Глава одиннадцатая

Зима пришла поздней ночью. Я ненароком выглянула в окно – все накрыло непроглядной серой пеленой, тяжелый, крупный снег падал и падал, сыпался из темных туч все пуще, и вот уже наш убогий дворик принарядился, замаскировал свою нищету, как невеста прячет порок под белым платьем.

Я сидела в кабинете Антипа и разбирала бумаги. Удивительно, но при всей неряшливости, а еще, как выяснилось, и полуграмотности дела он вел аккуратно, и все письма и документы были разложены по стопкам и тщательно перевязаны нитками – я подозревала, что все теми же, ритуальными. Поставки оплаченные – было когда-то и такое. Поставки неоплаченные – меня ждал сюрприз: по словам Фоки я решила, что Антип торговал съестным, но это были в основном ткани и кожи. Кожу, скорее всего, мыши и подожрали, надо же было им что-то есть.

Напрягая зрение при свете чахленькой свечки, я изучала бумаги, и понемногу раскрывались тайны семьи Морозовых. Антип бережно хранил все, даже старые письма, и я пусть увлеклась, но помнила о главном и не теряла надежды отыскать документ о передаче мной дома. Где-то в этой куче он непременно должен быть – хотя бы в архивном деле мой покойный муж был хорош.

Отменили крепостное право, и вдову Мелитину с молодым еще сыном Антипом помещик поставил перед выбором: они остаются в деревне, получают надел, отрабатывают барщину и платят оброк – то есть практически их жизнь никак не меняется, разве что условно они свободны, или пользуются этой самой свободой и идут куда хотят прямо сейчас. Письмо, написанное, как я поняла, не Антипом, а кем-то по его просьбе, начиналось «Душа моя Матрешенька». Матреной звали первую его жену – в этой же пачке нашелся листочек под названием «Брачная метрика». Как письмо оказалось в семейном архиве, стало понятно.

Уцелело оно не полностью, и мотив помещика отпустить Мелитину и Антипа остался неясен. По второму письму, написанному тоже не Антипом, но каким-то другим уже писцом месяца три спустя, я сделала вывод, что Морозовы отписали довольно неплохое по тем меркам хозяйство – а по деньгам судя, нищее, всего двадцать восемь таллиров – кому-то из братьев Мелитины.

С двадцатью восемью таллирами Антип начал новую жизнь.

Он женился на своей возлюбленной, кое-как выучился грамоте – может, даже Матрена его учила, – поступил к купцу в услужение, родилась Акулина, потом Серафима, Антип смог поднакопить денег и после смерти купца выкупил у его наследницы одну из лавок. Я смотрела на гербовой документ с печатями и размышляла, всегда ли мой покойный муж был таким конченым, или в какой-то момент соломинка переломила спину муравья.

Дело процветало, хотя своего дома у Морозовых не было – судя по документам, они занимали второй этаж над арендованной лавкой. И снова я отметила, что какой-никакой, но дом Марьяны роль, безусловно, сыграл. Плевать, насколько хороша жена, важно, какое у нее приданое.

И это же приданое Антип согласился отдать – но какой ему оставили выбор.

Спустя год после рождения Серафимы Матрена заболела. Я перебирала счета от доктора, все вовремя оплаченные, но чем дальше, тем позже оплата следовала, и было даже какое-то предписание из суда. Ни рецептов, ни выписок, диагноз для меня был загадкой, но болела бедняжка долго и тяжело, счета меньше не становились, оплаты задерживались и задерживались, в лавке случился пожар – потушили, но товар пострадал и крыша истратилась. Морозовы перебрались в квартирку поменьше и лавку взяли другую – вот оно. Я переложила в изученную стопку счета: вот и еще один источник бед и испорченного товара.

Матрена, несмотря на болезнь, родила Дарьюшку. Метрику о смерти Матрены Дмитриевой Морозовой выписали за три года до того, как в жизни Антипа появилась я – Марьяна, и со дня рождения Дарьи и до смерти Матрены не было никаких новых счетов от докторов.

То ли медицина развела руками, то ли Антип отчаялся тратиться в пустоту. Я не исключала последнее и потому перечитывала его письма к тогда еще нареченной. Он в самом деле ее любил? Или писец перевел его злобное меканье на приятный девице язык? Но письма к Матрене писали два разных человека, стало быть, любил Антип свою первую жену. Как умел, но как он умел, мне ли не знать.

А вот Марьяшу Антип возненавидел прежде, чем сделал своей женой.

«Марьяна Трофимова Лукина, осьмнадцати лет, собой хороша, дочь покойного Трофима Лукина, мещанина из крестьян, что владел постоялым подворьем подле села Мишино, предлагается…»

Отменили крепостное право? Ну-ну.

«…к замужеству вдовцу али бобылю, желательно купеческого звания, поелику постоялое подворье за ней приданым идет. Или в работницы. Грамоте учена, кухарит, шьет. Евсей Трофимов Лукин, шешнадцати лет, грамоте учен, поет, сын того же покойного Трофима Лукина, предлагается в подмастерья… спрашивать Антона Лукина, а можно жену его Марью», и адрес.

После смерти родителей Марьяну и ее брата родственники постарались сбыть с шеи как можно скорей. Припомнив слова старухи и Фоки, я решила, что это было жестоко, но справедливо. Если детей у Трофима Лукина было много и дядя забрал себе всех, то взрослые рты могли о себе позаботиться сами.

Где сейчас Евсей и остальные мои братья и сестры, живы ли, думала я, глядя на снежный полог за окном. Впрочем, я ничего не могу для них сделать, и каждый будет выживать, как ему повезет.

Дела у Антипа шли все паршивей, в двадцати верстах от тракта, в городе, построили железную дорогу, и вся чистая и богатая торговая публика переместилась к новой станции. Село Мишино выглядело все еще благополучным, держась за счет тарифов на перевозки – конные были дешевле железнодорожных. Я даже билетики нашла и повертела в руках.

Возможно, Антип собирался возродить постоялый двор, но не смог или ему не хватило денег. В последней пачке были неоплаченные счета, векселя, долговые расписки, я на старом счете подводила печальный итог. Двенадцать тысяч таллиров без малого. Антип был скрупулезен.

Сукин сын. Но в том, что он оставил нас нищими, мне сложно его, пожалуй, винить. Он старался.

И кто-то его взял и убил.

Кто-то из тех, от кого он, окончательно осатаневший, жаждал избавиться. Я исключала Марьяну, ведь я уже была ей, когда Антипа отправили на тот свет, но не вычеркивала ни Мелитину, ни Акулину, ни Серафиму.

Метрики о рождении девочек, что-то похожее на аттестат – Акулина успела походить в сельскую школу и умела читать и писать. Что мне это дает? Как минимум она могла изучить все эти бумаги задолго до меня и сделать верные выводы. По словам Мелитины, девка ленивей некуда, но наверняка хоть изредка ее заставляли работать. Разрешал ли Антип дочери убирать в своем кабинете? Я наклонилась, провела пальцем по перекладине под столом, взяла свечу, поискала залежи пыли по углам. Комната прибрана, спору нет, кто же сюда заходил с дозволения тирана этого дома?

Я воткнула свечку обратно и задумчиво взяла с блюдца холодную шкварочку.

Еще до того, как заняться ревизией в кабинете, я позвала Акулину и Мелитину в подвал, где мы прятались аккурат перед тем, как осиротеть. Старуха с нами в подпол не спускалась, и пока мы пытались понять, что из припасов уцелело, она бегала, стучала над нашими головами палкой и крыла последними словами все вокруг. Я на нее не обращала внимания.

Меня интересовало, чем мы можем поживиться, а наутро я планировала поехать на тракт, в село Мишино, и что-то купить из еды. Чем дольше я копалась на полках и чем больше находила осколков, мышиного помета и мышиных же трупиков, тем печальнее мне рисовались перспективы: ехать на тракт придется прямо сейчас, но потом я наткнулась на запечатанную глиняную кубышку, подвинула ее к себе и принялась рыться активнее. Я даже не знала, что уже нашла, а азарт охотника проснулся, и снова мне повезло, хотя пришлось встать на скамью – ту самую, на которой мы сидели – и я с нее чуть не упала, но достала еще парочку таких же забытых, покрытых пылью кубышек. Это было все, что удалось отыскать, и мы перетащили их в комнаты, чтобы открыть, на что-то надеясь.

Я ликовала. В одной кубышке оказалось топленое масло, в другой – соленое сало, в третьей, самой крупной, – квашеная капуста. Старуха подобралась, поудобнее перехватила палку, начала подкрадываться ко мне, я пошла на превентивные меры и палку у нее вырвала.

Под аккомпанемент старушечьего ора я, напевая, жарила на кухне шкварки. Причина гнева Мелитины ясна как день – капусту подали на свадебный стол, а значит, Марьяшка, подлая, знала, где взять, морила нас голодом, мозгля!

Я показала старухе кулак и была по-глупому счастлива.

Сейчас я, дожевав шкварку и поместив последний документ в стопку, напряженно размышляла. Я не нашла ни расписки Родиона, ни чего-либо, что подтверждало бы передачу моего приданого в безраздельное владение мужа. Расписок самого Антипа, по которым он получал ссуды, было множество – дата, сумма и имена-фамилии кредитора и должника, скорее корешки, чем сами расписки, но они были.

Я облизала пальцы и погрызла ноготь, раздумывая, что я упустила и какую пачку перепроверить. Серафима родилась пятнадцать лет назад – тогда Антип еще не нуждался в кредитах и был в состоянии кредитовать кого хочешь сам. У него был удачный во всех отношениях год, и даже болезнь жены первое время не подкосила. Я припомнила даты, когда оплачивать счета Антип стал с задержкой – года полтора спустя после первого визита. Стало быть, Серафиме было два с половиной, когда все полетело под откос. Родиону было не больше двадцати пяти – я сомневалась, что лет в пятнадцать-шестнадцать с ним стал бы кто-то вообще разговаривать.

«Денег принес Антипу Силычу, как обещал». С чего я решила, что Родион принес долг – потому ли, что он не выглядел как человек, у которого не клюют денег куры, или потому, что он отдал их мне, уже вдове? Если я с умозаключениями поторопилась? Но никаких договоров, никаких хоть начерканных как придется заметок. И непохоже, чтобы деньги у Антипа занимал кто-то из родственников Родиона еще до того, как Антип сам до крайности обнищал.

Нет и документа о доме – вообще никакого нет, будто дома не существует, и этого просто не может быть. Искала я хорошо, Антип при его поразительном отношении к документообороту что-то где-то посеять тоже не мог, значит, копать нужно в других местах.

Я убрала бумаги, прикрыла дверь кабинета и скрепя сердце пошла наверх. У Антипа и Марьяны должна быть спальня, и что и как там происходило, я не знала и пожелала не знать никогда.

Наверху было одиннадцать комнат. Одну я отмела сразу – оттуда доносился богатырский храп, по крайней мере, сейчас мне там делать нечего, но когда старуха будет чем-то занята, осмотреть ее жилище необходимо. Кто знает, что она припрятала, сама ли, Антип ли отдал ей что-то важное. В комнате, где спят девочки, а теперь и я, тоже нужно тщательно покопаться…

Я шла по бывшим гостевым номерам. Пустым и гулким. Скрипящие полы, местами плесень на стенах – где-то в системе обогрева проблема, прогревались не все помещения, и в общем было понятно, почему жилых комнат было всего три, хотя места хватало. В одной комнате выбито стекло, и снег нападал возле окна, я подошла и долго смотрела, как преображается земля.

Перед тем, как проглянут первые добрые лучики весны, всегда стужа.

Комната Антипа… до недавнего времени и моя, но отчего-то казалось, что ночевать с девочками было мне не впервой. Самая теплая, самая забитая мебелью комната – кровать, на которой можно улечься мужу и жене; шкаф – я распахнула створки, женской одежды всего ничего, мужская одежда, отлично, вот это все можно продать; рабочий стол, но совершенно пустой, только чернильница засохшая; два стула; сундук – я присела, приготовилась поднимать крышку с трудом, но она пошла как по маслу. Выдохнув, я начала разбирать содержимое.

Занятием этим я увлеклась, хотя ничего, кроме мужнина тряпья, не выловила, присела на кровать передохнуть и уснула. Разбудили меня вопли старухи – привет, новый день сурка, все начинается сначала. Кормить скотину, готовить завтрак, лаяться со свекровью, затем отправиться на тракт.

Снег идти не перестал, я, утопая в сугробах по щиколотку, добросовестно обошла все хозяйственные постройки и к вящей радости обнаружила сани, вполне еще для эксплуатации годные. Предстояло страшное – запрячь в них лошадь, и после завтрака мы с Акулиной убили добрые два часа, чтобы сани для начала из сарая вытащить. Потом недовольная Акулина осталась запрягать, а я вернулась в дом и собрала оставшихся без работы дармоедов.

– Комнату Антипа разобрать, – приказала я, важно прохаживаясь перед девочками и старухой, – вещи перебрать, гляньте, я начала уже. Что продать можно, отдельно сложить, что продать нельзя, кинуть на ветошь. Найдете бумаги какие – в кабинет на стол положить, найдете деньги…

Даже у Серафимы глаза загорелись при этих моих словах.

– Тоже положите в кабинет. Долгов Антип наделал много, не отдадим, из дома нас выселят.

Дарьюшка опустила голову и разглядывала пол, Серафима осталась безучастна.

– Чой-то надумала? – чересчур миролюбиво проворчала Мелитина.

– Девочек переселим в бывшую спальню. Там тепло, намного светлее и больше места, – ответила я, и, может, старуха и хотела возразить, но не стала. – Приеду, чтобы прибрано все было, матушка, приглядите за девочками, чтобы от работы не отлынивали. Кровати тоже перетащите, какие сможете.

Я надевала отданные нам зимние вещи, мысленно благословляла свекровь за предусмотрительность, а она, предвкушая, как разойдется, едва я ступлю за порог, щурилась на девочек и довольно скалилась.

– Телегу в сарай затащить надо, – проскрипела Мелитина, – погниет за зиму.

Я сунула руку в карман и обнаружила медную монетку, сделала вид, что ничего не произошло. Если никто еще не додумался проверить одежду, это сделаю я, когда вернусь.

– Снег, матушка, стает еще, – рассеянно отозвалась я, Мелитина расхохоталась.

– Весной стает, дурня! Когда тебе снег под зиму таял? Как лег, так теперича до весны! Вона метет как!

Я могла бы, конечно, поспорить, но зачем. В моем прежнем мире зима могла быть бесснежной, а здесь лишь любоваться, какое все стало пригожее. Но мело и правда сильно, и хотя я не боялась сбиться с дороги – вдоль нее росли деревья, хочешь не хочешь, ориентиры есть, – отметила, что припасов нужно накупить побольше. И дров чтобы привезли с запасом, пока у нас они были, но к черту мерзнуть, когда есть возможность чуть-чуть насладиться жизнью.

Первое, что я сделала – отправилась в лавку за дровами. Отстояв небольшую очередь из приказчиков и купчих, я получила в распоряжение верткого молодца и поставила перед ним задачу: как следует протопить дом покойного Антипа Морозова, а то все прогниет.

Парень посмотрел на меня с сомнением, я запоздало прикусила язык, но утешила себя – вряд ли он решит, что мужа я прикончила, чтобы зимой не околеть. Может, не знает, кто такой Антип Силыч?

– Антип Силыч у нас по сажени брал, – сказал он, почесав вихрастую голову. – На зиму доставало.

Мне эта мера ни о чем не сказала, но в доме, черт возьми, холодно, я так жить не хочу.

– Почем у тебя сажень?

– Сорок таллиров, матушка.

Гулять так гулять! Здесь никто не станет лечить мои застуженные почки.

– Давай две. И чтобы к дому доставили, – решительно объявила я, выкладывая на прилавок одну за другой ассигнации. Из-под хрюшки я взяла сто двадцать таллиров, а разошлась в первой же лавке, но все равно должно хватить.

– О том, матушка, сумлеваться не думай! Завтра же привезем.

Несмотря на непогоду, торговля в селе шла бойко. Я толкалась в рядах, приглядывая припасы. Выбор был невелик с учетом сезона, но я набрала вдосталь репы, капусты, четверть пуда соли, полпуда сахара, три пуда муки, полпуда мяса, несколько десятков яиц. Само слово «пуд», которым так ловко оперировали приказчики, мне не говорило ровным счетом ничего, и в итоге у меня оказалось одной муки два мешка и мяса навскидку килограммов семь-восемь, и затратила я на это всего около двадцати таллиров. Капусту заквасим, мясо завялим на плите или же закоптим, репу вымочим. Будем с голодухи есть то, что в моей прошлой жизни подносили в аутентичных столичных ресторанах, и стоило подношение не то чтобы по карману всем.

Да мы же богачи, мы шикуем, но это только начало, нужно думать, как быть с лавкой, как быть с домом, как отдавать долги. Я шла к суконно-кожевенным рядам, определив их издали по противному запаху мочевины, и сердце мое громко стучало. Я взяла с места в карьер, как меня окоротят за прыть да за резвость?

– Матушка! – услышала я, но обращение было в купеческой среде обычным, и сперва я даже не подумала, что кричат мне, и чем дальше, тем все больше с угрозой в голосе. – Матушка Марьяна Трофимовна, а ну стойте, матушка!