Глава шестнадцатая

– Как ваше здоровье? – спросила я как можно более безразлично, потому что на языке вертелся совсем другой вопрос. Что это были за деньги, которые ты принес?

– Благодарствую, – униженно кланяясь, просипел Родион, и был он очевидно еще совершенно не здоров. Бледный, словно высохший, с трехдневной щетиной, хотя я уже успела понять: купцу либо чисто выбритое лицо, либо борода окладистая положены. И, как и прежде, Родион трясся, но это я списала на погоду и его явно не по сезону одежонку.

– Что вам, батюшка мой? – скривилась я, потому что Родион за мной сперва гнался, теперь молчал, и я не собиралась тратить на него драгоценное время. – Пойдем, проводите меня до телеги.

Заодно и не денешься никуда, хмыкнула я, а Родион тоскливо посмотрел на мужика, возившегося с дровами. Да, понимаю, когда тебя от холода колотит, а кто-то топливо для печи себе сейчас домой понесет – обидно. Вдвойне обидно, когда этот кто-то – мужик, лапотник, а ты купец, но без гроша.

Ты тоже нищая, напомнила я себе, угодив рваным ботиночком в лужу, так что зазнайство свое до лучших времен прибереги. И тут же сама себе запальчиво возразила – я и пашу как тот конь.

– Я, матушка, что хотел-то, – выкашлял Родион. Я взбеленилась – дома больная свекровь, еще не хватало чужих бацилл нахватать и самой слечь. – Слыхал, дело теперь у вас.

– Угу. – Я промочила второй ботиночек, прокляла момент, когда решила срезать дорогу, и осатанела не окончательно, но была весьма к тому близка.

– Не найдется для меня работы?

Я остановилась. В глазах Родиона была мольба, и еще стыд. Щеки бедняги запунцовели, я вздохнула и немного спустила пар.

– Плотницкое дело знаете?

– Откуда, матушка?

– Ну а что можете?

– Писать, расчеты вести… – Ишь хитрый, так я и пустила тебя в огород. – По поручениям могу, матушка Марьяна Трофимовна.

– Мне расчеты чужими руками без надобности, – отмахнулась я и пошла дальше, неаппетитно чавкая по лужам, Родион еле поспевал за мной. – Скажи лучше, что за деньги ты Антипу принес. Ни расписок, ни бумаг каких я не нашла, так что за дело у тебя с ним было?

Улыбка у Родиона была не то чтобы жалкая, но какая-то потерянная. Он смотрел на меня, словно я взяла и отобрала у него последнюю надежду, а перед этим содрала с него штаны и нахлестала прилюдно по тощей заднице, но вот ни капли мне его не было жаль.

– Не брал с меня Антип Силыч расписки, так дал, – негромко признался Родион и некстати закашлялся, я быстро отступила на пару шагов назад. – Я, как брак Федора Кузьмича с Акулиной Антиповной расстроился, для Антипа Силыча денег перезанял, негоже, чтобы из-за меня люди страдали. Фока Кузьмич на Антипа Силыча осерчал сильно…

И кто же тебе, голодранец, дал денег взаймы? Впрочем, мало ли, какая-нибудь сердобольная купчиха. Не все же такие стервы, как я. Да, Фока озверел не на шутку, только вот заперся Антип с братьями, а Родион пошел жрать вместе с четвертым купцом, но как знать, как там обстояло дело.

– А когда занял?

– Зимой прошлой, Марьяна Трофимовна, аккурат год назад. Антип Силыч тогда себе тысячу занимал, вот, и для меня испросил.

Прошлой зимой Антип занимал далеко не одну тысячу, и, как я понимала, он тоже не единожды перезанимал, чтобы рассчитаться с прежними кредиторами, которые уже грозились подвесить его за ноги. Все его расписки и счета я не один раз пересмотрела и пересчитала, и пусть суммы в полторы тысячи таллиров я не помнила, Антип мог из нескольких займов наскрести Родиону на ссуду. Насколько в его характере было подобное братолюбие – вопрос интереснее. Щедрым быть хорошо и приятно, когда для тебя эти четыреста тридцать таллиров карманные расходы. Когда ты на них можешь жить припеваючи, как я вот сейчас живу.

– И теперь вам нужно вернуть долг, – кивнула я и погрызла ноготь. Лишний нахлебник мне в доме не нужен, но существует много других занятий на свежем воздухе. – Придумаем, чем вас занять. Работы у меня много. Вот… на станции ходить будете, людей зазывать, рассказывать, что плата минимальная, зато крыша над головой, тепло и сготовить что на кухне можно. Снег чистить будете, да найду дело. Завтра с утра приезжайте, поговорим.

Со скуки ты у меня точно не помрешь, злодейски похохатывала я, пока усаживалась в телегу, и вспоминала, как во времена моего детства проныры-зазывалы похищали людей прямо от аэропорта и автовокзала. Чуть зазеваешься, и ушел клиент, а о рекламе никто не знал в далекие восьмидесятые.

Чем ближе я подъезжала к дому, тем тяжелее становилось у меня на сердце, и я гнала от себя преждевременную удушливую панику. Но за время моего отсутствия ничего ровным счетом не произошло и доктор еще не уехал, сидел за столом в гостиной и раздражающе скреб пером по бумаге.

– Лихорадит, – скучающе сообщил мне доктор и тут же ожил, едва я поставила на стол купленный «сугрев». – Вот, в аптеке купите, я тут написал…

Я забрала рецепты, не слишком в них вчитываясь и не особо надеясь на то, что доктор мне насоветовал. Буду следовать рекомендациям, но рассчитывать придется на то, что Мелитина справится самостоятельно.

Доктор не сводил с «сугрева» взгляд. Надеюсь, он не женат, потому что примчится супруга меня лупить – права будет стократно. Но что мне делать, иначе доктор не станет говорить, не факт, что ему и «сугрев» язык развяжет.

– Зябко на улице, – улыбнулась я и выставила на стол перед доктором рюмочку. – Вы сказали, что мужа моего удавили, так кто это мог быть? Свекровь моя, да вы ее видели, да девки малые, да я, а больше в доме и не было никого.

Доктор тяпнул, посидел, прищурив глаза, потянулся за новой, еще и слова в ответ мне не сказав. Если он будет употреблять такими темпами, то очень скоро говорить вообще не сможет и развалится у меня в гостиной. В мои планы присутствие еще одного нетрезвого мужика в моей жизни не входит, возлияние нужно контролировать.

Поэтому вторую рюмочку я наливала мучительно долго, а доктор следил за моими руками, будто я из бутылки могла джинна выплескать. Рюмочку я протянула – а нет, отняла, не долила, или перелила? Или нормально?

– То, Марьяна Трофимовна, не мое дело, – облизнулся доктор, цепко хватая рюмочку. – Сообщить я обязан, а дальше… ну, по секрету скажу, что след странный.

Опаньки, он тоже это заметил, теперь главное, чтобы у него не возникло и мысли, что это заметила я. Что малограмотная вдовица так сведуща в криминалистике, не поверит ни один суд и ни один, черт возьми, присяжный, а значит, кошка знает, чье мясо съела, ату ее и на каторгу.

– Странный? – довольно искренне удивилась я и посмотрела, как рюмочка опустела в третий раз. – Да… помер и помер, а не от… чрезмерного ли… кхм.

Рука доктора зависла, словно он оценивал, есть ли в моих словах правда и не лучше ли остановиться, но тяга пересилила. Доктор икнул.

– Ну, голубушка, удавить его труда много не надо, валялся как мешок, – развязно сказал он. – А кто, что, зачем, то дознание пусть разбирается.

– Родион Огулов, – перешла я к следующему этапу допроса. Хмелел доктор на глазах, а «сугреву» в бутылке еще рюмок на десять. Узнать, чем именно странен след на шее Антипа, чем могли его оставить, получить мнение специалиста, пусть и нетрезвого, крайне заманчиво, но я не могла тратить время на то, что мне все равно ничего не даст, разве что удовлетворит любопытство. – Чем он болен?

– Что спрашиваете, голубушка, вам какая печаль?

Эк тебя развезло за десять минут.

– Работу он у меня просит, – сухо отрезала я. – Куда я его возьму, если он болен.

– Так лихорадило его, – вздохнул доктор и схватил бутылку, но я его опередила и тоже вцепилась в горлышко. – Что вы хотите, голубушка, по такой погоде в осеннем ходить. И свекровь ваша, – он поднял палец, но руку от бутылки не отнял. – По сугробам после бани скакать в ее… ик! Летах не дело.

– Спасибо, – сквозь зубы прошипела я и выдернула бутылку. Доктор разочарованно завсхлипывал, но принятые внутрь рюмочки исключали всякую возможность борьбы. – В аптеку съезжу. А дверь вон там.

Шатаясь и хватаясь руками за все, что под эти самые руки попадалось, доктор настойчиво искал выход. Я посочувствовала тому, кто станет его следующим пациентом, но не от всего сердца. Меня ждали дела.

К аптекарю я отправила Акулину, проведала Мелитину – она спала, но лучше ей, конечно, от врачевания не стало. Серафиме, неотлучно сидевшей рядом, я наказала чаще менять бабушке тряпицу на лбу и вручила шитье, Дарьюшку послала чистить картошку и лук, сама переоделась в старье, сунула ноги в безразмерные дырявые валенки и вышла чистить тропинки.

Позже я поставила пироги, отварила картофель, сварганила начинку. Не выйдет у меня такая вкуснятина, как у Мелитины, но ничего, съедят и так. Акулине я выдала дополнительно пять таллиров, чтобы она купила кур и малиновое варенье, не то чтобы я была поклонницей подобных методов, но чем-то же надо лечить, хоть как? На аптекаря я, как и на доктора, надежд не возлагала, заячий помет проигрывает антибиотикам, оставалось пользоваться рекомендациями медицины двадцать первого века, теми, что мне были доступны.

На удачу, сегодня не было ни Анисима, ни Демида, что значило – позже явится сам Федор. Завтра придет Родион, и нечего резину тянуть, пора запускать первых постояльцев. Заодно отмоют готовые комнаты, где что нужно, подлатают, подкрасят. Я выберусь, выберусь из этой трясины непременно, нужно только немного терпения и удачи.

От физического труда я взмокла, но не раздевалась, зная, чем мне аукнется легкомыслие. Расчистив примерно пятую часть тропинки, я воткнула лопату в снег и вернулась домой, потому что пропотела почти насквозь и холод хватал за бока, стоило мне чуть замедлиться. Я даже бросила взгляд на початую бутылку, но закатила глаза. Нет-нет, это не лекарственное средство, одна иллюзия, а трезвый ум мне нужен как никогда.

Мелитина спала, и сон ее был тяжел. Серафима по своей дрянной привычке терзала одну и ту же несчастную наволочку, я махнула рукой, пусть хоть так. Кто-то приехал, я не разобрала голосов, но решила, что это Акулина вернулась, больше некому, и оказалась права.

Вместе с ней приехал и Федор, привез – я не поверила своим глазам – куриные и кроличьи тушки, несколько банок варенья, какие-то травы, я понюхала, опознала по запаху бузину и липовый цвет, как бы они здесь ни назывались. Из аптеки Акулина привезла горчичники, настойку из шпанских мух и нашатырную мазь, в банке шевелилась гадость. Я взирала на это все с безысходностью.

– Иди, суп бабушке свари, – велела я Акулине, косясь на Федора. При нем не станет выделываться, или ей наплевать? Но Акулина, забрав у меня печальную курицу, только кивнула.

– Сварю, матушка, – отозвалась она и ушла, а я озадаченно почесала щеку. Ладно, идет как идет, не дурит, и на том спасибо.

И не думать, что это ее мнимое послушание и есть выверенная дурь, которая мне и всем остальным выйдет боком.

С Федором решали скорбные наши дела. Что еще нужно, как дальше жить, какие работы вести. Я напирала на выгребную яму, Федор гундел, что не время ямы копать, я возражения отметала. Уже перед самым его отъездом я вспомнила.

– Родион Огулов работать просится, батюшка Федор Кузьмич, – понизив голос, сообщила я. – Сомнения на его счет берут.

Уже пока я говорила, поняла, что зря дала Родиону согласие.

– Гунявый он, Родька, – брезгливо поморщился Федор и даже руки вытер о штаны, будто я ему сунула Родиона пощупать. – Какой из него работник? Курс бросил, шлялся без дела, тут ткнется, там ткнется, все, что можно было, прошляпил.

Я своему слову хозяйка: как дала, так и назад заберу.

– Я его к станции отправлю, пусть ходит и людей зазывает, – вздохнула я, грустно накручивая локон на палец. Федор хлопал глазами и тянул себя за бороду – то ли непроизвольно зеркалил мой жест, то ли старался меня бабой-дурой сгоряча не назвать. – Опять же, мастеровым помочь, повесить что, дорожки расчистить, на это-то у него ума хватит?

– А платить ему сколько думаешь?

Резонный и очень правильный вопрос.

– За работу стол получит, а за каждого постояльца пять мелочью. Брать за место буду по двадцати.

– Эк у тебя барыш жирный будет, матушка!

– А то, батюшка, дело человеколюбивое! – вернула я Федору его же аргумент. – К лету увидишь, какой барыш.

Но Федор сроками не вдохновился, рассчитался за сделанное с мастеровыми и уехал. Из кухни сочно пахло курицей, скоро вышла и Акулина, поставила горшок, оглядела комнату.

– А Федор Кузьмич где?

– Тебе он зачем? – буркнула я. Я занималась самой ненавистной работой – писала для Родиона скрипт, чтобы он заучил его, пока будет ехать до тракта, и от заученного не отступал.

Акулина задрала нос и демонстративно фыркнула, я, сказав, что супа она уже напробовалась, отправила ее ходить за скотиной. Она опять не пререкалась, я начала подумывать, какую задачку ей, как тому Федоту, подкинуть, чтобы с нее слетела маска подозрительной покорности. Как хозяйку дома, шелковая Акулина меня устраивала полностью, с другой стороны, притворно кроткая Акулина наверняка замыслила пакость.

Я долго и безуспешно пыталась покормить Мелитину – с криками, с оскорблениями, с пинками, но я была даже рада. Раз старуха по привычке блажит, значит, не собирается помирать, но она и есть, старая клюшка, не собиралась, чуть не укусила меня за палец, выбила ложку из рук, и следующим стал бы горшок, если бы не зашла Серафима.

– Что, бабушка? – спросила она таким серебряным голоском, что даже у больной старухи со скверным характером не хватило духу окрыситься. – Покушай, покушай, дайте, матушка, пустите меня. Смотри, бабушка, курочка…

Лихорадило старуху, без всяких сомнений, непритворно, но куриную ножку она обсосала за пару секунд, оставив у Серафимы в руке одну косточку. Куриная кожура свисала у Мелитины изо рта, и с горящими от температуры глазами она походила на голодного зомби.

В чем ей, конечно, не откажешь, так это в умении есть мозги.

Спускались тусклые, туманные сумерки, я, скрепя сердце, зажгла свечу, подивилась, как мастерски Серафима справляется с ролью сиделки, проведала скотину в сарае, вернулась в дом, велела Акулине завтра опять запрягать.

– Я поеду куда, матушка? – поинтересовалась она слишком безразлично, чтобы меня это не насторожило.

– Не ты, Родион поедет.

– Ой, такой дрянной… – капризно прохныкала Акулина, и я даже челюстью клацнула, когда захлопывала разинувшийся сам собой рот.

– Тебе за него чего, замуж? – не выдержала я. – Работать тут будет, а ты его задирать не смей.

– За-амуж! – нервно дернулась Акулина и тут же чинно добавила: – Все сделаю, матушка.

Я не понимала, что с ней произошло. Даже если она усыпляет мою бдительность, с чего вдруг? Дома она была всегда с одними и теми же людьми, мастеровые ее не привлекали, она на них смотрела как на пустое место, свысока, Федора она словно бы не замечала, стало быть, случилось что-то за то короткое время, что она была в селе. Родион, она пересеклась с ним? Если он заметил и пас меня, то и телегу нашу узнал, и лошадь, и выискивал, кто еще нагрянул. Акулина вот, например.

Что за черт.

Ночью Мелитине стало хуже. Я, хоть и опасалась заразиться, но спала рядом с ней, накидав в другом углу себе постель из тряпок и сена. Старуха кашляла, металась, никого не узнавала, лоб ее горел, и я беспомощно стояла над ее кроватью, не зная, что делать, как помочь. И тень – посланница – не приходила, как я ее ни звала. Может, у тени были свои планы, я не могла на них влиять.

Проснулась Серафима, потерянно забегала по комнате, хваталась за тряпки, за снадобья, которые выписал доктор – я сдалась, пусть делает что угодно, пусть лечит, как ее, возможно, учили. Пьет старуха с трудом, жар не спадает, даже варенье или шевелящаяся в банке дрянь может помочь. Но Серафима, постояв истуканом, пиявки бабушке ставить не стала, нашептала что-то на вымоченную в уксусе тряпицу, положила старухе на лоб.

– Иди спать, Серафима, – попросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на крик или на слезы. Я понимала, насколько долгой может быть эта ночь и чем она может кончиться, и не хотела, чтобы на глазах у девочки ушел еще один родной ей человек. – Иди, тебе нужно выспаться и набраться сил, завтра ты весь день будешь с бабушкой.

Под утро я совсем вымоталась, но Мелитине стало получше, она заснула, я дремала, сидя на тряпках возле ее постели и пристроив голову на матрас. Скрипнула дверь, я растерянно оглянулась, сфокусировала размытое от бессонной ночи зрение, улыбнулась Дарьюшке.

– Бабушка умрет? – прошептала она одними губами, еле слышно, и я вскочила, хотя шатало меня всерьез.

Грудь старухи ровно поднималась и опускалась, дыхание было хриплым, на лбу, едва я сняла тряпку, появилась испарина. Я отжала тряпицу, отерла Мелитине лицо, снова выполоскала тряпку, вернула ее на лоб. Дарьюшка следила за мной, обхватив себя по-бабьи руками, и терпеливо ждала ответ. Что я могла ей ответить?

– Нет, милая, нет, никто не умрет, доктор сказал, что все будет хорошо, она поправится, – утешала я малышку в макушку, и мне казалось, что я говорю уверенно и спокойно. Обманывала я саму себя. – Никто больше не умрет, я обещаю.

– Батюшка умер, – проговорила Дарьюшка, и внезапно ее затрясло так, что я испугалась – она тоже заболела и начала бредить. Я обняла ее, прижала к себе, молясь всем, кто только был в этом мире всесилен, чтобы нас миновала эта напасть.

– А бабушка не умрет. Она сильная, – я дергано, близко к истерике, всхохотнула и испугалась своей реакции. Все плохо, я не вывожу, меня того и гляди накроет припадок, нельзя, я не могу себе позволить паниковать, впадать в отчаяние и уныние, рыдать, я не могу себе позволить быть человеком.

– Ты умерла.

Господи. Я застыла, забыв, что нужно дышать. Затем одеревеневшей рукой коснулась щеки малышки. Холодная, но живая, не то что я.

– Он убил, – повторила Дарьюшка те самые слова, которым я никак не могла найти ответа. – Батюшка тебя убил. Я видела. Я видела, как ты упала и не дышала. Вот как сейчас.

Да, мне нужно дышать, иначе я и правда потеряю сознание, но разве сейчас я в сознании, разве я понимаю, что происходит?

– Батюшка ушел, а ты лежала. И я тоже ушла.

– А что случилось потом?

Ведь что-то должно было случиться, и я догадывалась что. Потом я очнулась, услышала крики, вышла в гостиную и изменила жизнь этой семьи.

Как я считала до сегодняшнего утра – к лучшему.