Глава двенадцатая

Сутулый торговец лошадьми нагнал меня с трудом, дышал тяжело и, может, поэтому смотрел на меня с нескрываемой ненавистью.

– Что же, матушка, деньги за лошадушку пожалуйте! – пропыхтел он, недобро покачивая головой. – Стыдно, матушка, должно быть! Провиянту набрали, как цесаревичу на свадьбу, а деньги?

Я злобно набычилась. Привычка считать чужие деньги – порок не времен, когда повод для зависти появлялся фотографией в социальной сети. Люди всегда были одинаковыми.

– Я тебе сказала – к вечеру зайди, – ответно рыкнула я, но деваться мне от мужика и оплаты все равно было некуда. Лошадь мне крайне нужна, учитывая, на каком отшибе мы обретаемся. – Сколько за лошадь хочешь?

– Сто таллиров Антип Силыч обещал, – не моргнув глазом, соврал мужик. – За стольничек сторговались.

Да за сто таллиров я сама в эту телегу впрягусь. Но мужик намеревался стоять до конца, хотя я была убеждена, что лошадь, пусть весьма и весьма неплохая, сотню не стоит, и сейчас этот прощелыга собирается нажиться на растерянной юной вдове.

– Пойдем, – скомандовала я и, не дожидаясь, пока мужик еще что-нибудь скажет, быстрым шагом направилась к почтовой станции. Под ногами чавкала снежная каша, ботиночки мои промокли, ветер налетал порывами и задувал под теплую, великоватую мне кацавейку, определенно не хватало шарфа или шерстяной шали, желательно молью еще не траченой, но решимость грела лучше любых мехов.

Сутулый не отставал, он, очевидно, приметил меня еще в рядах и неотступно за мной следовал, убеждаясь, что деньги у меня есть и я их просто зажала. Я ворвалась под навес, где, прижавшись друг к другу, послушно ожидала очереди на дилижанс небогатая публика – крестьяне, мещане, многие с детьми. Где-то ругались, где-то плакали, и зрелище было невыносимое. Снегопад нарушил график движения, если он вообще существовал, многие извозчики не успели переставить повозки на полозья, а люди безропотно, понимая, что ничего ни криками, ни угрозами не добьются, коченели, тщетно надеясь, что именно в нужном им направлении, в доступном по деньгам дилижансе окажется свободное местечко на всю немаленькую семью.

Но дилижансы подходили заведомо слишком роскошные, кучеры казались какими-то небожителями, пассажиры спешили, выставив животы и задрав длинные юбки, все в шерстяных пальто, в шубах, с прислугой. Из-под навеса на изысканную суету смотрели потерянными глазами мужчины, женщины, прижимавшие к себе детей, и эти самые молчаливые, терпеливые дети. Кто там в мое время раскручивал тренд общего равенства и социального благополучия, снимая пламенные речи на смартфон стоимостью в три зарплаты регионального учителя? Не хочет он посмотреть своими глазами на эту станцию и убедиться, трепло, что плацкарт и спальный вагон – не про равенство, а про достаток? И что на боковушке сверху и в «люксе» все уедут и приедут в одно и то же время?

Пустобрехи. Конечно же, не хотят, им всем плевать одинаково на бедных и на богатых, они считают лайки и донаты в собственном кошельке.

Шикарная дама в мехах, громко болтая с толстеньким господинчиком на непонятном мне иностранном языке, садилась в экипаж, запряженный четверкой сытых лошадей. У богачей нигде и никогда, ни в одно время не возникало проблем – только затраты.

Острая и очень важная мысль кольнула мне мозг, но улетучилась, едва меня снова догнал сутулый.

– Стой, любезный! – схватила я за рукав пробегавшего мимо мужичка, очень смахивающего на кучера. – Скажи, сколько лошадь стоит?

– Я, барыня, лошадьми не торгую-с, – с широкой улыбкой отозвался кучер, тактично кланяясь. – Это вам к…

– Я и не хочу ничего покупать, – перебила я нетерпеливо, пока он не сбежал. – Вот этот това… мужик говорит, что мой покойный муж ему за лошадь сотню обещал. Врет?

Кучер разулыбался, обвел счастливым взглядом сутулого, потом меня, и у меня закрались подозрения, что он не в себе немного. Но надо было думать, кого хватать.

– То, барыня, дело такое! – посерьезнев, развел руками кучер. – Лошадь, она и двадцати пяти таллиров может не стоить, а может и двести пятьдесят! Вот барин, – он махнул рукой в сторону, – давеча лошадку за триста таллиров купил. Так то, барыня, рысачок, а у вас может одра какая…

– А кто может лошадь оценить?

– Сто таллиров за лошадь! – вскинулся сутулый, протискиваясь через чьи-то узлы, и на него даже не огрызались. – Не хочет барыня платить, пущай распрягает!

– А муж покойный мне не говорил, за сколько он сговорился, – полностью проигнорировав сутулого, просветила я кучера. – Он бедную вдову обобрать хочет, так, нет?

Мы заспорили, причем со стороны выглядело так, что и я, и сутулый друг к другу не обращались, а грузили своими доводами доброго кучера, вся вина которого была только в том, что пробегал он не в то время и не в том месте. К нам поворачивались ожидавшие дилижанса бедняки, и было неясно, ждут они хотя бы бесплатных зрелищ, раз на бесплатный хлеб не стоит рассчитывать, или их студеную полудрему тревожит шум.

– Панкрат! – раздался властный негромкий голос, и кучер аж взбледнул и присел. Я осознала свою ошибку и поняла, что весь удар барского гнева придется принимать на себя.

Барин был молод, одет в дорогое пальто нараспашку, и было ему, сукину сыну, не холодно, ну или он форсил тут перед конями и околевшими бабами. Лицо у него было расслабленное, какое бывает у тех, кто совершенно ничем не озабочен, и мне он напомнил курортников из давно минувшего детства.

И жизнь та была или вовсе и не была.

– Я, барин, купеческая вдова Морозова, – затараторила я, загораживая хрупким телом без вины виноватого Панкрата и прогоняя перепугавшую меня ностальгию. Не место ей здесь. – Я вашего кучера спросила, сколько лошадь стоит, потому что супруг мой покойный лошадь вон у него, – я небрежно махнула за спину, – сторговал, а цену мне не сказал. А с меня теперь сто таллиров требуют – откуда у бедной вдовы деньги? На мне старуха да девки мал-мала-меньше, сирые, на последнее припасов купила да дров!

Я вдохновлялась страстной речью старухи Мелитины, но мне до ее мастерства далеко. В конце концов, у меня вряд ли вышла бы блестящая импровизация, доказавшая судебному следователю, что мозгля Марьяша даже курям не способна бошки свернуть. Барин слушал, ухмылялся, фыркал, я украдкой шарила взглядом по пальто и костюму. Этот не просто богат, он богат как крез, за одни часы, пожалуй, влегкую купит пару таких как Фока, и еще Федора на сдачу получит.

– Иди, Панкрат, – велел барин, когда у меня в легких кончился воздух и я вынуждена была заткнуться. – Негоже, чтобы сирот кто обижал. Да смотри, мужику не подсуживай! Узнаю, что вдову обманул, велю выпороть!

– Да, барин, я, барин, да я же всегда! – растерянно залепетал Панкрат, и я, сделав перед барином кисленький реверанс, потащила смотреть лошадь и продавца, и оценщика. Барин то ли остался на площади, то ли пошел в ароматный трактир чай гонять. Не моя забота – богатые баре.

Лошадка стояла там же, где я ее и оставила – возле лавки бакалейщика, и лениво жевала дармовое сено. Торговец заскрипел зубами, оценив размах моих покупок, Панкрат же встал как вкопанный, вытянул шею, близко не подходя, присмотрелся к лошади и уверенно изрек:

– Сорок таллиров ему дайте, барыня-с.

– Какие сорок, потрох ты песий! – в сердцах завопил сутулый, Панкрат добродушно поморщился.

– Вы, барыня, гляньте-с сами: лошадь немолода, крепка, что есть, то и правда, но на телегу же только годится. Уж что там супруг ваш сторговал, знать не знаю, а сто таллиров за эту лошадь ни один купчик даже спьяну не даст.

– В смысле немолода? – растерялась я, потому что считала, что лошадь едва ли не жеребенок. На телегу, а на что ее еще – неужели на мясо?

– Да по зубам лет десять, двенадцать, – немного подумав, ответил Панкрат и посмотрел на торговца. – Али скажешь меньше? Сорок таллиров дайте, барыня…

– Шестьдесят!

– Сорок пять, – отрезал Панкрат, – и хватит.

Они заспорили, я стояла и таращилась на лошадь. Я разбиралась в лошадях намного хуже, чем в автомобилях, а откровенно сказать – никак. Какой бы ни была роскошной машина, но если она десятилетней давности, о полной стоимости речи не идет, она морально устарела, хоть бы и стояла в гараже. Панкрат, безусловно, прав, если перед барином не выслуживается.

Свободных денег у меня не было в любом случае.

– Вечером, как говорила, явишься, получишь пятьдесят таллиров, – решила я и благодарно улыбнулась Панкрату. – Спасибо, Панкрат, и барину твоему спасибо, дай вам Сущая Матерь всех благ.

Можно сказать, что я отделалась малой кровью, но предстояла схватка за лавочные долги.

– Ишь, аникишинский холуй-то каков, – проскрипел зубами вслед удаляющемуся Панкрату сутулый, и я уже подняла руку, чтобы от него отмахнуться, но изумленно обернулась.

– Кто? – переспросила я. Ослышалась?

– Панкрат этот, – торговец все еще смотрел на меня волком, но недолго. Опасность миновала, меня можно было вечером попробовать продавить, он решил временно объявить перемирие. – А вы, матушка, не признали? То ж помещик наш бывший, Аникишин, сын евонный, точнее, Василий. Ух, сатрап!

«Коли я ему люба, пусть замуж берет…»

Однако, девочка, мечты у тебя невменяемые, и я, пока шла обратно к кожевенным рядам, пыталась устроить в голове поудобнее мысль, что нищенка Акулина замахнулась на местного царька.

Цели должны быть великими, но реализуемыми, с таким же успехом прежняя я могла надеяться усесться на престол небольшой европейской державы. Прецеденты существовали, но в виде настолько редких исключений, что я никак не могла учитывать их как хоть сколько-то реальный шанс. И потому, шлепая по серой слякоти, я гримасничала, похохатывала и никак не могла прийти в себя от, черт побери, изумительной наглости голоштанной купеческой дочки.

Ей-богу, такие запросы к судьбе меня приводили в неподдельный восторг.

Лавка «Антипъ Морозовъ. Суконный и кожевенный оптъ» была закрыта, и миазмы от нее шли такие, что у меня на глаза навернулись слезы. Шкуры ли там гниют или что еще, но сделать с этим у меня вряд ли что выйдет. Сначала нужно туда попасть, от лавки должны быть ключи, мне никто не сказал, что они есть – полагали, что я сама все знаю, или есть новый подвох?

На двери висел амбарный замок, и обвинять мне было некого. Я походила немного, позаглядывала в окна, какие не были заколочены целиком, но рассмотреть ничего не удалось, одни блики на грязных, немытых стеклах. Мимо шли люди, на меня странно озирались, но никто не окликал, я сдалась и, подобрав намокшие юбки, побрела к соседней лавке.

Мне бы купить себе новую обувь, снег подтаивал и хлюпал в прорехах ботиночек, но я окорачивала себя: все потом. Помещики, шарфы, ботиночки. Возле чужого крыльца я угодила в глубокую лужу, вымокла по самую щиколотку и, когда стучалась, с меня текло.

Место торговое, стучать нет резона, я толкнула дверь и зашла.

Меня окружили стеллажи с аккуратными рулонами тканей всех цветов, я в них потерялась, как в лабиринте, и, вздрагивая, пошла вперед, надеясь найти в конце концов человека. Под ногами стелилась свежая ковровая дорожка, видимо, для того, чтобы на нее стекала грязь и посетитель не нашлепал на товар пятен.

На прилавок я наткнулась, едва свернула направо, и обнаружила сидящего на высоком стуле, как на шестке, аккуратного старичка.

– Чем могу служить, барыня? – проворковал он, вытаскивая из кармана лорнет, и выглядело это так забавно, что я едва не расхохоталась. – У нас оптовая торговля, барыня, сукном мы не торгуем и платьев мы не шьем.

– Я не собираюсь ничего покупать, – заверила я старика, откровенно перед его лорнетом красуясь смеха ради. – Я пришла узнать насчет лавки Антипа Морозова, она стоит заперта.

– А! – обрадованно воскликнул дедок, убрал лорнет, сел прямо и призадумался. – Барыня, Антип Морозов сукном и кожами аршинами не торгует, да и… помер он давеча, вот такие дела.

– Я знаю, что он помер, – устало вздохнула я, уже не рассчитывая от этого деда получить какую-то информацию. – Мне бы узнать, как лавку открыть. Я его вдова, Марьяна Морозова.

Дед потянулся к карману, куда только что сунул лорнет, передумал, почесал одуванчик на голове и опять завис, будто ему не хватало оперативной памяти.

– Ага, – кивнул он, – лавку. Вдова, значит. Ага.

У меня зачесались руки выписать ему увесистого леща, чтобы он либо слетел со своего насеста, либо перестал так нещадно тупить.

– Так если лавку, матушка, – так, за свою признал, уже подвижки, – тебе к Фоке Кузьмичу. Я тебе скажу что? Антип Серовым должен? Должен. Ромушиным должен? Должен. Беловым должен? А как же. Ты, матушка, знать должна, ежели вдова. А какая же ты купеческая вдова, коли не знаешь? Вот, – старикан кивнул. – А…

– Где мне его найти? – скрипнула я зубами. Зря потеряла время, стоило сразу искать Фоку, он и просил зайти к нему, как приеду в лавку. Но что я ему скажу, я не нашла ни единого документа и признаваться в этом пока не рискну, я не знаю, обратит ушлый купчина сей прискорбный факт против меня или нет. – Фоку Кузьмича где найти?

– А зачем тебе, матушка, Фока Кузьмич? – удивился старик, и я чудом не выматерилась. – Он купец знатный, кой ему Антипкина гниль… А погоди, я сейчас Митьку кликну. Погоди, матушка, погоди.

Он шмякнулся со своего стульчика, долго тряс головой, периодически на меня поглядывая с таким изумлением, что я начала подозревать – он забыл, кто я, зачем пришла и о чем мы только что разговаривали. Но старик перезагрузился, повернулся и посеменил за прилавок. Я взмолилась – главное, чтобы он не растерял остатки памяти, когда до того Митьки дойдет.

Стояла я посреди отрезов с четверть часа, все сильнее убеждаясь, что хватит тут топтаться, пора уходить и искать Фоку, но что-то меня останавливало. Все то же, что удержало от бегства из дома. Человеку новое утомительно, а у меня этого нового – каждый мой шаг, вот я нашла островочек, освоилась, осмотрелась, и хочется хоть на минутку остаться дольше и никаких открытий не делать, благо что они у меня и так нерадостные…

– Матушка! – услышала я бас и вздрогнула, но, оглянувшись, обнаружила за прилавком молодого худого парня, безбородого, в картузе. – Марьяна Трофимовна! Ты, матушка, чего вдруг пришла?

– Я вдова…

– Да что ты, матушка, я же не дед Еремей, память-то у меня добрая! Али я тебя не узнал! – обиделся Митька. – То и спрашиваю, пришла чего?

Вот как на такой вопрос ответить?

– С лавкой решить хочу, – упрямо повторила я. – Знаю, что крыша худа, товар попорчен. Знаю, что денег Антип за товар должен, даже знаю кому, – старикану спасибо, если не наврал, но это я уточню у Фоки. – Мне бы открыть ее для начала.

– А, это можно, – легко согласился Митька и вытащил из-под прилавка лом. Мне поплохело. – Антип, как пьяный был под урожайный день, ключ потерял. Идем, матушка, открою тебе лавку.

Он так обворожительно улыбнулся, что я помыслила дать задний ход и отказаться от посещения лавки в компании парня с ломиком. Кто его знает, может, он маньяк, умру в этом мире, вообще окажусь где-нибудь в первобытном. Пока Митька влезал в зипун, из подсобки выполз старик.

– Барыня! – проговорил он, вытаскивая лорнет и принимаясь меня разглядывать. – Мы, барыня, аршины не меряем и платья не шьем! А Митька где, спит, поди, опять, лоботряс?

Да что ты будешь делать, какой-то дурдом, и психи подозрительно смирные.

– Ты, матушка, на деда Еремея не злобись, – громко вещал Митька, а я с колотящимся сердцем шла за ним за нашу лавку, размешивая окончательно промокшими и промерзшими ногами снежную кашу. – Из ума выжил, а все туда же, в лавку ему подавай, как привык. А с клиентами он ласков, как иначе, все нажитое и нажил, третья гильдия, матушка, это тебе не конский… кхм. Вот, гляди, дверь я сейчас отожму и пущу тебя, а ты как выходить будешь, навались хорошенечко, она и замкнется.

Пока я приходила в себя от вони, Митька благоразумно сбежал и даже не приголубил меня по голове ломиком. И на том спасибо, подумала я, от собственной тени не сегодня-завтра начну шарахаться.

Закрыв рукавом нос и то и дело утирая глаза, я пыталась оценить убытки, но чем больше я глядела, чем тщательней щупала, тем сильней уверялась, что если что-то непригодно в торговле, не значит, что непригодно вообще.

Стеллажи, ткани и кожа, свернутые на полках одна над другой…

Все нужно вытащить и просушить. Что-то на выброс, но остальному я найду применение. Стеллажи отсырели, но стояли столько времени и еще простоят.

Мне не нужна эта лавка как лавка, мне необходимо все, что в ней еще можно спасти. Для этого нужны деньги… так, с самого начала, моя идея за пятнадцать секунд. Та самая, проскользнувшая, когда я смотрела на людей в ожидании дилижансов.

Это мое спасение. Наше спасение. У меня одиннадцать комнат – восемь, три комнаты слева отгородим стеной, они нужны мне, девочкам и Мелитине. Есть кухня, есть столовая. Нет конюшни, но есть лошадь, телега и сани.

Восемь комнат справа я отдам постояльцам. Минимальная плата, самообслуживание и помощь по дому – мелкий ремонт, шитье, плотничество. Это умеет каждый, кто сейчас мерзнет и надеется, что ему повезет и он уедет отсюда в ближайшее время и попадет, куда ему надо. Невелика цена за то, что ночь проведешь в тепле и приготовишь горячий ужин из того, что возишь с собой.

Так появились первые хостелы в моем прежнем мире. Школьный учитель хотел вывозить на экскурсии детей из бедных семей, но понимал, что их родители не потянут ничего, кроме скудных харчей в дорогу. Хостел, гостиница для молодежи и неприхотливых, минимум комфорта, минимум затрат, помощь руками тем, кто дал пристанище. И никакой антисанитарии.

Все, что в лавке еще можно спасти, я пущу на отделку. Пошьем постельное белье, подушки, одеяла. Соорудим двухъярусные кровати, и дерева от стеллажей хватит на пару комнат, а в остальных клиенты мало-помалу будут делать ремонт. Убедительно? Для меня да, с Фокой придется, наверное, повозиться.

Я стояла посреди безнадеги и гнили по щиколотку в воде, за мной волочился шлейф из долгов и судебного подозрения. Избитая, никудышная Марьяша, сирота, купеческая вдова, скакавшая от радости, когда нашла горшочек с салом. Я расправляла плечи, представляя все трудности, все затраты, все унижения – прямо сейчас я пойду к Фоке просить денег.

Я дышала в этой жизни первый раз полной грудью, и вонь не мешала торжествовать, и не она заставляла слезы течь по щекам, нет, конечно. И не серое небо проглядывало из прорехи над головой – это надежда.