Глава тринадцатая

Старуха избивала меня, лупила по плечам, спине и тому месту, что чуть ниже спины, а я млела от нещадных шлепков можжевелового веника, лежа на полке крошечной «черной» баньки.

Давно прошел снегопад, и Мелитина оказалась права – снег и не думал таять. Намело сугробы выше пояса, а следом ударил мороз, разогнал хмарь, и каждое утро я улыбалась первым лучам неласкового зимнего солнца. Под ботиночками, все теми же, протершимися, дубеневшими на лютом холоде, хрустел снег, глаза слезились от блеска, а я начинала свой суетный день. Скотина, готовка, уборка, работа до темноты, скотина, готовка, шитье, сон, в который я проваливалась моментально.

Хотелось петь и кричать от счастья. Мир должен узнать, что я справилась, хотя какое дело миру до бьющейся рыбкой бедной вдовы.

Фока оказался упрямой скотиной. Я упрашивала, напирала, объясняла, рассказывала, умоляла, пробовала пустить слезу как последнее доказательство, и Фока, приговаривая «Ну, матушка, сырость развела», от меня едва не удрал. Бабьи слезы его не трогали, но определенно раздражали. Я, исправляя допущенную ошибку, некрасиво шмыгнула носом, схватила Фоку за рукав и начала все сначала, и с тем же печальным результатом. Я говорила, что люди пойдут на мои условия ради крыши над головой и возможности нормально поспать и поесть горячее, про плату, которая мне нужна не столько деньгами, сейчас – нет, сколько руками, ведь нанять мастеровых я никак не смогу. Живописала, что после, весной и летом, когда хостел будет готов, рабочие руки мне пригодятся на огороде, на сборе урожая, на заготовках.

Фока не сбегал лишь потому, что я в прямом смысле его загнала в угол.

– Ну откель ты, матушка, взяла, что дело прибыльное? – вздыхал Фока. Что он там думал обо мне и, возможно, тут же каялся, ибо неблагонравно поносить ближнего своего. – То ж не дело, баловство! Нищие, они то и нищие, что работать не любят.

Откель… я усмехнулась. Тебе не понравится правда, так зачем будить лихо. Пришел с каким-то вопросом Федор, хотел сперва позже зайти, но остался, стоял и слушал мои горячие, но как о стенку горох речи.

– Не кобенился бы ты, Фока, – внезапно вмешался Федор, хмуря брови. – Дело Марьяна Трофимовна затеяла человеколюбивое. А прибыль, да что тебе, на тот свет с собой забирать.

Фока враждебно покосился на брата, явно обвиняя того в вероломстве, хлопнул ладонью по столу и принялся терзать меня насчет лавки.

Я думала ее продать, но лавка была арендована, и за ее плачевное состояние я была еще и должна. Плюс долги поставщикам. Плюс куда-то девать товар нужно – а куда ты, матушка, сию рванину денешь? Я сорвалась, орала уже до хрипа, и это было отчаяние, не иначе. Дай мне денег, и я уйду. Не выгорит – забирай дом.

Я осеклась, Фока возвышался надо мной горой и ждал, что я скажу дальше. Но я уперлась в пропавший или не существовавший никогда документ о передаче дома. Фока вздохнул, легонько меня подвинул, и я уже решила, что он утомился и мое дело труба, но он сел за стол и долго черкал расчеты, поясняя мне, бабе-дуре, что ему одному Антип должен, сколько вся моя хибара не стоит. Я возражала, что расписки и вся сумма долга – двенадцать тысяч. Фока хохотал, что за мой дом никто и тысячи в здравом уме не даст. Федор давно ушел, но явился снова, хлопнул дверью, чтобы мы услышали и перестали собачиться. Мы с Фокой, красные, разгоряченные, волками таращились друг на друга.

– Антип начал с двадцатью восемью таллирами, батюшка, – проговорила я свой последний аргумент.

– Как начал, так и кончил, – огрызнулся Фока и был, сукин сын, тысячу раз прав.

– Я не он!

Федор подошел к столу и молча положил пачку денег. Ассигнация в сто таллиров на самом верху заставила мое сердце остановиться. Я ненавижу эмоциональные качели, ненавижу, я ненавижу надеяться в пустоту, и любого, кто попытается меня на эти качели усадить, я возненавижу так же люто.

– Доброе дело, Фока, – повторил Федор, на меня не глядя, будто я рядом и не стояла. – Сущей Матерью нам зачтется. Поди, десятину безмолвным братьям платить не то же, что бесприютному люду дать.

– Делай, как знаешь, Федор, – отмахнулся вконец измученный Фока, на том мы и порешили.

На руки я не получила ни единого таллира. Все расчеты Федор оставлял за собой и предупредил, что «богадельня сия без излишеств». Он обещал прислать мастеровых для плотницких и печных работ, все прочее было на мне.

Мело-заметало, и я, с трудом справляясь с лошадью, а лошадь – со свежим снегом, и обе мы страдали от удушливой кожевенной вони – тащились от лавки к дому. Гнилой товар я выкинуть просто так не могла! И это была не первая и не последняя наша с лошадью ходка от лавки до сарая. Сколько их предстояло сделать еще…

Я не снизила сумму долга, но я ее не увеличила, утешала я себя и смотрела на конский зад. Лошадь задрала хвост и выразила солидарность прямо под мои сани, что же, милая, понимаю твое отношение ко всему, но деваться нам некуда. Или сейчас мы будем превозмогать, или ни ты, ни я весну уже не увидим. Ты будешь первая, извини, поэтому стисни зубы и шевели копытами, жизнь не сказка.

Ну, может быть, сказка суровая.

Меня ждали суматошные однообразные дни. Но они наступали, эти дни, брезжил бледный зимний рассвет, вместе с ним наступало и облегчение, кратковременное, обманчивое, а к вечеру накатывала тоска, и я ревела порой в своей новой комнате под храп Мелитины за стенкой.

Я так и не узнала, насколько моя свекровь привыкла погонять меня палкой – она по-прежнему стучала ей, грозилась, но ни разу не попыталась пустить ее в ход. Я не узнала, насколько праздный образ жизни старуха вела до того, как я оказалась на месте ее невестки. С рассвета до заката Мелитина, засучив замызганные рукава, работала наравне со мной, не жалуясь и не ропща, и проклиная все на свете лишь по дурной натуре. Вставала она прежде меня, успевала и подкинуть дров в печь, и навестить наш маленький скотный двор – только лошадь я выводила да доставала из колодца воду, у старухи уже не хватало сил вытащить ведро.

Мелитина, как выяснилось, отлично умела кроить и превосходно шила. Зрение было, конечно, не то, но ей это не мешало. Глядя на ровные, аккуратные стежки, я чуть не плакала: у меня все ползло вкривь и вкось, за что я получала дежурное «мозгля никчемная».

Не слишком охотно, но Мелитина подменяла меня на кухне и изо всех сил, хотя я видела, насколько ей сдерживаться нелегко, старалась не комментировать мои очень странные навыки. Красить, забивать гвозди, даже пилить никакая купеческая девка, по ее разумению, не умела. Я с тихой руганью выдергивала из доски застрявшую в ней пилу и не признавалась, что по моим собственным меркам я не умею ни красить, ни пилить.

Из гостиной исчезла люстра с подвесками, из столовой – бесполезные для моего начинания стол со стульями. Куда это увезли по наказу Федора, я не знала. Кабинет Антипа я планировала превратить в контору и загодя, пока никто не опередил, вынесла оттуда все документы, но, как я ни искала – не завалялась ли где за подкладкой подписанная мной бумага на дом, – я ничего не находила. Водя кистью, я как на чудо надеялась наткнуться на тайник и даже простукивала стены, но впустую.

Акулина, осиротев, отогрелась, отъелась и расцвела. Она ходила по дому, как барыня, изящно подобрав юбки и морща от кожи и краски нос. Бабка сама взялась ухаживать за скотиной, и первые дни Акулина считала, что жизнь ее наладилась и удалась. Я видела ее лишь за пяльцами, с девичьим шитьем и с книгой. За каким чертом эту девчонку научили читать?

– Я вам не работница, матушка! – запальчиво заявила она, когда я, обалдев от ее наглости, выхватила у нее из рук пяльцы и сунула ткань, из которой предстояло пошить наволочки.

Во мне своевременно проснулись навыки управления персоналом. С поправкой на эпоху и сам персонал.

– Кто не работает, тот не ест, – сухо отрезала я.

Вечером, когда Акулина пришла к столу, я поднялась, взяла горшок со щами из квашеной капусты и переставила его на другой край. Старуха, всосав с диким хлюпаньем очередную ложку, слизнула капустный шнурок с края рта и вытаращилась на меня.

– У нас новое правило, – объявила я, глядя на всех по очереди, и только Серафиме было на все правила разом плевать. Она витала в эмпиреях и даже ухом не повела. – Как поработал, так поел. Всех касается.

Мелитина издевательски захихикала и громко хлебнула щи, Акулина постояла, схватила ложку, швырнула ее на стол и убежала. Мера была жестокой, но сработала. Не сразу и не так, как я рассчитывала, поскольку Акулина объявила итальянскую забастовку и делала все нарочно так, чтобы испортить, а я кусала губы, не зная, как ее укрощать. Она может остаться здесь чуть ли не полноправной хозяйкой. Я ее разозлю, и она отыграется не только на мне одной, но и на сестрах, и на бабушке.

Мелитина ничего подобного не опасалась.

– Ах, теля ледащая! – гаркнула она, выхватив у внучки безнадежно испорченную ткань и пару раз отходив ей Акулину по физиономии. – Зажирела, девка? В деньгах купаешься, сукно портить? Морду так разукрашу, сидеть не смогешь! Расселась, срамница! Работы не нашла, так я тебе живо сыщу!

Акулина идти никуда не хотела, но против бабки с клюкой была слаба. Я вспомнила, с какой легкостью Мелитина меня скрутила, и решила, что Акулина не раз видала старухину прыть либо уже на себе испытывала. Мелитина припахала наконец-таки внучку к созидательному труду: Акулина разбирала комнаты и отмывала то, что можно было отмыть.

Но прежде чем запускать в неразведанный огород эту паршивую овцу, я лично обыскивала все, что обыскать было возможно. Ничего, никаких бумаг, и неопределенность тяготила пуще всего.

Федор наезжал почти каждый день, если по каким-то причинам он сам не мог окинуть придирчивым взором «богадельню», то присылал своих людей. Их было двое – Анисим, веселый, юморной мальчишка лет пятнадцати, который не столько надзирал, сколько принимал участие в работах, и Демид, старый хрен, которого сильно привечала Мелитина, но возненавидели все остальные, включая нанятых мастеров.

Приволакивая ногу и беспрестанно ругаясь, Демид сличал оплаченные Федором счета с фактически поставленным материалом, и его нимало не смущало, что часть досок уже пустили в дело. Он вымерял сантиметровой лентой всю поставку, простукивал, чуть ли не обнюхивал, и если что-то ему не нравилось, то требовал разбирать уже сделанное. Перечить ему оказалось бесполезно, да и опасно. Я однажды отказалась, говоря, что меня лично все устроило, что все устроило мастеров, и Демид равнодушно ушел, а через два часа нагрянул вместе с Федором и все равно своего, аспид, добился.

У мастеров при виде Демида наливались кровью глаза, и они отказывались работать, пока аспид не даст добро. У меня тоже глаза становились бычьи, но справедливо – делать два раза одно и то же за ту же плату никто не собирался. Не то чтобы старый хрыч действительно предотвращал какие-то убытки, ему просто нравилось лаяться с купцами и изыскивать то, чего и в помине нет.

Зато Мелитина расцветала, встречала Демида с хлебом-солью, а он и рад был трескать за троих и забывал, зачем вообще явился. В один прекрасный день, когда старуха поднялась наверх и поманила аспида свежими пирожками, я спустилась в столовую и уперла руки в бока, потому что еще и кормить этого аспида совершенно не улыбалось. Демид сидел на углу стола, отставив калечную ногу в сторону, и не то что ел – пеликанил, и я уже набрала в грудь воздуха, но натолкнулась на ласковый взгляд моей свекровушки.

– Марьяшка, не дури.