Глава девятнадцатая

«В одну реку не войдешь дважды», «упустила ты свое счастье» и прочий набор банальностей приходился как нельзя кстати, но не мог успокоить втрескавшуюся в бывшего без пяти минут мужа девчонку. Поэтому я благоразумно промолчала, но посидела с Акулиной, пока она, наревевшись всласть, не заснула.

Ну что мне, давать ей советы, как влюбить в себя человека? Всегда считала упрямое «добивательство» моральным насилием и демонстрацией превосходства. Повезет, так у Федора что-то щелкнет, нет так нет. Акулину для себя лучшей партией он не считал, уступил, скорее всего, доводам брата.

Но выкинуть внезапное признание Акулины из головы я не смогла и все утро пялилась на Федора так бесстыже, что он смутился.

– Чего, матушка? – пугливо спросил он, ощупывая себя за бороду, виски, щеки – не застряло ли где чего после сытного завтрака. – Ты во мне, Марьяна Трофимовна, дырку проешь. На-ка вот, глянь лучше, чего мы с Фокой надумали ввечеру.

Я подтянула к себе исписанный каракулями лист и принялась его изучать.

– Фока надоумил? – проговорила я, пытаясь вникнуть в сложные для меня расчеты. Считали купцы в пудах, локтях, десятинах, саженях и прочих единицах, которые мне до сих пор требовалось переводить для себя в нечто понятное. – Ну, про второй кров мы с тобой, батюшка, давеча говорили, а это что? Какие поля, какие огороды, откуда у меня поля, ты никак откушал с утра чего?

Я подняла голову, и Федор на всякий случай, как мог, прикрыл бороду руками, а при слове «откушал» перекосился, но я сознательно его поддразнила двусмысленностью.

– Читай, читай, матушка, чай, грамоте учена, – проворчал он желчно. – Ну, сидят у тебя бабы, шьют. Пускай, дело бабье. А мужики? Восемь комнат, три бабьи, пять мужских, да по шесть-десять мест в кажной – это у тебя, почитай, сорок мужиков без дела. Тут же, матушка, как? – спросил он и, отняв от лица одну руку, воздел вверх палец. – Труд, он Сущей Матери угоден. Ты кров даешь и труд даешь, стало быть, вдвойне благочестиво поступаешь.

– Угу.

– Ты не угукай, матушка, не угукай, слушай, чего говорю! – разозлился Федор, но больше для вида, мол, он тут главный. – Сорок мужиков на поля, да на пахоту, да потом на огороды, это сколько к осени соберем? Смотри, смотри, мы сосчитали! – он, протянув руку через стол, потыкал пальцем в лист. – Ну, как водится, от каждого компаньона по десятине безмолвным братьям откажем…

Ничего себе безмолвные – я бы тоже дар речи потеряла, кабы мне такие доходы ни за что сыпались. Хватит и десяти процентов от всей суммы, но этот вопрос я после подниму, сейчас не время.

– …Так семьдесят процентов на троих, матушка, считай, дармовые! Ну, чего молчишь?

Я покачивалась из стороны в сторону, как китайский болванчик, а Федор деловито рапортовал: земли у окрестных помещиков свободной много, у кого и пашенные снасти есть, на посевные они с Фокой меня откредитуют, рапсом половину земель засеять – озолотиться можно. Я слушала и думала: ну правда, мужик – мечта, и крепкий, и умный, какого черта я, не разобравшись, расстроила его с Акулиной брак?

– Женился бы ты, батюшка, на Акулине тогда, – выпалила я сама для себя неожиданно, но слово не воробей, – и был бы подряд семейный. Знаю, знаю, попутало меня, – виновато призналась я, глядя на обалдевшего от перемены темы Федора, и без малейших угрызений совести соврала: – Бабье сердце, батюшка, оно такое, девкины слезы как ножом…

– Да что ты, матушка, угорела? Обманем мы тебя, что ли? – обиделся Федор уже всерьез, а я так же взаправду замотала головой. – Жениться, оно чего, оно завсегда можно, – прибавил он, и настал черед сидеть с ошалевшим видом уже мне.

Чего у этого времени не отнять, так это отсутствие хождений вокруг да около. И сватов засылали, и свах. Ничего личного, ничего лишнего.

– Только, матушка, девка же опять заартачится, – вспомнил Федор.

– А ты, батюшка, посватайся, – хитро ухмыляясь, предложила я и впервые в жизни увидела этого повидавшего многое мужика, ставшего красным как помидор.

Такова жизнь, зараза, как зебра. Полоса черная, полоса белая, полоса черная, полоса белая, полоса… и остановимся на белой полосе. Оставив Федора расхаживать гоголем вокруг Акулины, которая не догадывалась ни о чем, я собиралась в путь-дорогу. Бал не бал, меня на балу не ждал никто, да и не было у меня ни денег на то, ни желания, но визита к Аникишиным было не миновать.

Несмотря на то что многие крестьяне остались, рук не хватало, и Аникишины сдавали землю в аренду. Самые богатые помещики, самый большой выбор участков. Помещики помельче, предупредил Федор, могли выставить условия насчет посевных культур, нас ограничения не устраивали.

Я разглядывала себя в мутное зеркало и думала, что по одежке долго еще будут встречать. Очень долго, больше века, я помнила времена, когда консультанты в магазине бегали хвостиком за девицей в поддельных брендах и с ноготочками, а потом печально провожали ее к кредитному менеджеру. Индивидуальный предприниматель, заглянув в тот же самый магазин после удачной реализации фуры с туалетной бумагой или строительными перчатками, в это время скрипел зубами возле пустой кассы, горя желанием осчастливить новыми флагманами жену и троих детей.

Погонят тебя, Марьяна-оборванка, помещики Аникишины, и молва про подряды с Фокой и Федором не спасет.

Я спустилась наконец, Федор уже уехал, на кухне буднично ругались бабы и слышался командный голосок Дарьюшки. Акулина сидела в гостиной, поникнув головой и сложив руки на коленях, и я мысленно заорала – какого черта снова что-то не так?

– Телега готова? – спросила я, по привычке именуя «телегой» наши сани. Привычка эта давно бы меня сгубила, кабы хоть одна живая душа могла доказать, что я не я. – Акулина! Оглохла, девка?

– Федор Кузьмич меня, матушка, сватает, – глухо и потерянно отозвалась Акулина. Она подняла на меня глаза, полные слез, и у меня во взоре помутнело. Мне ведь не могло вчера присниться ее признание? – Матушка, вы согласие ему дадите?

Тьфу ты пропасть. Сущая Матерь, ну дай мне спокойно жить. Чтобы единственное, что меня волновало, это заполняемость номерного фонда, логистика и урожайность. Пощади ты меня, мне ведь давно не двадцать лет.

– Дам, – осторожно ответила я, ожидая от Акулины любой каверзы, но она счастливо вздохнула и помчалась наверх. Сообщать радостную весть сестре и бабке, вестимо, а там как знать, но от работы она больше не бегала.

А начнет, так Федор гарантировал, что у него не забалуешь. Я постояла, послушала ровный, рутинный шум хостела: гремит посуда, визжит пила, играют наверху малые дети, ругается чья-то мать, мужики снег расчищают и хохочут.

В эту сладостную музыку ворвалось негромкое постукивание, и я вздрогнула, решив, что вернулась тень или Акулина надела единственные свои нарядные туфельки с каблуками. От бала остались, не иначе… Но в дверях, ведущих на лестницу, топтался Родион и пялился на меня исподлобья.

– Тебе чего? – напустилась я. – Работы не хватило? Или опять хворый?

Покашливая, Родион кивнул.

– Отлежаться бы, матушка, – попросил он плаксиво, но я не поверила. Непохож на болезного тот, кто стоит зимой в одной рубахе с закатанными рукавами. – Крутит меня.

Если я его выгоню, не узнаю, что ему нужно. Если не выгоню, он добьется своих целей. Я могу его нейтрализовать, спутать планы, что бы он ни задумал против меня.

– Крутит… – передразнила я, не заостряя, как по-хозяйски он осматривал мои владения с крыши моего же дома. – На два таллира, телега придет с тракта с гостями, садись в обратную и поезжай к аптекарю. Себе чего купи, да учти, не оклемаешься к вечеру, выселю в холодную. Люди ко мне здоровыми приехали, здоровыми и уехать должны. Еще купи липового листа да чего от лихорадки. Спросишь у аптекаря, он скажет.

В Мелитину это все даже Серафима не может влить, но запас пригодится. Вернусь, и ты как раз вернешься, и разберемся с тобой, сокол ясный, ибо не нравишься ты мне.

Дорогу до имения помещиков Аникишиных Федор описал подробно, но я никак не предполагала, что она займет столько времени. Одежка у меня была все еще худа, и кацавеечка доброй барыни не спасала, и ветер на открытом поле задувал беспощадно. Сначала я перечитывала и запоминала все, что начеркали Фока и Федор, потом стало невыносимо, я сунула бумагу в рукав и стала сознательно мерзнуть. Я грела руки дыханием, думая, сколько мне еще так тащиться, и гнала известную мне статистику, как погибали люди вот так, в чистом поле. Мне не судьба, я уже дважды умирала, я просто должна эту пытку холодом пережить.

Но когда я заметила вдалеке добротную, сытую, укутанную дымом деревушку, то чуть не разрыдалась. К имению я подъехала, почти околев, и долго не могла объяснить подоспевшему мужику, кто я такая и чего мне тут надобно. Глаза мои сошлись к переносице и зуб на зуб не попадал.

– И-эх, барыня, закоченели совсем, – сочувственно изрек мужик и вытащил меня из телеги. – Егор, лошадь прими, поди, до барина у барыни какое дело!

У меня не переставая стучали зубы, и я прижалась к теплому мужику так, что он, наверное, сотни мыслей передумал, пока нес меня в дом. Меня сгрузили в светлой, очень скромной зале, кликнули бабу с кухни и повелели подать горячего. Я сидела, дрожала, оттаивала кое-как и уповала на горячий чай с медом. Но челядь Аникишиных оказалась хлебосольная.

Сущая Матерь, как давно я не ела то, что в моем мире именовали «мясными щами»! А когда подали расстегай прямо из печи, я смела его с такой неприличной скоростью, что только и оставалось Сущую Матерь благодарить, что я купчиха из крепостных. Мне простительно.

– Откушали, барыня? Сугрелись? – заботливо спросила меня кухонная баба. – Севастьяна кликну, он до барина отведет.

Не довелось мне быть в купеческих домах и ни разу меня не заносило в помещичьи усадьбы, ни в зажиточные, ни в разоренные. Сравнивать я могла лишь со своим домом и музеями, которые видела в прошлой жизни. Аникишины жили богато, но не напоказ, и я не могла сказать, характерно это для них конкретно или дворяне, помещики были сторонниками минимализма.

Изобилие не требует лишнего? Кабинет, в котором меня встретил мой старый знакомый, не отличался от моей убогой конторки. Мебель моей не чета, обои тканые, кресло мягкое, но в обстановке разницы никакой.

Василий Аникишин меня не признал, приветливо поклонился и сел.

– Благодарю, сударь, за теплый прием, – начала я. Голос не дрожал, не сипел, будто я и не коченела пару часов, а то и дольше, на пронизывающем ветру. – Погода нынче стоит недобрая.

– Сказали, дело у вас, Марьяна Трофимовна? – уточнил Василий, показывая, что ему обстоятельно доложили, кто я, а он запомнил мое имя. – По аренде земли? Лучше, конечно, с отцом обсуждать, но он в отъезде до следующей недели, а возвращаться вам с пустыми руками ни к чему. Так я слушаю.

Я умела излагать суть быстро и емко. Рассказала, какие земли хотим взять, когда, под какие посевы, какое оборудование нужно, спросила, смогут ли Аникишины его нам сдать. Василий внимательно слушал, черкал заметки, кивал, улыбался краем губ, и я не могла им не любоваться. Да, заслуженный сердцеед, не прилагает совсем никаких усилий, чтобы нравиться людям. Федор прав – чего бы не жить с таким барином.

Хотя, как вариант, он мягко стелет.

– Повода отказывать не вижу, Марьяна Трофимовна, – подытожил Василий, когда я закончила. – Что просите, записал, а там как отец решит. Я, извините, в сельских делах не дока, последнее слово за ним.

– Так пришлете за мной, когда батюшка ваш вернется? Я с Федором Кузьмичом приеду, обсудим, он и задаток привезет, все промеж нас оговорено, – повторила я на случай, если эту важную деталь Василий вдруг упустил. – Его решение было, да и… – Да, лучше упомянуть, набью себе цену. – Женится он вскорости на падчерице моей, Акулине.

Василий негромко хмыкнул, прищурился, задумчиво почесал висок, уголок губ его дернулся, и я посчитала, что зря дала волю языку.

Но Акулина для Василия была одна из многих, вспомнил он другое, и обругала я себя еще обиднее.

– Марьяна Трофи… Да вы же вдова Антипа Морозова, – перебил сам себя Василий и откинулся на спинку кресла, что в моем понятии дворянину в присутствии дамы не пристало. Но какая я дама, смех один. – Помню его, как не помнить, денег он занимал, чтобы… дочь на сердобольный бал вывезти. Я отцу говорил, чтобы с бедных девиц за билет по таллиру брать, по пять, но он не…

Как не помнить – ты что, полоумный, несешь, у тебя Антип занимал целое состояние!

– У вас занимал? Полторы тысячи?

А если не полторы, если больше? Если у Антипа просто не было, юридически не должно быть корешков расписок, векселей и прочего? Сколько я должна еще неизвестно кому и в силах ли буду рассчитаться, даже учитывая, что вскоре стану тещей зажиточного купца?

– Ну да, у меня, – неохотно подтвердил Василий, снова садясь прямо, и разговор стал нервировать не меня одну. – Антип, супруг ваш… покойный, не самый приятный человек, но девушку жаль. Но почему полторы, тысячу ровно, по стоимости билета, раз отец не согласился ни по таллиру продавать, ни по пять.

– Без расписок, – прохрипела я, и красавец-Василий плавал в аквариумной мути непроизвольно наворачивающихся слез.

– Без. Марьяна Трофимовна, я не мироед, не купец, простите, – и вот теперь очевидно, какая пропасть между торгашкой-мной и этим, ну допустим, действительно благородным человеком. – Не такие огромные деньги эта тысяча, чтобы я из-за нее… вернут, так вернут, нет, так пусть лежит на их совести.

Да, брат, ты щи не из лебеды хлебаешь, и благотворительность у тебя не мнимая, за это спасибо, мы до сих пор сыты твоими стараниями и сыты будем месяц, а то и два. Но Антип тебе уже ничего не вернет, нет больше Антипа, а я тем более не верну.

– Антип мне говорил, что занимал полторы тысячи. У кого, не сказал, а пятьсот таллиров или около того брал тогда для Родиона Огулова.

– Может, и занимал, да не у меня. Родиону я не так давно давал четыреста тридцать таллиров. А что, Марьяна Трофимовна, вам Родион? В подряд с вами просится, так что не сказали? – Василий, судя по скривившейся физиономии, готовился включить заднюю передачу и в землях нам отказать.

Сколько ты ему дал?..

– Четыреста тридцать, – повторила я слогам, сцепляя до боли пальцы. – Когда?

– Не помню, сударыня, до начала зимы. Разбудил меня под самое утро, больной весь, пешком ведь шел, лошади у него никогда и не было… – растерянно произнес Василий, но он говорил, и больше всего я боялась, что он замолчит. – Испросил деньги, сказал, что вернет сим же вечером.

– Вернул?

Василий вдруг рассмеялся. Легко и непринужденно, будто услышал забавную шутку, но закашлялся и резко стал неприятно серьезен и сух.

– Нет, и с тех пор я его не видел. Но я и не поверил, что он вернет долг, Марьяна Трофимовна. И вы не верьте, что бы он вам ни говорил. Вы вдова, молодая, красивая, вижу, что и неглупая. Родиону не верьте ни в чем. Я буду себя корить за то, что сейчас скажу, но гоните его дальше от вашего дома. Добра он вам не принесет.

Решил, что Родион окучивает вдову. Зачем, у вдовы шиш в кармане, разве что пустым супом попотчует да приголубит. А если Родиона приодеть, найдет вдову постарше да побогаче, но стоп, Василий же прав. Родион рыщет возле моего дома, он рыщет возле меня.

– Вы так хорошо его знаете?

Василий подавленно кивнул, и что его разбередило – моя наивность, бесстыдство Родиона или то, что я его вынудила откровенничать и рассказывать то, что он бы не хотел.

– Мы учились вместе на юридическом. Родион не кончил, бросил.

Родион принес четыреста тридцать таллиров, сказав, что это долг, что он перезанял, поскольку Антип из-за расстроенной свадьбы попал в неловкое положение и вынужден отдать в счет долга мой дом.

За окном опускались сумерки, мело, пока еще не очень сильно.

Не выеду сейчас, до дома не доберусь.