Глава восемнадцатая

– Уймись, матушка Марьяна Трофимовна, – брюзгливо посоветовал Федор, и я не сразу сообразила, к чему он это вообще. Видеть он со своего места мог разве постояльца-гончара, но реплика его к гончару явно не относилась. – Уймись, уйми печаль, какие там годы! Девка свежа еще, пара лет минет, вывезешь, не вечно же ей при твоей юбке быть.

– Почему пара лет? – едва ли не себе под нос пробормотала совершенно потерявшая нить разговора я, а Федор все равно расслышал.

– Так билет сердобольный тысячу стоит, – ухмыльнулся он, и я чуть не грохнула на пол поднос вместе со всей стоявшей на нем посудой. Это Антип тысячу где-то взял, надеясь дочь продать подороже, когда дом, который я ему отписала, меньше стоит?

Свое положение полунищей я знаю прекрасно, мог бы и поделикатнее напомнить. Но купцы есть купцы, что на уме, то и на языке, а чего на уме есть, а на языке нет – значит, задумали провести.

Спала я плохо, просыпалась от каждого шороха, а может, и вовсе не засыпала, так, дремала, терзаемая неясно чем. Мелитине к вечеру стало лучше, она даже язвила, обсуждая со мной хозяйство, но под утро я взяла подушку, одеяло и перебралась в комнату свекрови. Не сказать, что это помогло уснуть, но я хоть пару часов провалялась в беспамятстве и Серафиме позволила отдохнуть.

Зима крепчала, сарафанное радио работало как швейцарские часы, и в клиентах у меня не было недостатка. Мастеровые, которых Федор нанял, работу почти закончили, и было все ровно так, как обещано: никаких, к чертовой матери, излишков. Даже прорехи в стенах заложили плотно утрамбованным сеном – не дует, и ладно, и окна, где не было стекол, забили досками.

Несмотря на жесткую экономию, которой я оправдания не находила – в отличие от Федора, – такие комнаты тоже оборудовали под ночлег, и у меня рука не поднялась брать за постой в них больше пятнадцати монет. И все равно желающих было море, моя телега ходила на тракт ранним утром и перед самым вечером, но в течение дня постояльцы сами приходили и приезжали, подряжая извоз от станции. Никого не пугала необходимость работать при условии, что взамен предоставлялась теплая постель, а благодаря Аникишиным еще и обед, и ужин.

Мужики активно столярничали и плотничали, а баб, кроме готовки, мне занять было нечем, и я придумала купить в селе ткани и усадить их за шитье. На один комплект постельного белья требовалось восемь аршин миткаля, по цене выходило чуть меньше таллира, зато в лавке я договорилась поставлять готовое белье за два таллира. Вложив восемь таллиров, я через несколько дней могла получить уже двадцать таллиров, закупить ткани для двадцати комплектов, и так далее. Как тот бедный эмигрант, который продавал яблоки.

Гостиная моя теперь напоминала светлицу из сказок, количество свечей и тканей вызывало неприятные флэшбеки из прошлого. Но бабы к свечному освещению были привычные, кидали ткани, на огонь не глядя, заботились, лишь чтобы не прожечь или воском не испортить товар. Я себе, как говорится, нервы не делала и, как правило, уходила. Поднималась к Мелитине, то радуясь, то тревожась за нее, опасаясь лишний раз понадеяться на лучшее. Приезжал однажды доктор, но меня не застал, а Серафима его расспросить о прогнозе не удосужилась.

Мне казалось, старуха устала и смирится с любым концом. Я выбирала для нее долгую и сытную жизнь, но как только я выступала со своей оптимистичной поддержкой, получала «мозглю» и болезненный тычок. Чем была вызвана такая реакция, я не знала, но палку у Мелитины отобрала. Ходила с ней, будто так мне спокойнее.

Дарьюшка бегала из подпола в кухню, помогала готовить ужин, кулинарничать ей очень нравилось. За ней вопящей вереницей носились другие дети. Матери, когда отпрыски подворачивались под руку, ругались и давали им леща, а меня суета умиляла. За окном было стыло и серо, а под моей крышей кипели страсти.

Я вдохнула в этот старый дом жизнь.

С улицы донеслись колокольчики, и я, ловко орудуя клюкой, как заправский британский джентльмен, вышла из конторы в гостиную. Колокольчики значили, что прибыли новые постояльцы, а у меня оставалось всего три места в мужских комнатах и два – в женских, и чувство было заранее неприятное. Отказывать гостям в моем положении было скверно, как пошла молва хорошая, так пойдет и плохая, но в этот раз обошлось.

Приехали два безмолвных брата и безмолвная сестра. Безмолвно вошли, простерли руки, будто благословляя нас всех, безмолвно уставились на нас. Безмолвие упало на всех сразу, включая даже голоштанных мальцов, и в неестественной тишине я на правах хозяйки проводила монахов и монашку в их комнаты.

– К ужину приходите, – с легким поклоном попросила я, но вышла одна сестра. То ли у братьев были свои запасы, то ли они были не голодны, а может, блюли какой-то обет.

Бабы за столом сидели торжественно, молча, мужики пускали короткие шепотки, и от этого накрывало священным ужасом. Мелитина меня чуть не прибила за то, что я в присутствии монаха открыла рот, но до сего дня я все же считала, что она нашла повод.

Сестра, еще молодая, лет тридцати, с милой и доброй улыбкой, не постная, не надменная, вызывала искреннюю симпатию. Она раздала детям леденцы, подарила Дарьюшке красивую шелковую ленту в косу, осталась помочь прибрать со стола, а потом сидела и допоздна шила наравне с остальными. Когда ушла последняя баба и остались только мы вдвоем, меня осенило.

Безмолвная, но не неграмотная, и я мухой слетала в конторку и положила перед сестрой лист бумаги, поставила чернильницу и перо.

– Что, сестра, привело вас к нам? Понравилось ли, всем ли довольны?

Сестра улыбнулась и зачеркала пером по бумаге. Я читала ее ответы, задавала вопросы и понимала, что могу исполнить чью-то мечту.

Совсем уже за полночь я, перед тем как ложиться, зашла к Мелитине. Старуха спала, Серафима плела макраме, почти не смотря на свои руки, и получалось у нее все превосходно.

– Ты говорила, что хочешь уйти в безмолвие, – напомнила я, садясь на кровать. Серафима вздрогнула, бросила на меня настороженный взгляд. – У нас гостит сестра Сергия. Она и братья из дома помощи сирым и немощным. Ты, конечно, – девочка не от мира сего и безмолвные тебя неприкрыто почитают блажной, – мала еще, но у тебя прекрасно получается ходить за больными, мне кажется, тебе это нравится, и через два года сестра Сергия с радостью примет тебя в благодатный дом.

Серафима моргнула, не спеша отложила рукоделие, встала, сделала шаг и вдруг упала передо мной на колени, крепко обхватила мои ноги, уткнулась в них, благодарно и громко дыша. Затем подняла голову, и в глазах ее было абсолютное умиротворение.

– Спасибо, матушка! – прошептала она. – Спасибо! Я буду безмолвной сестрой! – Она помолчала, не веря своему счастью, и прибавила так тихо, что я больше догадалась, чем расслышала: – Я так хочу ни с кем больше не разговаривать…

Что же, у каждого в этом мире свой путь. Я осторожно высвободилась из ее объятий, поцеловала в макушку и вышла.

Дело развивалось стремительными темпами, и в рекламных услугах Родиона нужда отпала.

Родион стоял, низко опустив голову, слушал мою сухую речь, и его было даже жаль. Неудачник, пусть и старается, но сколько таких людей, мало уметь просто ждать – нужны хватка, умение играть наперед, это талант, как пение. Я вспомнила, как пел Федор, и вздохнула. Ему бы на сцену, а он купец. Поди, на такой комплимент еще обидится.

– Ну что мне с тобой делать? – не выдержала я униженного и оскорбленного вида. – У меня хлопот полон рот, вон сколько людей, а ты на что годен? И не смотри на меня так, могу предложить ходить за скотиной, хотя… у меня для этого рук хватает. Летом на огород бы отправила, а сейчас?

Плачевное положение у парня, я понимала, а он впился в меня неожиданно твердым взглядом, мне даже стало не по себе.

На мгновение.

– Мне, матушка, хозяйка от комнаты отказала, – опять превратившись в тварь дрожащую, признался Родион, сдерживая кашель. Хворь его почти отпустила, но характерное сухое покашливание осталось, и я гадала, не упустил ли доктор заболевание посерьезнее. – Вы теперь отказываете. Куда мне податься?

Я сидела, поставив локти на стол и уперев подбородок в стиснутые кулаки. Я не могу себе позволить благотворительность, Родион и так пронюхал, что у нас тут халява по вечерам и можно не ложиться спать с пустым брюхом, но селить его на место, за которое мне пусть пятнадцать монет, но исправно платят – нет, нет и нет. Будет один нахлебник, все решат, что каждый из них достоин большего.

Девки еще… с затянувшимся переходным периодом. Одна теперь постоянно ревет, вторая постоянно молчит, словно уже безмолвная, что будет, когда Дарьюшка станет старше?

– Матушка Марьяна Трофимовна, – после долгой паузы торжественно окликнул меня Родион, – я у вас прошу руки вашей падчерицы.

– А? – нелепо каркнула я, обалдев от подобного поворота. Потом, спохватившись, решила уточнить: – Какой?

– Акулины.

Я смотрела на Родиона, он – на меня, и казалось, вопрос для него решенный. Я радостно кинусь в пляс, что избавилась от одной дармоедки. Но нет, у подобного предложения есть причина, и мне вряд ли назовут ту, которая истинна.

– Нет, – коротко отрезала я. – Резону мне за тебя девку отдавать нет. Гол, бос, куда тебе жениться. Поди-ка, знаешь, найди Степана, такой, с рыжей бородой, кузнец, да ты его видел, он часто у меня ночлег берет. Спроси его, как на крышу подняться, да покидай снег.

Родион не обиделся, не возразил, все с тем же видом «или право имею, да кто его даст», поклонился и ушел. Я обругала его в спину, что не закрыл за собой дверь конторки, но вставать было лень, а расчетов предстояло предостаточно.

К счастью для всех нас, крыша дома была перекрыта неплохо и по словам мастеровых эту зиму должна была пережить, но я сразу выписала на отдельном листке, что весной перво-наперво нужно ее посмотреть. Федор будет скрипеть, что крыша добротна, но я совсем не хотела, чтобы она вместе со снегом рухнула нам на головы. Потом я записала «хрячка найти», догадываясь, что снова попаду впросак, не в курсе я, как и когда свиней вяжут… сводят… черт знает, что с ними делают. Но моя хрюшка требовала внимания, это тоже нужно было решать.

На улицу я вышла перед обедом, накинув рабочую кацавеечку. Кузнец Степан занимался чем-то в сарае, его жена, Аксинья, обхаживала скотину, сынишки Петр и Павел катали в снегу шары. Я задрала голову, поискала Родиона – один скат крыши был кое-как вычищен, но самого работничка видно не было, и я уже было решила, что он свалился. С него станется, у него что руки растут из одного места, что голова, да и ноги приставлены как-то не по-людски.

Но Родион нашелся на противоположной стороне дома, и так же, как прежде Федор, он скинул с себя пальтишечко, но рубаху оставил и засучил рукава. Я, прищурившись, поменяла о нем свое мнение: странный тип, притворяется малахольным, до комплекции Федора ему далеко, но мускулы на руках впечатляют.

Кто он такой, чего ему нужно, он практически преследует нас. Меня. И не видно, не слышно рьяного следствия, так, возможно, Родион возле моего дома трется не просто так?

Что его связывало с моим покойным мужем, на какие рычаги Родион надавил, чтобы Антип дал ему взаймы деньги без всяких расписок, и главное, на какие рычаги потом надавил Антип, что Родион вывернулся наизнанку, но долг принес?

Без всяких расписок, напоминаю.

Идти ему, по его словам, было некуда, и я просто молилась, чтобы комнаты заполнились до того, как Родион придет проситься на ночь. Пришла одна подвода, приехал брат Степана с большой семьей, затем тоже знакомый мне уже мужичок – поставщик провианта безмолвным братьям, но коек было еще достаточно.

Кашляя сильнее, чем обычно, и мне все так же не было его ни капли жаль, Родион положил передо мной пятнадцать монет. Я смотрела на истертые медяки, и что-то внутри орало «да хоть двести тысяч!».

– Зачем Акулину сватал? – поджав губы, поинтересовалась я. – Раз сватал, значит, резон имел.

В доме много людей, опасаться нечего. Клюка опять же под рукой. Но не из страха же перед этим ничтожеством, сама еще не отдавая себе отчета, я забрала ее у Мелитины?

– Красивая она, – не задумавшись, но и не настолько быстро, чтобы у меня вой сирены пошел из ушей, ответил Родион и пристыженно покраснел, но к этой его особенности я привыкла. – Вы, Марьяна Трофимовна, небогаты, так… чего бы мне отказать?

– Каков купец, таков товар, – процедила я, откидываясь на спинку кресла, скрещивая на груди руки и так, свысока, изучая Родиона. – Да, девке без приданого выгодное сватовство, вестимо, не светит, но я все-таки погожу.

Родион, как мне померещилось, был готов ждать чуть ли не вечность. В любовь до гроба я перестала верить примерно с тех пор, как прочитала «Трех мушкетеров», на каникулах после пятого класса, и не без оснований искала в просьбе небрежно выстроенную ловушку. У Акулины который день глаза на мокром месте, и ни разу она мне не возразила, может, причина ее послушания и тихих истерик именно в том, что мяч в игре от Антипа снова вернулся к Родиону?

Я наблюдала за ней так пристально, как могла, но ничего, что могло бы подсказать мне ответ, не находила. Со мной Акулина была почтенна и ласкова, но на Родиона смотрела, как на прочих мужиков: как на пустое место.

Я сомневалась, что девчонка настолько искушена, что в состоянии обойти мой жизненный опыт. И, сомневаясь, я оставляла за противником право оказаться умнее, чем предполагаю я.

Серафиме я велела сходить поужинать. Со дня, когда я пообещала ей безмолвие, ее как подменили, она повзрослела, надеясь, что я сочту – она достаточно выросла для монашества. Ходила степенно, разговаривала только с Мелитиной, являла смирение до тошноты, за столом сидела с чувством собственного достоинства, которое в девочке ее возраста я видела чрезвычайно редко. Казалось, что ее просватали за наследника трона, но и саму Серафиму, и меня все устраивало.

– Матушка, – окликнула я Мелитину, и она приоткрыла один глаз. – Родион ни с того ни с сего… Акулину сватал.

– Кхе? – изрекла старуха. – А ты чего?

Мелитина удивилась, но не слишком. А удивился ли мой дядя, когда Антип откликнулся на брачное объявление, или отчаялся уже увидеть хоть черта лысого в роли жениха?

– Ну, – хмыкнула я, устраиваясь на кровати поудобнее, – мне за Акулькой дать, конечно, нечего, но девка же партию может составить и лучше. Вон и Федор…

– А-а! – окрысилась на меня Мелитина и ударила бы со злости, да не достала. – Все ты, мозгля сушеная, чего лезла? От девки убыло бы? Сидела бы, как царица, уже и с пузом! Хотя… – она помолчала, пожевала губами. – А Федька чего жаниться на ей хотел?

Он не хотел, это был договор между Фокой и Антипом. Но да, сделка странная. И Федор мог мне всего не сказать, но он и не станет со мной откровенничать, какой бы партнер по бизнесу я ему ни была.

Никто ничего не знал, никто мне ничего не сообщал. Не моего ума это было дело, рассчитывать приходилось лишь на себя саму.

Дом затих, лишь плакал грудной малыш, у которого резались зубки. Я домыла посуду, оставшуюся от ужина Мелитины – ела, старая кошелка, только из рук Серафимы, в меня кидалась, что ты с ней будешь делать, хоть убей! Воды в ведре осталась половина, и я, хотя это была забота постоялиц, наполнила висящий в углу умывальник и вышла на улицу.

Удивительная, бархатная, слегка промозглая ночь. Мои современники оплакивали красивые платья, галантность мужчин, изящество женщин и прочее булкохрустие. Если бы я вдруг вернулась в свой мир, я тосковала бы по природе, еще не догадывающейся, что пришло время ее заката. Снег был настолько чист, что иногда я набирала его себе для умывания, но сейчас я просто скрежетала ручкой старого колодца.

Клюка, с которой я не расставалась, покосилась, а после и вовсе шлепнулась на снег. Я вытащила ведро, поставила его, взяла палку. Мелитина выздоровеет – даст Сущая Матерь! – и я куплю себе такую же. Я не нуждаюсь в том, чтобы на нее опираться, я нуждаюсь в ней как в моральной поддержке.

На снегу остался след, похожий на букву «г», как напоминание, что вся жизнь Марьяны была на эту самую букву, пока не прикончили Антипа. Кто же его убил?

Я взяла клюку обеими руками, отчетливо вспомнив уже никому не опасный труп. Полоса с одной стороны шеи и полоса с другой. Между ними, там, где кадык, – ничего. Хорошо, если никто не выглянет в окно и не увидит, как я подняла клюку и приставила ее к своей собственной шее.

Еще лучше, если никто сейчас не подкрадется ко мне, ему останется только потянуть за ствол. Рукоятка приделана ровно так, что на шее остается след справа, след слева…

Я поняла, чем и как убили моего мужа. Я поняла, кто его убил – кому это быть, как не Мелитине. Убедилась, что нас где-то черти носят, и удавила собственного сынка, возможно, списала бы после на нас, на меня, к примеру. Искали бы меня по всей империи, но я лишь спряталась и никуда не ушла. И когда над моей головой уже опускали петлю, старуха накинуть ее на меня не позволила. А теперь она ни жива ни мертва, и я не знаю, что мне с этим делать и как мне быть.

Я не могу обвинять Мелитину в том, что она сделала, я не могу оправдывать ее, я не могу и не буду сдавать ее властям. В моем доме живет сыноубийца и будет жить… я надеюсь.

Главное, чтобы остались живы мы все.

Из комнаты Мелитины пробивался слабый свет и доносился напев Серафимы – она развлекала старуху подобием наших псалмов. Из комнаты девочек слышались сдавленные рыдания. Ну конечно, страдания объяснимы, но денег на платья и танцы нет.

Акулина, когда я вошла, всхлипывать прекратила, что было уже хорошо – не на публику, а от души. Я села рядом с ней на кровать, мельком проверив, не проснулась ли Дарьюшка.

– Ну чего ты ревешь, – вздохнула я. – Реви не реви, денег нет, взять их неоткуда. А и были бы, долгов у нас столько, что долго еще будет не до балов.

– Дура я, матушка, – после паузы прошептала Акулина, переворачиваясь на спину. Лицо ее было зареванным, но все равно красивым. Красивее, пожалуй, чем мое. – Ох, дура.

Так не спорю, но самокритика – это же хорошо.

Акулина шмыгнула покрасневшим носом.

– Я, матушка, замуж хочу.

Да вы сговорились? Нет, в самом деле, они сговорились? Но разве по Родиону она бы рыдала так безутешно?

– Ох, дурочка ты у меня, – проговорила я, почувствовав к девчонке что-то, похожее на сострадание. Любовь штука болезненная, особенно безответная. – Красивая, но дурочка, Акулина. На нищих купчихах богатые господа не женятся.

Василий Аникишин пригож и по словам Федора барин хороший. Но разбившиеся мечты в разы больнее разбитого сердца.

– За Федора Кузьмича, – всхлипнула Акулина и разразилась беззвучными, обиженными, безнадежными слезами, а я сидела, разинув рот.

Вот уж воистину – потерявши плачем.