Глава пятнадцатая

Убежать от потустороннего невозможно. Некуда от него бежать. Оно все равно окажется быстрее.

Бей, беги, замри, то, что в нас вложено с тех времен, когда у нас еще и в помине не было разума, и я замерла. Может быть, тень решит, что меня не существует, поймет, что ей ничего не светит, и уйдет. Какие способы действовали в моем мире, если мне повезет, они сработают здесь?

– Сущая Матерь, помоги! – истошно заорала я, не размыкая губ. Она ведь тоже что-то сверхъестественное, Сущая Матерь, и если она есть, она меня услышит. Если услышит, быть может, захочет помочь. И тень действительно остановилась.

По лицу катился градом пот, смешиваясь со слезами. Тень парализовала меня одним своим присутствием, она стояла, смотрела на меня ослепшими глазами и скалилась. Потом она протянула ко мне бледную подсвеченную руку, и выяснилось, что тень умеет говорить.

– Марьюшка!

Нет-нет-нет, я не твоя добыча, не обольщай и не обольщайся. Знаешь, я ведь однажды уже умерла. Со мной Антип не справился. Я в огне не горю, даже не думай.

– Марьюшка, доченька!

Ты… моя… мать?..

Я не была уверена, что слышу тень на самом деле. Голос ее был с хрипотцой, и в нем звучало что-то близкое к отчаянию. Тень приблизилась, дотронулась правой рукой до моего лица, словно лаская, и я ощущала ее прикосновение не как дуновение ветра или как там принято говорить о бесплотных призраках, а как настоящее, живое, теплое существо. Тень плакала…

– Мама, пожалуйста. Не причиняй никому зла, – выдохнула я, сама от себя не ожидая. – Я справлюсь со всем сама. Ты знаешь, я сильная.

Господи, кажется, я опозорилась, платье завтра придется как минимум просушить, о стирке можно забыть до весны.

– Марьюшка!

В комнате стало совсем темно, или это опять же галлюцинации, что от меня нужно этой женщине, зачем она пришла?

– Как я могу тебе помочь?

Камни, мне нужно найти и выкинуть все ритуальные камни, или сделать что-то, чтобы освободить тень из ее заточения, или сжечь ко всем чертям этот дом. А быть может, тень здесь, потому что сама этого хочет?

Тень, улыбаясь, попятилась, поманила меня за собой, и я пошла, заинтригованная сверх всякой меры. Если мне память не изменяет, так начинался каждый второй фильм ужасов. Знает ли тень, что я больше не я?

Тень подошла к окну, коснулась рукой стекла, я, подумав, дернула раму, и морозный воздух с улицы ворвался в уютно натопленный дом. Лицо тени чуть исказилось, но без неприкрытого недовольства – я сделала явно не то, чего она добивалась, но что бы она ни хотела от меня, моя ошибка ее не злила.

– Ты как-то можешь сказать, не знаю, словами, что ли? – вздохнула я и закрыла окно. Хорошо, что никто не проснулся, а меня так освежило с улицы, что страх съежился и пропал. – Я попробую помочь, только скажи, что тебе нужно.

У Марьяны была очень красивая мать, и умерла она совсем молодой, как и Матрена, как и многие, видимо, женщины низкого сословия в это время. Да, она не аристократка, но если тень это точный слепок когда-то живого человека, то мать Марьяны была крепкой, статной, «кровь с молоком» крестьянкой или мещанкой. Я сама, Марьяна, взяла от нее немногое, но взяла, бесспорно, самое лучшее.

Тень опять протянула руки и закрыла глаза. Я подумала, что даже будучи давно уже мертвой, она все-таки мать и любит свое дитя. Истерзанное, измученное, но не сломленное дитя, и хочет его утешить. Я шагнула как в омут в ее объятья.

Стало тепло и спокойно, будто в далеком детстве, и пусть у тени не бьется сердце, это ей не мешает меня любить. Как же это забыто и бесценно, объятия матери, как давно я навсегда потеряла их – и прежняя я, и нынешняя? В меня словно вливали свежую кровь вместе с чувством уверенности, безопасности и покоя, и я не помнила, сколько так простояла, питаясь жизнью от неживого существа, а потом тень отстранилась и снова прислонила ладонь к стеклу.

Какая-то фаза луны, по-особому встали звезды? Есть время, когда тень может прийти ко мне? Марьяна, наверное, это знала. Я не знаю, но не откажусь от того, чтобы у меня была мать.

– Приходи, когда сможешь, когда захочешь, – попросила я одними губами. Она слышит меня, даже когда я молчу, я была убеждена, что и зов ее, и ее голос я слышала наяву и слышала я одна. – Мама. В этом доме больше не будет камней. И…

Я на секунду закрыла глаза, а когда открыла их, тени не было. Я набрала в грудь воздуха, задержала его, решила не думать о том, что сейчас произошло. Странница-расстрига тоже увидела тень и «закрыла» ее камнями с кладбища, или просто сегодня был особенный и возможный для ее появления день, или я… Черт!

Я, запутавшись в юбке и чудом не растянувшись на полу, полетела к печи. Все мои кошмары и страхи материализовались, и добрый час я носилась по дому, пытаясь понять, не идет ли откуда-нибудь угарный газ. Как мне жить, как мне спать, как принять на себя ответственность пусть за вредных, невыносимых, но детей?

А утром Мелитина не встала с постели, и я поверила во все приметы и предсказания разом. Старуха горела, глаза ее были полны лихорадочного тяжелого блеска, губы растрескались до крови, и я, влетев в спальню девочек и растолкав Акулину, потребовала сию же секунду запрягать лошадь, и не смей медлить, иначе побью.

– Попей, матушка, – упрашивала я с тяжелым сердцем, приподнимая старуху и стараясь дать ей воды. Руки мои тряслись, Мелитина хрипела и отворачивалась. – Попей, милая, полегчает.

Что я натворила? Что я наделала? Зачем я, не зная правил, села играть с местными призраками? Но Мелитина сама освободила тень, значит, знала, что может произойти.

– Матушка, зачем ты камни выбросила, – упрекнула я ее, чуть не плача. Я никогда не смогу себя простить, но от мысли, что Мелитина представляла себе последствия, было легче. – Нельзя, тень…

– Дурь! – выкашляла старуха, а затем, подумав, размахнулась и так саданула меня по руке, что глиняная кружка вылетела, расплескав воду по всей комнате. – Дурь, Марь-яш-ка! Симка надоумила камни прятать? Знала бы я, так обеих от…

Она зашлась в изматывающем кашле, я встала, подняла кружку и снова наполнила ее водой из кувшина. Что старуха избила бы нас обеих, понятно, неясно почему и за что.

– Я сейчас за доктором поеду, – сказала я, садясь и протягивая Мелитине кружку, и на этот раз она не стала выкобениваться, выпила все до дна. – Деньги есть, все хорошо будет, матушка.

У кого мне спросить про тень, кто даст ответ, что было этой ночью и что мне делать, как спасти мою внезапно захворавшую свекровь, единственного человека, на которого я могла пусть с оговорками, но опереться? Рассудок Марьяны из двадцать первого века назойливо разъяснял, что Мелитина переохладилась после бани и ее болезни стоило ожидать, но Марьяна конца девятнадцатого века впала в суеверную панику. На тракте я остановила телегу напротив дольмена и долго смотрела на темную каменную пасть. Если кто-то и знает, как со всем этим справиться, то это безмолвные братья, но не были бы они, черти бы их побрали, безмолвными!

– Негоже тут, матушка, стоять, – укорил меня проходящий мимо пожилой крестьянин. – Неблагонравно.

Благонравие меня тревожило меньше всего, но я послушалась и спросила мужика, где найти доктора. И пока ехала, считая избы, дома и дворы, истязала себя пророчествами, что найду Мелитину холодной, возможно, удушенной. Я приказала сидеть с ней Серафиме, и вроде бы девчонка была рада, что не придется попадаться на глаза мужикам, но…

Но. Но, сколько же всяких «но», и какие из них случились лишь по моему незнанию.

Доктор спал, его слуга был настроен категорически и указывал мне на дверь. Я обозлилась и подняла крик, способный разбудить и мертвого. Сработало, и я быстро изложила явившемуся на мои вопли доктору суть.

– Обождите, оденусь, – бросил доктор и ушел. Я скрипнула зубами: если он решит, что может доспать часок-другой, то пусть пеняет на себя, я и так в гневе. Пока я фурией носилась по приемной, вернулся слуга, покачал головой, поправил стул, на который я успела налететь и сдвинуть аж на середину комнаты.

– Ты веришь в тень? – спросила я резко, остановившись напротив слуги. – В то, что ее можно запереть, лишить силы, если спрятать в стене камни? Чтобы покой был, чтобы дом никто не тревожил, чтобы беду отвести?

У мужика глаза превратились как два чайных блюдца. Он с растерянностью озирался, беспомощно глянул на дверь, за который скрылся барин, потом почесал затылок.

– Что ты молчишь?

– Так, барыня, что сказать-то? – сглотнул слуга.

Если я не спятила и не угорела, то тень своей матери я видела как этого вот мужика. Но почему я, собственно, исключаю собственное помешательство?

– У нас, – продолжал мужик, ткнув пальцем куда-то вбок, – вона, старуха есть. Есть и есть, барину она то ли тетка, то ли бабка. А куда ты ее денешь?

Так?..

– Ты, барыня, чего от меня хочешь-то? – снова начал нещадно тупить мужик, но, к счастью, в дверях показался доктор, и я кинулась к нему с тем же вопросом.

– Мы ремонтируем дом, плотники разобрали стену, – сбиваясь, объясняла я доктору, а он невозмутимо завязывал шейный платок. Куда он так расфрантился, к постели больной старухи? – Моя свекровь выбросила камни, которые в стене были спрятаны. Это… она из-за этого заболела? Из-за того, что разозлила живущую в доме тень?

Доктор неторопливо заправил концы платка под жилетку и жестом показал слуге подавать тулуп. Я запоздало подумала, что он хотя бы не отказался ехать к мужеубийце, но то, что я сейчас говорю, легко сыграет против меня. Этот самый эскулап со мной промолчал, как бы ничего и не случилось, а куда надо живо донес, что Антипа убили.

– Мнительный вздор, – наконец высокомерно изрек доктор. Слуга крякнул и натянул на него тулуп. – Тени по воле Сущей Матери с нами.

Один вздор против другого.

Доктор принял из рук слуги саквояж, заспешил к выходу, я униженно бросилась за ним, и бежать мне пришлось до самого угла дома. Доктор шел широким, размашистым шагом человека, которому с одной стороны надо через силу исполнить свой долг, с другой – как же я ему уже надоела.

– Вы… – произнес он, останавливаясь на углу и оборачиваясь ко мне, при этом выразительно поиграл пальцами.

– Я заплачу двойную цену.

– Голубушка! – понизив голос и для чего-то оглядевшись, хотя была еще рань несусветная и не было ни единой живой души, проговорил доктор. – Вы, как вас? – и он опять зашевелил пальцами.

– Марьяна Трофимовна.

– Вы, Марьяна Трофимовна, баба, – грубо, но сущую правду сказал доктор. – Спрос с вас невелик. Но совета послушайте и речи такие крамольные не ведите. По имени Сущей Матери посланники ее рядом и берегут нас по имени и слову ее.

– У вас есть… – пискнула я.

– Есть, – кивнул доктор и мечтательно улыбнулся. – Бабка моя, Степанида. Ох и вредная, зови не зови, как именем Сущей Матери ни кличь, явится, когда сама пожелает. Из-за нее дом и не продаю, хоть он и стар. И коли у вас, Марьяна Трофимовна, посланник, не продавайте дом, мой вам совет.

– А камни?

Доктор опять заспешил, мы уперлись в постройку, из которой несло сытой и довольной всем лошадью. В моей голове была сумятица, но это не помешало мне позавидовать обычной ездовой скотине. Всем бы так жить, я бы, к примеру, не отказалась.

– Существует поверье, но оно, голубушка, не больше чем заблуждение, что посланник может вредить всем, кто желает зла тому, кого он оберегает. Вот и прячут – кто жженые тряпки, кто погребальные камни, топор в стену кидают, бывает, что даже сжигают дом. Надеюсь, у вас до того не дойдет, – и он толкнул дверь конюшни, я расслышала, как звенит сбруя и довольно всхрапывает лошадь. – Семь таллиров за неурочный час.

Отсчитывала деньги я сознательно долго, чтобы доктор не ушел прежде, чем я задам еще один вопрос.

– Моего мужа убили.

Доктор прищурился, нахмурил брови, видимо, сообразил, о чем речь, не сразу.

– Удавили, да. – Он кашлянул. – Я о том доложил куда надобно.

Он шагнул в пахнущее сеном тепло и закрыл за собой дверь, я постояла, послушала, как слуга открывает с противоположной стороны конюшни ворота и лошадь нетерпеливо ржет, и побрела к своей телеге.

Значит, Серафима желала мне зла. Еще тогда, когда я была заступницей-матушкой, а не злобной мегерой-мачехой, взявшей в осиротевшем доме власть. Если доктор не врет, но если кому и верить, так человеку, который ближе всего к материалистическому мышлению, – если он мне не врет, все меры к ограничению тени – посланника – бесполезны. Серафима, не по-детски умело скрывая свою ко мне ненависть, опасалась мести тени, а болтливая расстрига Маврушка наплела ей с три короба, как ярости моей заступницы с того света избежать. Добрый кучер, чьего барина хоронили с таким шиком, не исключение и тоже подвержен суевериям, в этом опять же ничего странного нет.

Но: Серафима желала зла мне или создавала себе хлипкое алиби, уже замыслив убить собственного отца? Она кстати вспомнила про стук, про тень, про предсказание смерти. Я, уезжая, оставила ее наедине с Мелитиной, но если что и произойдет, в этом не будет моей вины.

Я, конечно, себя корить буду долго, но я не могу отвечать за извращенный преступный ум. То, что я уже успела узнать и наверняка знает Акулина, а через нее и сестры – бабка в доме никто и звать никак, после смерти сына живет на птичьих правах, по здравом размышлении Серафиме убивать ее незачем.

И раз я приехала в город, нужно пополнить припасы и кое-что забрать в галантерейной лавке. То, что я собираюсь сделать, не роскошь, а насущная необходимость, я за прошедшее время наелась невыносимых неудобств.

Я старалась обернуться как можно быстрее и вернуться домой. Если буду достаточно расторопна, доктор еще не уедет и я смогу расспросить его про Антипа. Вспомнив одну из докторских просьб, прежде неудовлетворенных, я поднялась на крылечко, зашла в лавочку и разорилась на целый таллир «на сугрев». Может быть, доктор станет разговорчивее.

Село я изучила уже неплохо, поэтому решила срезать дорогу и пройти по жилой улочке до площади, где оставила лошадь. Погода стояла хмурая, под стать моему настроению, временами налетал злющий сырой ветер, и хотелось укрыться хоть на какое-то время от перепадов природного настроения. Ехать четыре версты, я промерзну, самой бы после не заболеть.

Из труб шел дымок, стелился по крышам, и пахло деревней и умиротворением. Мне даже на миг показалось, что все будет хорошо, потом я услышала словно чьи-то шаги, подскочила, оглянулась, и вроде бы кто-то действительно шел за мной, но успел спрятаться.

Вот это уже на редкость мнительный вздор, кому я нужна? Если и опасаться нападения, то в собственном доме, но как знать, как знать. Я, увидев тень, взмолилась местной богине – Сущей Матери. Я попросила ее помочь, она вняла по-своему, и моя родная мать по моей мольбе и воле божества обрела голос и плоть, обняла, утешила.

И дальше меня убережет.

Я шла, уже не обращая внимания на шаги. Всяк идет по своему делу. Из дома впереди вышел мужичок в треухе, вразвалку направился к дровнице, неторопливо принялся вытаскивать дрова. Шаги меня нагоняли, мужик размахнулся и глухо ударил по полену.

– Марьяна Трофимовна! Марьяна Трофимовна, погодите!