажами слышимость может пропасть абсолютно.

Я умудрилась грохнуть на пол стул. Я из последних сил сопротивлялась. Мама, мама, ты спасла меня однажды, ну не закончится моя жизнь еще раз так бесславно. Сущая Матерь, помоги!

Воздух влетел в мои легкие, оказавшись слишком горячим. Я, цепляясь за все подряд, пыталась схватить что-то, чтобы обороняться. В глазах было темно, а может, это мрак вокруг был непроглядный, наконец мне подвернулось что-то – горшок, вазочка, черт разберет, и я размахнулась, тут же получив отрезвляющую пощечину.

– А, мозгля, размахалась!

Прижав к себе глиняный горшок – оружие лучше не придумаешь! – я складывала невнятные пятна в знакомую тощую фигуру. Мелитина, ухмыляясь, стояла, уперев клюку в грудь поверженного Родиона.

– Симку, – проскрипела старуха, ткнув пальцем себе за спину, – лупить за дурь. Камней она, вишь, по дому попрятала. Завидела посланника, так сомлела со страху. Лупить ее надо, Марьяшка, лупить, а то что из ей вырастет.

– Он жив хотя бы? – спросила я, имея в виду Родиона. Я смотрела поверх старухиного плеча, и тень молитвенно сложила руки.

– Что ему станется? – проворчала Мелитина, но потыкала его палкой, Родион простонал, старуха сплюнула. Мне показалось, что я рассмотрела на его голове кровь, но наплевать же, честное слово. – Связать бы да слать за егойным благородием. Чего-то он тебя давил, матушка?

«Он убил Антипа», – хотела ответить я, но промолчала. Старуха добьет, не поморщится, какой с нее, старой клюшки, спрос, и не отправится Родион на каторгу гнить, а жаль.

– Тварь он дрожащая, – не стала вдаваться в подробности я, и Мелитина согласно закивала.

– Ты, ежели чего, бей, не думай, – посоветовала она и, не отрывая клюку от груди Родиона, передала ее мне. – Акульке скажу, пущай запрягает. А то ишь, дрыхнет, барыня. Муж-то ей спуску не даст.

Проворно виляя задом, старуха просеменила мимо тени, почтительно поклонившись. Значит, она ее видела, но не боялась. Знала, хотела, чтобы моя мама хранила нас от всякого зла?

Я коснулась губами колечка.

Так же, как прежде Мелитина, я потыкала в Родиона клюкой, услышала стон, решила, что медлить со связыванием не нужно. Пока я неуклюже задирала юбку, чтобы стянуть с ноги чулок, вернулась старуха с длинными обрезками тканей, погрозила мне пальцем, кряхтя, присела и скрутила Родиону руки в два счета. Концы ленты она затянула с такой силой, что он очнулся.

– Тьфу, нечисть, – Мелитина, поднявшись, пнула его ногой пониже спины и торопливо скрылась на лестнице. Я какое-то время смотрела в полные лютой ярости глаза.

Но мне совершенно не хотелось испытывать такие же памятные эмоции. В ненависть, как и в любовь, играют двое, а моя партия завершена. Я безразлично обошла Родиона. В доме поднимется переполох, маме придется исчезнуть, а мне необходима сейчас ее ласка. То, что познается и ценится слишком поздно, некоторым – как мне! – не достается совсем. А Марьяна счастливица, несмотря ни на что.

– Мамочка, – благодарно шепнула я, чувствуя, как меня обнимают живые руки и затылок обдает теплым дыханием. Я выдумала, конечно, что тень живая, но кто меня упрекнет.

Многое впереди. Зима, работа не покладая рук, затем весна, посевная, огороды, второй кров, который Федор откроет, даже если Фока закусит удила. Свадьба, следствие, доктор завтра меня ощупает, и дай Сущая Матерь, чтобы он в это время был трезв.

Я не раздала все долги, не устроила в безмолвные сестры Серафиму – на это потребуется несколько лет. Я не тороплю, все идет своим чередом, все перемелется, станет лучше. Мне улыбнется удача, она лихая. Я приручу ее, я знаю как.

Будем жить. Обязательно будем жить.