Глава десятая

Для меня этот день добром не кончится.

Нужно было бежать не разбирая дороги, нестись куда глаза глядят, особенно когда появились деньги. Не падать на кровать в изнеможении после похорон, а стиснуть зубы, как я это делала всегда, когда мне было необходимо. Взять половину отданных Родионом денег – я ведь должна быть честной перед людьми, которых совсем не знаю? – и бежать. И я была бы уже далеко. А я вцепилась в сакральное чувство долга перед людьми, которым плевать на само мое существование, но если быть откровенной до конца: так утешительно прикрыться чем-то жертвенным, чтобы смириться с самой обычной трусостью.

Я трусила рвануть из этого дома когти, сырая выстуженная развалина была моим островком безопасности. Теперь когти вырвут мне. Не пощадят, не прислушаются к мольбам. Меня забьют плетьми до полусмерти, будут морить голодом в тюрьме незнамо сколько лет и отправят на каторгу, а может, на эшафот. Прибить всех свидетелей клюкой? Прикидываться, что я ничего не знаю? Зареветь, как сделала бы почти любая на моем месте, и предложить Морошкину денег? Исполнимый и очень заманчивый вариант, но я продам себя в вечное рабство шантажисту. Морошкин не остановится, виновна я или нет, значения не имеет, он вытрясет из меня все, что есть, что я только смогу достать, а после все равно сделает то, зачем явился.

Притвориться, что я предлагаю ему откупиться, пойти якобы за деньгами и скрыться на той самой лошади, чей продавец вместо того, чтобы убраться из моего дома к чертовой матери, застыл на пороге, раскрыл от удивления рот и ждет, что будет дальше?

– Сударыня! – воззвал к моей совести Морошкин, опять оскалившись. Было похоже, что он не рад возне с какой-то шалой бабой, и с удовольствием бы и дальше протирал штаны в суде, гоняя канцелярских крыс. – Ручки-с, прошу!

Не идти же мне было, в самом деле, на убийство.

– Вы намерены меня арестовать, ваше благородие? – чопорно спросила я и замерла на последних словах, не зная, верно ли обратилась, не занизила ли трудами непосильными заслуженный чин. Обидится на «благородие» и впрямь наденет на меня кандалы, которых я, впрочем, пока не видела.

– Руч-ки! – повторил Морошкин, теряя терпение, и переступил с ноги на ногу, как застоявшийся конь. Сутулый мужик решил судьбу не испытывать и шмыгнул за дверь, не то чтобы я почувствовала себя спокойнее, но без лишних глаз и ушей мне разговаривать было проще.

Он схватит меня за белы рученьки и уволочет в каземат? Возможно, но церемониться с подозреваемой нет никакого смысла, можно цапнуть меня за шкирку и за плечо и выволочь в студеную осень. Я не спеша, словно бы ничего не боялась, вытянула руки перед собой.

Словно бы!.. Вся жизнь промелькнула перед глазами, а я же не думала, что теряю, когда умирала под объятыми огнем обломками. Все страшно повторно, известное, но нежеланное. И неизбежное, как ни крути.

Морошкин вертел мои руки, внимательно рассматривал ладони и каждый палец, корчил рожи и скалил то левый клык, то правый, и как бы мне ни было не по себе, я начала подозревать – примеривается куснуть меня половчее.

Я разглядывала свои руки вместе с ним. В цыпках, глубоких ссадинах, плохо заживших ранах. Какие-то я получила, пытаясь спастись от Антипа, какие-то оставили нож, топор, щепы и раскаленная кухонная посуда.

– Сударыня? – выпустив меня, обратился Морошкин к старухе, но та прикинулась, что глуха, стояла и лупила словно подслеповатыми глазками. Морошкин покачал головой, подошел к старухе, опасливо покосившись на клюку.

– Купеческая вдова Мелитина Вахрамеева Морозова, – важно прошамкала старуха и свободную руку Морошкину протянула величественно, будто тот готов был ее лобызать.

Какая-то память прежней Марьяны у меня сохранилась, пусть не на события, не на людей, а реакции, навыки. Я стойко переносила холод, хотя прежде уже забилась бы в кокон из одеял и никуда не высовывала нос. Сумела разобраться со скотиной, с которой никогда не имела дела. Смекнула, как топить печь, и не сожгла пока дом, хотя подобные конструкции раньше не видела. То, что старуха, мягко говоря, плохо пахнет, я отметила лишь однажды, когда та выползла в рубахе, не стиранной года два. Сейчас я старушечий запашок обоняла, но привычный, как ощущает ароматы лотка хозяин кота.

Морошкину амбре оказалось в новинку, он еле сдержал слезы, задержал дыхание и руку старухи изучал на изрядном расстоянии. Может, он и судебный следователь, но знакомые участковые нюхали в жизни и не такое. Кабинетная моль, придающая себе важности, фискал, буквоед, «на земле» розыскного пороху не познавший. Морошкин дилетант, шансы выбраться высоки.

– Кто еще в доме есть, сударыня? – спросил он, выйдя из зоны поражения и отдышавшись.

– А девки-сироты, – опередила меня старуха, опираясь на трость обеими руками, возможно, давая Морошкину тем самым понять, что на него с палкой она не кинется. – Дашка, малая, одиннадцать годков стукнуло, Серафима-блажная да Акулька. А боле нет никого, самим бы, батюшка, прокормиться. Как сынок преставился, так хоть с сумой по дворам иди.

Морошкин обернулся ко мне, сморщился, обошел Мелитину, ткнул узловатым, как куриная лапка, по очереди во все двери, открытые и нет. Первым ему подвернулся кабинет, и я подумала, что самое время пойти и перебрать бумаги, какие смогу найти. Мне очень нужно выяснить как можно скорее, переписала Марьяна приданое на Антипа или нет.

– Где тело было?

– А покажу, батюшка, сей же час покажу! – старуха перестала притворяться немощью, резво поскакала в столовую, Морошкин, явно себя упрашивая, пошел за ней, мне ничего не оставалось, как идти с ними. – Вот, батюшка, гляди! Гляди, нам показать не стыдно!

Какой подвох крылся в ее словах! Мелитина с клюкой терлась возле обеденного стола, Морошкин застрял в двери, и столовую я видела только из-за его плеча. Кто-то – сама старуха или Акулина по понуждению – вылизал все дочиста, пока я ухватывала крохи сна. Все еще чувствуется пыль, скатерть с застарелыми пятнами, но выстиранная и накрахмаленная, пол вымыт кое-как, но нет следов ночного буйства, и нет следов, которые могли бы на кого-то показать.

Не здесь, не сейчас, не в это время. Хвала мракобесию.

– Вот тут кормилец наш и лежал, батюшка мой! – взвыла Мелитина так натурально, что я испугалась – быть наконец-то прорвавшейся истерике и неподдельному горю матери. – А вот так лежал, вот туточки, – обежав стол, Мелитина встала на то самое место, куда я скинула со стула Антипа, и скорчилась, изображая положение тела, но быстро выпрямилась и завела: – Ой, ба-атюшка, осироте-ели! Бабу оставил, вдову, девок мал-мала-меньше да мать-старуху! На все воля Сущей Матери, дак по миру же пойдем, беспригляды, безматки, безотцовщины!

Актерствовала старуха самозабвенно. Единственное, что украшало старую скатерть – покоцанный хрустальный графин, остатки былой роскоши – она схватила за горлышко и поволокла к остолбеневшему Морошкину. Деваться его благородию было некуда, за спиной торчала я, пришлось ему обнюхать и старуху, и графин, который ему усиленно совали прямо в лицо. Я опасалась, что Морошкин с его субтильностью не выдержит и шлепнется без чувств прямо в мои хилые объятья, но обошлось. Мелитина отбежала, вернула графин на место, заботливо плюнув на него и протерев рукавом.

Морошкин кинул на меня отчаянный взгляд, прося пощады, но я была кремень.

– Ну, батюшка, поглядел и будет, – набычилась на него старуха. – Зачем пришел, делай, а нас оставь горевать. Наша судьбина ноне сиротская.

– Марьяна Трофимовна, – проговорил Морошкин, шагнув в сторону и одновременно повернувшись ко мне, и на челе его чиновничьем была написана неотвратимость того, что он сюда принес – закона. – Кто тело Антипа Морозова нашел?

– Вот она, – честно призналась я, ибо мне ничем это не угрожало, – Мелитина Вахрамеевна и нашла.

– А Марьяшка спать здорова больно! – каркнула старуха, возвращаясь к любимому своему занятию. По ножке стола она шарахнула с такой силой, что графин подпрыгнул и крышечка зазвенела. – Как медведя, зимой в спячку! Дом не прибран, скотина с голоду орет, девки не евшие, а она дрыхнет!

– Давно, я извиняюсь, сударыня, Антип Силыч мертв был?

– Ой, холо-о-одной!..

Морошкин громко икнул и застенчиво прикрыл ладонью зубастый рот.

– Прислуги у вас, как я понимаю, нет?

Какие у нищих слуги?

– Какая прислуга, ваше благородие, – усмехнулась я с облегчением. Опасность миновала, и пусть я не знаю, почему прибрали столовую – инициатор уборки и придушил Антипа. Чьи руки похозяйничали, несущественно, скорее всего это была почуявшая вкус к жизни Акулина, но повелела ей старуха или она сама? – Самим зиму пережить. Как Мелитина Вахрамеевна сказала, мы в масле не катаемся.

Морошкин, морщась, тер куриными лапками подбородок и добросовестно зыркал по сторонам. Наверху снова плакала Серафима, Акулина, наверное, пошла кормить скотину, и поросенок требовательно всхрюкивал. Все эти звуки не беспокоили ни меня, ни старуху, ни судебного следователя. Нищая, никудышная жизнь. К ней кто притерпелся, кто присмотрелся.

– Поедемте в участок, сударыня, – сдавленно произнес Морошкин, непонятно к кому из нас обращаясь. – По благосклонности Сущей Матери, перезимуете, да и… Серафима? По возрасту помощница, а то и дом сама сможет вести.

– Тю-у! – издевательски засвистела старуха, Морошкин не понял иронии, я покачала головой, пытаясь понять, что делать. Он намерен забрать мою престарелую свекровь – что он заметил? Следы на ее руках?

– Марьяна Трофимовна, собирайтесь.

Негромкие слова грохнули как лезвие гильотины. Следствие скорое, есть криминальный труп, и кто-то должен ответить за содеянное. Кто-то – это же я, и не действует презумпция невиновности. Все очевидное, с готовым мотивом, с понятной выгодой. Вдова – убийца.

Я догадывалась, что так и будет, но вместо страха в груди начинала закипать злость. Не на себя, что я не сбежала, не на Морошкина, что он как может исполняет свой долг, и даже не на Антипа. Злость на того, кто либо сейчас смотрел на меня с полнейшим равнодушием, либо с завидным хладнокровием ждал, пока все закончится, и преспокойно кормил свинью, либо безутешно рыдал в комкастую подушку, что-то оплакивая. И «что-то» – вряд ли мою судьбу.

– Вы, ваше благородие… – процедила я, Морошкин уверенно, но с досадой перебил:

– Руки у вас, сударыня, сильные, затянуть удавочку-то вы могли бы-с…

Тебе, козел, вообще усилий прилагать не нужно, чтобы эту удавку на моей шее затянуть. Я скажу, но не здесь и не сейчас, а в участке, отыщется же кто-нибудь посмекалистей этого упыря. У меня есть алиби, есть свидетель, ненадежный, соврет – недорого возьмет, но он есть. Строптивая Акулина, что я могу ей пообещать – брак с Аникишиным? Да запросто, я ей свадьбу с самим цесаревичем обстряпать поклянусь, лишь бы она подтвердила мои слова. Увы, если она убийца, пиши пропало.

– Ты, батюшка мой, бесноватый?

Вздрогнули мы вдвоем, и я, и Морошкин. Старуха выпрямилась, расправила плечи, стала выше ростом, а клюка казалась ведьминским посохом, от одного удара которого земля треснет напополам.

– Ты, батюшка, давеча угорел?

Я слышала от нее карканье, скрип, вой, скрежет, какие угодно звуки, мало похожие на речь, но не могло даже присниться, что эта высушенная мышь своими легкими способна издать воистину трубный глас.

– Ты глянь на нее, сморчлю! – В мгновение ока Мелитина подлетела ко мне и дернула за руку, и, подчиняясь совершенно не старушечьей мощи, я шлепнулась на колени, от резкой боли в плече чуть не потеряв сознание.

Старуха напала вероломно, от нее я ожидала удара палкой, пощечины, быть может, она однажды решила бы оттаскать меня за волосы, но старая ведьма одним приемом сломила меня быстрее, чем я Антипа. Я попыталась встать и тут же получила увесистую затрещину.

– Мозгля! Ее плетью перешибешь! Ты глянь, глянь! – Она дернула ткань моего платья, явно желая Морошкину что-то продемонстрировать. – На ей, дохле, места живого нет, Антипка ей хорошо не все зубы выбил!

От зычного крика ходуном ходили стены и штукатурка сыпалась с потолка. Рука горела, слезы размазали реальность на пиксели, но языком я осторожно провела по зубам – одного, дальнего слева, нет, остальные на месте, но в эту эпоху удача зубы не потерять, мог коновал какой лет десять назад выдрать. Но, мог, бесспорно, и Антип.

– Ты слушай, батюшка, слушай! – продолжала старуха, опять тряся меня за вывернутое плечо, и я с трудом оставалась в сознании. – Раз скинула, два скинула! Неладуха, я уж ее, как водится, ледяной водой от нечисти обмывала – так скинула, подлая, в третий раз! Свое, бабье дело, не может, приучена выть да спать! Пошто Антип такую ущербу взял? А вот взял, живем, мучаемся!

Она гадливо отпихнула меня, и я распласталась на полу, глотая от боли слезы.

– Мозгля! Тьфу! – Палка вонзилась в пол прямо перед лицом, но голос старухи звучал уже утомленно. – Иди, батюшка, с миром отсель, не позорься. Имя свое честное побереги, перед людьми не срамись. Курям и тем я бошки рубила. Нашел убивицу…

От наступившей тишины у меня заложило уши. Случилось чудо, хрупкое, оно еще держалось в холодном, спертом воздухе дома и в любую секунду могло рассыпаться на осколки. Вот сейчас ходики тик-так, тик-так, разобьют эти чары…

Я лежала на полу до тех пор, пока шаги Морошкина не затихли и не закрылась входная дверь. Я громко всхлипнула, кусая губы, схватилась за поврежденное плечо. Орать на старуху, гонять ее по всему дому за то, что она мне сделала?

– Матушка… Мелитина Вахрамеевна… – простонала я, силясь, чтобы не зареветь. Шевелить рукой было больно, но не как если бы старуха вывернула мне ее. Знала, кочерыжка, как бить, практиковалась, наверное, на прислуге.

– Марьяшка, Марьяшка, – хитро пропела старуха, опять ставя палку перед моим лицом. Угроза не миновала, и если что, будет битва. – Горемычница! Подымайся, чего разлеглась? С утра никто не евши!

Не с первой попытки, но я села. Боль утихала, я подобрала ноги под себя, разглядывала старуху, усевшуюся на стул и на меня довольно смотревшую. Так вот оно что, конечно, деньги – деньги всегда всему виной, не в недостатке рабочих рук дело, а в том, что деньги я спрятала в очень надежном месте.

Позволить увезти меня значило сдохнуть от голода под забором какого-нибудь богача, не пожелавшего кинуть милостыню. Заботилась старая Мелитина о себе, внучках или же и меня пожалела, я не знала. Пока Морошкин ушел, убежденный, что вдова имела мотивы, но не возможности.

Не годная ни на что эта вдова, хвала Сущей Матери и старой злыдне Мелитине.

Плечо понемногу остывало. Я поднялась, отряхнулась, утерла слезы, пошла к двери, ожидая, что палка меня догонит.

В проеме я остановилась и обернулась. Старуха сидела ко мне спиной в точности так, как Антип на этом же стуле сидел к своему убийце.

– Спасибо, матушка, – от сердца сказала я, но так и не дождалась ответа.