Глава семнадцатая

Ну и что мне сделать? Заплатить какой-нибудь ворожее последние уцелевшие гроши, чтобы она прокляла ублюдка на веки вечные? Штурмом взять дольмен, найти там тело и пинать ногами, пока сама не рухну?

Я ненавидела Антипа еще сильнее, чем прежде, и не потому, что он меня убил. Я без признаний Дарьюшки это знала. Он убил меня на глазах собственной дочери, и это я простить уже не могла.

Антип был мертв, и я не осуждала его убийцу. Точно так, возможно, думала и Мелитина, обсмеивая и унижая меня на глазах судебного чиновника, только чтобы он убедился: я ничтожество, подозревать меня – себя не уважать.

Родион с моим поручением не справился.

Работой, которую я ему дала, он был не обрадован и всячески это показывал, но старался – он нуждался в деньгах, но продавать дано не всем. В первый день к нам вообще никто не приехал, на второй день Родион привез зареванную толстую бабу с тремя голодными сиротами, и как у меня сердце ни щемило, условия я озвучила, а баба на них пошла. Она сварганила непонятное варево из своих продуктов, и по всему дому долго воняло чем-то подтухшим, накормила и уложила на нижней полке кровати детей, а сама шила до поздней ночи, пока я не пошла спать и не погнала ее тоже. Расспрашивать я ни о чем не стала, это против правил любого отельера, а баба не откровенничала, ну что же, я лишь утром, пока никто не видел, сунула ее старшему сыну с десяток пирожков.

– Кров на ночь! Предлагается кров на ночь! – старательно завывал Родион, и это напоминало начало низкобюджетного триллера. – Двадцать монет за кров, по монете за подвоз! Теплый кров на ночь!

Без преувеличения, от Родиона шарахались, и хорошо, что пока не побили. Я постояла, покорчила рожи, решительно шагнула вперед и отобрала у Родиона тряпичный плакатик с надписью «Приют у Марьяны». Незатейливо, но понятно необходимой целевой аудитории.

Холодало и начинало темнеть, я, накинув плакат себе на плечи наподобие платка, с улыбкой пошла вдоль рядов уныло сидящих путников. Меня провожали лютыми взглядами, от кого-то я расслышала лестное «кровопийца».

– Кров на ночь! Уютный ночлег, всего двадцать монет за лежак и кухню, подвоз до ночлега, обратно отвезем! В доме тепло, мужики-бабы с детьми отдельно, можно горяченького сготовить на кухне, ну и хозяевам чем помочь. Батюшка, – я остановилась напротив бородатого смурного мужика, – чего жену да малышей морозишь? Ты, чай, рукастый!

Мужик поднял на меня мутный взгляд.

– Гляди, за вас четверых кров и дорога меньше таллира. Я вдова бедная, мне руки нужны. Пока жена ужин сготовит, ты мне дров нарубишь. И детки выспятся в тепле, и ты не захвораешь. Тебя, батюшка, как звать?

– Макаром, – подумав, отозвался мужик и встал, поманив жену.

И таким вот макаром я худо-бедно с мертвой точки все сдвинула.

Сначала Макар с семьей, на следующий вечер напросился молодой мелкий чиновник, который честно признался, что дворянин и никакой работе не учен. Бедный парень, неясно, как он попал на самое дно, но краснел жутко, и стыд его не бил на жалость, как у Родиона, наоборот, лучше было не замечать, как низко пал этот мальчишка. Когда оказалось, что больше никто с нами не едет, он воспрянул духом, а я, пока везла его в хостел, придумала ему занятие.

К утру у меня появилась отличная каллиграфическая вывеска и прайс. С прайсом разгуливал как приговоренный к высшей мере Родион, и потенциальные постояльцы него смотрели как волчья стая. Но он с криками ни к кому не лез, решение оставалось за клиентом, и реклама сработала, в конце концов.

Или, что тоже вероятно, обо мне пошла слава. В кои-то веки не дурная.

Народ внезапно повалил. Сыграло роль, что повалил заодно и снег, дороги замело, и даже наша легкая телега с трудом преодолевала четыре версты. У меня оказались заняты все три готовые комнаты, причем битком, бабы устроили скандал на кухне, а мужики едва не передрались. Я засучила рукава и сходила наверх, за клюкой.

– Что, Марьяшка, сама, поди, не рада? – хрипло спросила Мелитина. Жар ее отпустил, но старуха была откровенно плоха, не вставала и ела лишь потому, что Серафима настаивала. – Смотри, не прибей кого, али чтоб тебя не прибили!

– Рада, матушка, – возразила я, примериваясь, как клюку схватить половчее. Да знала бы ты, что все эти гостиничные неурядицы сущая ерунда против проверок и нововведений. Инспектора палкой пониже спины не вытянешь, а охота. – Справлюсь, на кого я вас брошу?

Серафима только что обтерла ее и вышла с тазом – я встретила ее на лестнице, до невозможности важную и гордую возложенной на нее миссией. Мы с Мелитиной были одни, старуха лежала, прикрыв глаза, шевелились только ее пальцы, будто она вязала или что-то пыталась считать.

– Мне, Марьяшка, недолго осталось, – негромко произнесла она. – Отмучаюсь уж.

– Не говори так, матушка, – попросила я, подходя к ее кровати. Садиться я не стала, было некогда, но и уйти просто так я не могла. – Все образуется. Все уже образовывается. А скоро, матушка, уже и весна. И ты поправишься, обязательно.

Мелитина мне не ответила, я ушла, потому что снизу уже доносились первые предвестники серьезной драки.

Не то чтобы я не учла, но не рассчитала, что людей надо занимать делом сразу. Привозить раньше, засветло, чтобы они успели как следует упахаться и спать, пожравши, легли, а нервы мне не трепали.

Разогнав скандалистов с помощью старухиной клюки и, что скрывать, какой-то матушки, я расписала план работ на следующую неделю. Наутро все еще мело, надежды на окончание пурги было мало, и я отправила баб, кто желал уехать, с детьми телегой, а мужикам пришлось идти. Вернувшимся к вечеру на постой была обещана скидка в две монеты.

Часть дорожек успели расчистить, раскидали пушистый снег, но он опять нападал, и двор походил на заброшенное логово Минотавра. Осталась одна семья – мужик и баба с дочерью-подростком, мужик на мое счастье оказался гончаром и был немедленно озадачен починкой битой посуды. С этим у меня оказался пробел, поскольку продукты постояльцы брали свои, а годной посуды на всех не хватало. Сегодня я должна была одну проблему из своего перечня вычеркнуть.

– Гой, матушка! – услышала я удивленный голос Федора. Даже не слышала, как он подъехал. – Надорвешься! Куда тебе лопатой-то махать? А ну дай сюда, – и Федор, азартно потирая руки, скинул шикарный полушубок прямо на снег и выхватил у меня лопату. – Иди глянь, чего привез, да похозяйствуй, а я душеньку отведу.

В гостиной я обнаружила Акулину, прилипшую к окну.

– Тебе опять работы нет? – зарычала я, устав от выходок этой девки. – Из сундуков давеча я дорожки старые вытащила, возьми да вычисти их в снегу. Ну, неясно сказала?

– Сделаю, матушка, – подобострастно кивнула Акулина, и я напряглась. Сейчас она начнет у меня что-то выпрашивать. – Матушка, а в сем году на бал поедем?

Какой тебе, к чертовой бабушке, бал, Золушка? У нас мыши скоро начнут с голодухи вешаться, кстати, подвал надо бы освободить, вот этим новых баб-постоялиц и озадачу.

По крайней мере, мне стала ясна неожиданная покладистость Акулины, девка рассчитывает на благодарность, это логично, но шиш. Балы в бюджет не заложены, на активности денег нет.

Я вышла к телеге, на которой приехал Федор, откинула задубевшую дерюгу и ахнула. Кочаны капусты, мед, орехи, картофель, репа – живем, гуляем! Быстро сбегав в дом, я оторвала от шитья гостью-бабу и Дарьюшку, припасы нужно было как можно скорее перенести в пригодные для хранения места. Расчисткой подвала пришлось заняться раньше запланированного, и где-то через час я вспомнила про Федора, который все еще махал лопатой во дворе.

Я вышла и остолбенела. Дура-девка, куда смотрели твои глаза? Федору стало жарко, он разделся, оставшись в одних штанах, и я, хотя и понимала, что для этого времени вдове стоять и пялиться на постороннего голого мужика сравнимо с изменой мужу, оторваться от этого зрелища не могла. В мое время так описывали героев любовных романов, разве что без купеческой бороды.

– Батюшка, застудишься! – наконец опомнилась я, Федор, не смущаясь и улыбаясь, как самый счастливый в мире человек, с размаху воткнул лопату в снег.

Дорожка была окончательно расчищена. Я заметила какое-то движение, кинула в ту сторону быстрый взгляд. Совсем забыла про Акулину, вот тоже девка бесстыжая, ладно я, мужняя жена, а посмотреть на меня прежнюю – так старуха по этим меркам, как Мелитина, и то неловко. Незаметно для Федора я показала Акулине кулак.

– Откуда, батюшка, провианту столько?

– Ух, потешился! – не отвечая на мой вопрос, проговорил Федор, накинул на плечи полушубок, подхватил рубаху и жилет и пошел в дом.

Акулина успела проскочить прежде нас и сворачивала истертые, поеденные мышами половички, которые я планировала расстелить в «женских» комнатах. При виде нас Акулина зацвела алым, и я взмолилась, чтобы не вышла Серафима, как бы она опять не устроила спектакль, вдруг насмотрелась на Федора, дернул же его черт красоваться своими мускулами.

– Я, матушка, репу поставлю в печь, – отчиталась Акулина, глядя упрямо на меня, а не на Федора. – Здравы буде, батюшка Федор Кузьмич.

Федор Кузьмич ее как не слышал. Я послала Акулину наверх, в гостевые, отнести и разложить половички, а затем подсобить сестре и гостьям, и сама пошла в кухню, проверить, что и как. Там ждала своего часа начищенная репа, остывал свежий хлеб и в углу трудился гончар.

– Обедать, батюшка, скоро, – заметила я, быстро накидала на поднос что подвернулось под руку и вернулась в гостиную.

Федор уже оделся, сидел барином, вытянув ноги, и на еду накинулся, даже на вопросы не отвечал, пока не настала очередь чая.

– Откуда провианту столько? – повторила я. Главное, для кого он и что с ним делать?

– Барин наш, ну, прежний, аникишинский, под поворот году прислал, – соизволил снисходительно объяснить Федор. – Тебе, матушка, да голодранцам твоим, то богоугодно. Учти, деньги за благодеяние брать не смей!

Я замотала головой, всем видом показывая, что я одним предположением страшно оскорблена. Предприниматель во мне протестовал, но зачем надувать человека, который меня фактически спас? Благотворительность, значит, благотворительность.

Стыдливой пулей мимо пролетела Акулина, и я вспомнила.

– А что за бал нынче, батюшка?

– Так сердобольный, – смачно отхлебнув чай, ответил Федор. – Ты, матушка, дни, что ли, попутала? – Я криво улыбнулась. – Бал сердобольный аникишинский барин кажный год дает, а чего не давать, когда дело богоугодное? В прошлом годе Акульку Антипка вывозил, забыла?

Акульку Анти… зачем и на какие деньги? Федор с наслаждением сербал чай и мешал мне сосредоточиться на собственных мыслях. Аникишинский барин, вот и встало все на свои места, вот где наша принцесса лицезрела красавца-Василия.

Антип какого рожна забыл на этом мероприятии? Грехи замаливал, опять в долг?

– Баре-то Аникишины добрые… были, – подумав, прибавил Федор. – То и крестьян у них осталось много, и доход хорош. Кабы у нас такой барин был, и мы с Фокой не ушли бы, кто от такого барина уйдет? А Антипка, ты уж, матушка, меня прости, гнилой был, худой. Чего вот на бал тратился? Ходил да к вину, прости меня Сущая Матерь, как прощелыга, прикладывался. Налакался аки свинья, в телеге валялся. Разве купцу такое прилично? Мы вон с Фокой какой подряд взяли у княгини Теплыгиной! Сидит еенное сиятельство, скучает, ну а мы туточки и…

Довольный наработавшийся Федор многословно, в лицах, повествовал, как вместе с братом он удачно окучил богатую старуху, которой требовалось куда-то сбывать зерно, а я прикидывала собственные перспективы. Возможно, мне стоило бы тоже поехать, не то чтобы я любила общество, не то чтобы меня хоть как-то вдохновляли бессмысленные танцульки по этикету этих времен, но Федор так хвост распушил не зря, важно выстраивать социальные связи. С ними у меня, если не считать доктора, судебного следователя и четырех купцов, было негусто.

Надеть нам нечего, сами от сохи, нищие как церковные крысы, но если в прошлом году Антип с Акулиной ездили, значит, можно нам со свиным рылом в калашный ряд.

– Что, матушка, призадумалась? – хохотнул Федор и потянулся за пирожком. Я прислушалась – девочки и гостья возвращались с работ.

Среднее платье стоило намного дороже, чем провизия на нашу семью на месяц, не говоря уже об обуви – одиннадцать таллиров, невыносимо! Где Антип деньги взял? Разумеется, занял. Дома, козел, нажраться не мог, люди с веками вообще не меняются.

– Акулина на бал просится, – равнодушно пожала плечами я. – Я в дела Антипа не лезла, не мое это, балы да танцы. Дорого, да и толку. Чего Антип сам ездил, так его интерес, чего ее вывозил, ума не приложу.

– Девка заневестилась, вот и вывез, – так же безразлично отмахнулся Федор, словно речь и не шла о девушке, на которой он собирался жениться. – Вывез и вывез, а кому нужна – норовиста, неработна да с голым задом? Аникишинскому барчуку глазки строила, срам сплошной.

– Ты же, батюшка, ее чуть в жены не взял, – заикаясь, выдавила я, у меня слова застревали в горле. Купеческое благочестие, отказ жениться против воли невесты, а главное, реакция Фоки на предложение Антипа развлечься со мной никак не складывались с характеристикой Федора в адрес моей падчерицы.

– А что в жены? То, матушка, сговор, как сговорились, так и быть. У меня не забалуешь, – и, сыто рыгнув, Федор набрал полную грудь воздуха и затянул негромко мелодичную песнь неожиданно приятным низким голосом: – Да как снег замел пути-дороженьки, выплыл месяц из облаков, молодой купец ехал издали, ехал из-за гор да лесов…

Совершенно не нуждаясь ни в каком музыкальном сопровождении, Федор неторопливо рассказывал мне историю удалого парня, встретившего в пургу на дороге замерзающую красавицу. Как и положено человеку с добрым сердцем, купец девицу пожалел, только кружили они и кружили в снегу, пути не видя, пока не дал девице купец слово, что в дом ее к себе привезет и женится на ней. В доме хозяина и гостью встретила тень-посланница, матушка купца покойная, и умоляла сына прогнать красавицу, но тот сперва был ни в какую, а чем закончилась история, я так и не узнала.

Дивное пение Федора привлекло и домочадцев, и постояльцев. Гончар вышел из кухни, держа на весу измазанные в глине руки, в дверях стояли Акулина, Дарьюшка и обе гостьи, и даже Серафима забыла, куда шла, а шла она выплеснуть на улицу старушечий ночной горшок. Все стояли, разинув рты, и слезы, крупные, как виноградины, катились по щекам Акулины.

Федор приоткрыл один глаз, увидел мое потрясенное лицо и песню оборвал.

Акулина развернулась и убежала.