Глава четырнадцатая

Демид сыто икнул и потащил к себе вторую корзиночку. Судя по осоловелым глазам, ему уже плевать было на все поставки и качество работ. Я, благо что аспид меня не видел, тихонько шлепнула себя по лбу, выдохнула и послала Мелитине с десяток воздушных поцелуев. Старая ты… ведьма, черта с два угадаешь, что у тебя на уме.

Не легче было и с Серафимой, хотя напрямую она не вредила и белоручку не строила. Работала она без пинков, усердно, но медленно, могла застыть с тряпкой в руках, а то и вовсе усесться и уставиться в одну точку. Так же невыносимо она могла оттирать весь день одно и то же окно, приходила бдительная Мелитина, ругала ее, указывала мыть следующее, но как только старуха скрывалась из виду, Серафима возвращалась к «недомытому», по ее мнению, стеклу.

Она не терпела посторонних. Ни мастеров, ни Федора, который обычно и не задерживался особо; ни весельчака Анисима, которому удавалось рассмешить даже несмеяну-Дарьюшку и старую Мелитину; ни Демида, но тут я была с ней заодно. Стоило кому-нибудь из них оказаться рядом, как Серафима молча бросала работу и уходила к себе. Она запиралась бы в комнате, но я по какому-то наитию не стала вставлять замки. Свои люди, сочтемся, а от нечистых на руку постояльцев запор будет на коридорной двери.

Мысли у меня были самые дрянные, опасные, я присматривалась к Серафиме, наблюдала за ней, не отваживаясь расспрашивать. Но потом Федор приехал под самый вечер с припозднившейся из-за непогоды подводой, мы ужинали, обсуждали последние новости – Родион, по слухам, то ли при смерти, то ли помер уже, никто его с того дня, как Антипа хоронили, и не видал. С лавкой вопрос решился, плату и неустойку я все еще должна, но отсрочку в три месяца Федор выпросил. Партию хороших кож согласен забрать поставщик – ура, партию порченой кожи купит шорник – ура вдвойне. Я сидела, слушала, подкладывала гостю каши с медом и подливала чаю и думала – чего ради он так старается?

Акулина сидела хмурая, но ела охотно, понимая, что я при Федоре не указываю ей на праздность, не выношу сор из избы.

Федор расстарался ради несостоявшейся невесты Акулины? Или ради осиротевшей Акулины, которая при определенном стечении обстоятельств в этом доме получит очень много власти?

За одним столом собралось столько людей, и каждый имеет веский повод вонзить нож в ближнего своего. Ради огромных состояний совершается меньше убийств, чем ради грошей.

Но.

Серафиме никакой Федор не помешал ужинать, и на следующий день я под надуманным предлогом попросила ее посидеть в гостиной с Анисимом, пока я приду. С добрых полчаса я подглядывала в замочную скважину кабинетной двери, как эта дрянь хихикает над шутейками нашего гостя. Стоило мне «освободиться», а Серафиме, соответственно, отправиться на трудовую повинность, как она обнаружила рядом с собой плотника и сбежала наверх.

– Фи-и-имка! – вопила позже Мелитина, которой лень было лишний раз взбираться по лестнице. – Фи-и-имка-а! А ну спустись, отлуплю дармоедку!

– Брось, матушка, – устало взмолилась я. – Черного кобеля добела не отмоешь.

– Больно ты, Марьяшка, возомнила, – окрысилась старуха, тыча в меня клюкой. – Гляди, и тебя отделаю. А что до Фимки, ежели зайца лупить, на ем пахать можно.

В тот день мастера ломали по моему указанию стену столовой. Серафима примчалась на грохот, завизжала, упала на колени, начала аккуратно рвать на себе волосы, шлепнулась на пол, принялась сучить ногами, и что юбка при мужиках задралась, ей было плевать. Я кривилась на эту довольно-таки скверную самодеятельность, гадая, когда Серафиме надоест, и думала, что ненавидела мужа – заслуженно, не меньше не выносила свекровь и искренне сочувствовала падчерицам, а жизнь взяла и расставила все по местам.

Явилась из свинарника Мелитина, мгновенно оценила обстановку, парой увесистых оплеух привела внучку в чувство. Мы выслушали бессвязное лепетание про проклятье и тень, про смерть, коя теперь неминуема, а затем Серафима умчалась бездельничать на второй этаж, а побледневшая Мелитина разогнала клюкой мастеров и сунула пятерню в привлекшую ее внимание щель.

Взгляд, которым она меня полоснула, обернувшись ко мне с парочкой перевязанных ниткой камней, был выразителен. Стоит ли добавлять, что следом оба камня полетели прямо в меня, и я еле успела увернуться.

Весь вечер и половину следующего дня Мелитина со мной не разговаривала и даже не подкармливала аспида-Демида. За чужую вину пришлось расплачиваться мне. Сначала голодный Демид оценил мои умственные бабьи способности, затем мне досталось от мастеров, которых аспид опять заставил все разбирать.

Мелочи жизни, но от раздражения на всех и вся, и на себя в том числе, я просидела с шитьем до поздней ночи. Из обрезков тканей я пошила мягкие игрушки и теперь ожесточенно набивала их сеном. Материнство в эту эпоху не ценилось и мало кем осознавалось, я старалась не ради того, чтобы бабы умилились, а ради малышей, которым мои безыскусные поделки доставили бы немного радости.

О том, что в мое время эти кошмарненькие медведи либо напугали детей до слез, либо стали очередным дорогостоящим брендом, я предпочитала не задумываться.

К себе я поднялась за полночь, и девочки давно спали, а из комнаты Мелитины шел слабый свет. Старуха не придавала оставленной на ночь свече никакого значения, я же параноидально смотрела, чтобы нигде не выпал ни единый уголек и не трепыхалась без присмотра тощая свечка. Я слишком хорошо помнила, как я попала сюда, поэтому выругалась и толкнула дверь комнаты.

Старуха сидела за столом с какими-то бумагами и так увлеклась, что не слышала мои шаги, но когда поняла, что больше она не одна, не удивилась, не испугалась, лишь прищурилась и подленько захихикала.

– Глянь, Марьяшка, чего у меня есть, – протянула она, но в руки мне лист взять не позволила. – Ишь, вострая, так гляди, грамоте небось учена.

Я-то учена, думала я, и сердце мое билось не на привычном месте, а где-то в районе живота бултыхалось в вязкой холодной жиже. Я-то учена, а вот ты, старая кочерга, где и когда успела выучиться, где и когда ты успела достать документ, который я так тщетно искала все это время?

– Дай сюда, – прохрипела я. Между мной и старухой встала белая молочная пелена, злоба сдавила мне горло не хуже убийцы. Вот он, аффект, состояние столь неуправляемое, что суд признает его смягчающим обстоятельством.

Я не отдам все, что я начала делать, Акулине. Не отдам, даже если придется…

– По-хорошему говорю, дай сюда!

– Схватиться со мной собралась, Марьяшка? – мгновенно перестав хихикать, беззубо оскалилась старуха. – Антипку прикончила, парша, думала, шито-крыто? Я, Марьяшка, тебя как выгородила, так и оговорю! На каторгу пойдешь за убивство, сдохнешь, подлюка, как шавка безродная!

Слова ее просачивались сквозь вату. Попытаюсь забрать документ – старуха поднимет крик. Решу замести следы – останется хватать остаток денег и мчаться в ледяную ночь. На улице трескучий мороз, я не доберусь даже до тракта, а если мне чудом повезет, то и тогда меня схватят на первой же станции. Повесят на меня не только убийство, которое я совершу, но и то, которое я не совершала. Семь бед, Марьяна, один ответ.

Попробую хитростью. Я ничего не теряю.

– Я этого не писала, – и я сама удивилась, как уверенно прозвучало, но это правда. Я не писала ничего. – Это подделка.

– Да-а? – заскрипела Мелитина, своей клюкой вынуждая меня держаться на расстоянии. – Ну, глянь, глянь сама.

Она, гримасничая, протягивала мне бумагу, где черным по белому, криво, с ошибками – но что с Марьяны взять! – было написано, что отдает она приданое свое в полное и безраздельное владение мужу своему Антипу Силову Морозову, и выгоды с того никакой не имет.

Я схватить лист не успела. Старуха мазнула им по воздуху, и острый огонек пламени спрыгнул со свечи на бумажный край.

– Дура, Марьяшка-а… ой дура! – шелестела Мелитина, пока я, окаменев, смотрела, как пламя с аппетитом облизывает мой приговор. – Кабы Акулька, дрянь, власти тут поимела, пошла бы я на старости лет с сумой по дворам. А ты, Марьяшка, баба добрая. Гляди, как горит. Скоро, скоро от беды твоей ничего, Марьяшка, не останется.

Я утерла тыльной стороной ладони случайную слезу.

– Смотри, смотри, – продолжала старуха, ловко поворачивая лист, и огонь лакомился сухой бумагой. – Акулька та подлая, наплачешься ты с ней, дура, ой, наплачешься.

Она бросила догорающий лист прямо на стол, и я, несмотря на шок, вся затряслась, глядя на открытое пламя, но Мелитина прихлопнула огонь рукой, как муху, и не поморщилась.

Ухмыльнулась, обтерла руки о рубаху на груди, осклабилась и сделала странный жест, будто затягивала удавку.

Да этого просто не может быть. Она тоже подозревает Акулину?..

– Ты знала, матушка, что она… – я громко вздохнула, но из-за шума в ушах не слышала саму себя. – Акулина крутила с помещиком. Василием Аникишиным.

Старуха меня сейчас не только обсмеет, но и обзовет так, как я пока и не представляю. Дичь, Акулина и Аникишин даже как любовники полная дичь, не смотрят чистенькие богатые мальчики на замарашек.

– Губа-то у той Акульки не дура, только губа у ей не дура и есть. Антипка бы прознал, убил, – прибавила Мелитина почти шепотом. – Окаянная девка, а выставить бы ее за порог…

Она посмотрела на меня как заправский заговорщик, но я покачала головой, и старуха насмешливо покивала.

Я малодушна и неправа.

Я спасаю себя от собственной трусости трудами праведными.

Охотно помогала лишь маленькая Дарьюшка, но она была слишком мала для чего-то серьезного, и от своей бесполезности бедный ребенок мучился. Я, рассудив, что хуже уже не будет, показала ей, как красить стены, строго-настрого наказав на стулья не взбираться, и дело пошло. Красила Дарьюшка плохо, пятнами, и старуха вздумала было на нее наорать, но я пресекла – ничего, пусть некрасиво, но чистенько. Мы не баре какие, гнаться за красотой.

Через споры, уговоры, скандалы, синяки и исколотые в кровь пальцы я превращала свое жилье в спасительное пристанище. Две комнаты, одну для мужчин, другую для женщин с детьми, почти закончили, соорудили двухъярусные кровати, занавесили пологами, и мастера, думая, что я не вижу, переглядывались и крутили пальцем у виска. Мол, тронулась вдова с горя умом, а нам какое дело, платят, и славно.

Я сражалась за каждый спасенный клочок ткани, но не экономила ни дрова, ни еду. Федор привел печника, тот возился долго, но исправил все отопление, и теперь, едва я затапливала печь, тяга ровно гудела в трубах, оттаивали стекла, и мы перестали зябнуть. Больше того, я утомилась обтираться по утрам снегом и раз в неделю мыть волосы, склонившись над тазиком в кухне, и расчистила лопатой дорожку до старой бани.

Мелитина ругалась на расточительство. Впрочем, за минувший месяц я так привыкла, что дергалась, когда переставала слышать брюзжание или храп – она уже немолода, мало ли. Временами, когда Мелитина переставала сотрясать стены дома, я даже перебиралась к ней на кровать. Может, лучше будет, если я окажусь рядом.

– Ничего, матушка, чистота залог здоровья! В здоровом теле здоровый дух! – приговаривала я, подталкивая Мелитину по тропочке в баню. Девочки уже попарились, и Акулина, изображая невесть что, страдала в спальне от «мигрени».

– Эк заговариваться стала, матушка, – досадливо прокомментировала Мелитина. – Того гляди, совсем станешь плоха.

Но в бане старуха разошлась. Было терпко, натоплено, влажно, и Мелитина в чем мать родила трясла стариной, запаривая свежие веники, поддавая парку, ухая и ахая, а я в первый раз рассматривала себя и свое тело.

Худа. Прекрасно сложена, но худа, и шрамов на мне как на старой кавалерийской лошади. Вот этот ожог случился не по неловкости, кто-то прижег мне руку, возможно, кочергой. А после еще излупил за испорченное платье. На шее тоже шрам – меня душили? Сорвали кожу прямо над плечом. Рука, похоже, была сломана, ключица тоже.

Да как я выжила?

Но вот же я, почти счастлива, почти свободна, если не думать, что прямо в эту минуту в дом могут входить слуги закона и спрашивать Марьяну Трофимову Морозову, купеческую вдову.

– Крепись, крепись, Марьяшка! – голосила старуха, мотыляя меня веником. Кожа горела, но это была блаженная боль. – Ух, хорошо! Кости-то, мозгля, одни кости, чего в тебе Антипка нашел?

Как я уже поняла, старуха не знала всей подоплеки нашего брака.

– А Матрена была красивая? – спросила я, отворачиваясь от иголок, и как же это было великолепно. Баня средство от всех напастей, я заново родилась.

– Матрена, – старуха опустила веник, ухнула, пнула меня, чтобы не занимала всю скамью, шлепнулась рядом, утирая пот. – Упарила, Марьяшка. Дай дух-то перевести.

Да я только рада возникшей паузе.

– Я слышала, говорили, что Антип ее убил, – осторожно произнесла я, очень надеясь, что Мелитина не вспылит и не прибьет меня, пока я расквасилась. – Матрену. Как это, матушка?

Не так все было, это малышка Дарьюшка обронила, когда мы сбегали от гнева отца и мужа прятаться в подпол. «Он убил». Кого, когда, почему, за что?

– Кто говорит? – каркнула Мелитина настороженно, но беззлобно, и я заключила – да, слухи ходили, но настолько давно, что им перестали придавать любое значение. – Больше ты слушай, что болтают, а лучше плюнь тому пустобреху в глаза! Антипка в Матрешке души не чаял, сызмальства ее привечал, а вона как вышло. Три девки, и те порченые. А как занемогла Матрена, Антипку как подменили. Занищенствовали и бабу не спасли.

Все это укладывалось в версию, которую я выстроила.

– А от чего она умерла?

– Чахотка, матушка, ты как блажная, – фыркнула старуха и нежно, так, что у меня зазвенело в ушах, влепила мне подзатыльник. – Чего, эка невидаль!

Я повернула голову набок, устроила на согнутом локте. Лежать было жарко и жестко, но я терпела. Давно хотела затеять этот доверительный разговор.

– Тогда чего говорят, что Антип убивец?

– Тебе чего? Покойный он, Антип, а ты вдова, и пусть говорят. На чужой роток платка не накинешь. На-ка веничек, потешь старые кости!

Долг был красен платежом, и я его отрабатывала. Париться старуха была здорова, а когда я рухнула на лавку, обливаясь потом, Мелитина вскочила и как была полетела на улицу, плескаться в снегу. Я к таким подвигам была не готова и льстила себя надеждой, что Мелитине не ударит в голову макать меня в сугроб.

Вернулась я поздно – прибиралась, проветривала баню, потом долго стояла, смотря на небо. Кто-то рассыпал стразы над головой, и они подмигивали игриво, незаштопанной прорехой светила тоненькая луна. Не все так плохо. Я справляюсь. Мы справляемся. Еще неделя, и я отправлюсь на станцию за первыми постояльцами.

Мелитина, как обычно, закинула в печь дров, оставила мне на ужин капусты и шкварочек, на утро замесила тесто, поставила доходить. Дом спал, потрескивали поленья, я поела, прикинула планы – с утра заглянет Федор, надо ему сказать, чтобы купил и привез еще досок, третью комнату мы почти подготовили, осталось кровати поставить и занавесить. Сколько брать с постояльцев – двадцать мелочью? Да, пожалуй. И надо не забыть напомнить про ведра, место, где будет храниться вода, я уже подготовила. И завтра кровь из носу, но нужно копать тропинку к нужнику. Ночные вазы от постояльцев я не вынесу.

Кто-то спустился с лестницы, застыл в дверях. Девчонки испытывали мое терпение на прочность, а при живом Антипе была «матушка». Я сделала вид, что занята, и Акулина давно бы прошествовала с видом королевы на казнь мимо меня, значит, опять блажит Серафима.

– Чего тебе? – раздраженно спросила я, поворачиваясь, и забыла, как двигаться, говорить и кричать. Из моего горла вырвался только слабый хрип, который никто не мог услышать.

На меня смотрела тень. У нее было скрытое балахоном тело, руки, лицо, она стояла и шевелила губами, полупрозрачная, не белая, скорее слабо светящаяся темно-серая. Не задобренная, не сдерживаемая больше камнями-оберегами.

Мелитина нашла и выбросила камни. Я сочла все суеверием.

Тень растянула в улыбке губы и неторопливо пошла ко мне.