Глава девятая

Я набрала в грудь воздуха и так стояла, пока белые одежды не скрылись из вида, потом медленно выдохнула, считая до десяти. Это всего лишь ритуал, один из многих, и пусть уже день белый на дворе и спать мне доведется пару часов, я этот ритуал выполню. Хождение по мукам за похоронными дрогами мне тяжелее далось.

Мне понравилась мысль – отдать Серафиму в монахини. Антип, конечно, считал, что намного выгоднее сплавить среднюю дочь замуж, но я не Антип, и желание самой девушки буду учитывать. Странно, что старуха ни разу не упомянула, что Серафима хочет стать безмолвной, но для настоящей Марьяны это секретом, наверное, не было, думала я, падая на кровать. Два часа сна, всего два часа, хотя бы два часа, мне ведь давно не двадцать лет, я так не вывезу!

Не двадцать, но двадцать два, двадцать три. Все началось сначала, я молода, полна сил, здорова и… ладно, нет. Я из бедной семьи – старуха обмолвилась, что я не захотела Акулине своей судьбы, стало быть, и Марьяшу вот так же, против воли, куска хлеба ради или прощения долгов, отдали за Антипа. Федор впечатления садиста не производил, но то на людях, как тут судить. Я голодаю, мерзну, работаю как проклятая, на износ, я не смогла зачать, и муж оттачивал на мне навыки контактного боя, а бабка добавляла клюкой. Но это же шанс, да, нет? Сколько я прожила бы в своем прежнем теле – еще лет тридцать, а сколько я проживу здесь?..

На грани сна и яви мне ухмыльнулась несуществующая кошмарная рожа, и я тихонько простонала. Проснулась я, потому что Акулина, одетая и весьма недовольная, трясла меня за плечо.

– Вы, матушка, спать горазды, – поджала она губы, и я открыла глаза и сперва зажмурилась. За окном было светло и серо, солнце плавало где-то мутным пятном за облаками, я себя чувствовала разбитой и утомленной, в голове шумело, и я была озлоблена на весь мир. – Там купцы приехали.

Одета Акулина была в кокетливое серое платье. Не новое, и штопка видна, но фасончик игривый, не те убогие тряпки, какие я видела на всех нас. Залезла в какой сундук, вчера нам такой роскоши не досталось.

– Это ты ради них разрядилась так? – ухмыльнулась я, поднимаясь, и от резкого движения стены поплыли, меня замутило, в ушах раздался колокольный звон. – Что тем купцам от меня надо?

Известно что, гадать не приходится – долги Антипа. То, что никто не осмеливался требовать с этого подлеца, всегда можно стрясти с юной запуганной вдовы. Теоретически, конечно, потому что у меня денег нет и быть не может, а то, что спрятано где-то – так то байки, врет вам Родька-ледащий, не отдавал он ничего, откуда и ему взять деньги, неоткуда, у самого завалящей телеги с полуживой савраской и то нет, пешком ходит, беспорточник.

Проговаривая про себя будущую свою речь, чтобы звучать как можно более убедительно, я спустилась, хватаясь за стены и перила и молясь, чтобы нога не оступилась. Это усталость и голод, и это осознаю я, а Марьяша… понимала ли она, отдавала ли отчет, думала ли хоть раз, в какой бездне оказалась ее едва начавшаяся жизнь? Или каждое утро она, замерзшая, с резью в желудке от недоедания, избитая, покорно спускалась и сносила новые побои и унижения?

Не осознавала и, конечно, не думала. Для нее такая жизнь была в порядке вещей. Для ее падчериц такая жизнь была в порядке вещей, насмотревшись на мучения мачехи, а до того, может, и матери, Акулина и умоляла отца замуж ее не выдавать.

Снизу доносились глухие голоса, слов я не разбирала, но не ждала для себя от посетителей, кем бы они ни были, ничего хорошего.

Пока я не увидела гостей, подозревала, что пожаловал не кто иной, как Василий Аникишин – не то чтобы я была готова отдать ему Акулину здесь и сейчас, неизвестно, что он вместе с невестой запросит. В приданое я могу только крыс наловить, и вряд ли его это устроит, он хоть и Василий, но не кот.

В гостиной меня с нетерпением поджидали старый знакомый – Фока Кузьмич, сутулый мужик в длинном тулупе и востренький бледный мужчина, как мне показалось, порядком подмерзший. Ни сутулый, ни вострый на мечту девицы на выданье не тянули, ну а Федора вредной Акулине и так предлагали.

– Прими, матушка, – с поклоном выступил вперед Фока, затмевая огромной медвежьей сутью всех остальных и вынимая что-то из кармана, и у меня сердечко затрепетало – деньги привез? Но Фока высыпал мне в протянутую с готовностью ладонь горстку мелких камешков, перевязанных нитками, и я с трудом удержалась, чтобы не расшвырять их тут же по комнате, а Фоку не приложить парой ласковых, но обидных. – Покой да память Антипу добрые.

Ты что, белены объелся, едва не заорала я. Плюнуть на гроб твоему Антипу, но кто мне позволит шастать по дольмену, тем более там плевать. И пока я молча исходила на желчь, Фока по-отечески наклонился ко мне, так что я света не взвидела.

– Смотри, слушай, матушка моя Марьяна… Трофимовна, – доверительно сообщил он, не сразу, но вспомнив мое отчество. – Антип-то скончался, а долги ведь не плочены. Ты погоди, погоди реветь-то, – спохватился он, хотя я и не собиралась, просто лицо у меня перекосило. Слетелись, вороны, но стоило ожидать. – Мы давеча порешали, что Антипка нам домом часть долга погасит, а прочее уж как-нибудь.

Я снизу вверх посмотрела ему в лицо. Вид опечаленный, а глаза с хитрым прищуром. Ждет, сукин сын, что я отвечу, и прелюбопытно, почему ждет. Я сохранила невозмутимость и отошла, будто бы от прочих гостей подальше, на самом деле – сбить с Фоки спесь, потому что давить габаритами собеседников он привык. Я помнила, как болтался в его хватке Антип, и меня, может, он прилюдно трясти и не станет, но как знать, как знать.

– А нам где жить? – поинтересовалась я, и, судя по всему, Фока этим вопросом даже не задавался, потому что захлопал глазами. – Батюшка Фока Кузьмич, такие дела с ходу не делаются. Я, вдова, три девки сирые да старуха, куда нам идти? Из Антипа сам знаешь, какой купец, смех, а не купец, не то что добра не нажил, семью пустил по миру.

– А то верно, матушка, – закивал Фока, – верно. Лавка-то…

Лавка?..

– Что лавка? – перебила я, внутренне подобравшись. – Лавка, и что?

У моего покойного мужа была – есть – лавка, и все молчат? Впрочем, никто мне не обязан рассказывать очевидное.

– Лавка, матушка. Товару Антипка на зиму набрал, а крыша в лавке дырявая, половина товару сгнила, половину мыши поели. Так то Антипки вина, а сколько времени сей товар не плачен? Ты бы, матушка, съездила, зарешала. Глядишь, вдовице отсрочку еще дадут. А дом…

– Погоди с домом, – опять прервала я Фоку и нервно поправила разлохмаченные со сна волосы. Ненависть к покойнику зародилась такая, что я едва могла дышать. Фока озвучивает мне долги, и это наверняка не все суммы, только те, о которых ему известно. Товар, который Антип набрал в долг, испорчен, его только выбросить теперь, лавка сгнила, денег нет.

Деньги есть, и главное – держаться, не выдавать себя, иначе я в полсекунды снова останусь нищей, а впереди зима. Фока меня продавливает, это начало, каждый – каждый! – будет гнуть меня как лозу, драть как козу, чтобы вернуть свое, и никто, ни одна тварь не подумает, что не меня одну обречет своей справедливостью на мучения и голодную смерть.

Акулина, а позже и Серафима, говорили, что дом принадлежит мне. Это мое приданое, я помнила из классики, что приданое остается собственностью жены. Рискнуть в надежде, что здесь законы от наших не отличаются, а голос в нужный момент не подведет?

– Дом приданое мое, батюшка, за мной останется. С лавкой решу, а как решу, так и поговорим. Я только мужа схоронила, вздохнуть дай.

Фока нависал надо мной, разглядывал, будто впервые меня увидел, и обдавал не самым свежим дыханием – я терпела. Деваться мне некуда, только ко всему привыкать. С новостью о лавке стоило переспать, съездить туда и посмотреть, можно ли что-нибудь спасти, перепродать, что еще живо. Был ли Антип настолько глуп, что хранил товар под ветхой крышей, надули ли его изначально, подсунув гниль, или он надулся сам, считая себя умней других, неизвестно, да, в общем, и несущественно, но я подумаю, как выкрутиться. Я не теряю ничего.

– Дом в приданое за тобой дали, знаю, – произнес наконец Фока и почесал бороду. Брови его съехались на переносице, нос сморщился, и выглядел этот здоровяк даже смешно, вот мне совсем не было весело. – Дядька твой и давал, хотя все худое, а больше за тобой, матушка, и не было ничего. – Я переваривала новые подробности своей биографии, Фока нахмурился. – А не путаешь? Антипка клялся, кулаком себя бил, что ты ему дом во владение отказала. Гляди, матушка, точно помнишь, что дом на Антипа не писала?

Зачем тебе эта развалина, друг дорогой, что ты в нее вцепился, из принципа? Тут даже склад нормальный не сделать. Писала Марьяна на мужа дом или нет? Что-то упорно подсказывает, что да.

– Не писала.

– Ой, вреш-ш-шь! – с лихой ухмылкой протянул Фока, грозя нечистым пальцем, и лучше бы он размахивал перед моим носом кинжалом и угрожал отрезать что-нибудь. – Врешь, матушка, не стал бы Антипка… а может, и стал бы? Антипка, смерд, а с него бы, поди, подлеца, наврать сталось. Вот как теперь, матушка ты моя, нам с тобой быть?

Он нервно заходил взад-вперед, я украдкой потирала озябшие руки и поглядывала на двух других посетителей. Отчего-то казалось, что эти двое нагрянули не с добрыми вестями, Фока со своими сомнениями так, прелюдия.

– Вот как нам, матушка, быть? – с неприкрытой досадой вопросил Фока, остановившись, а я упрямо молчала. – Антипка бумаги какие оставил? Должен был! Ежели дом твой, ты голова, а ежели ты на Антипку его отписала, то тебе, как вдове, седьмица причитается, а из движимости-то у Антипки одни долги. С кем дела-то иметь, с тобой али с Акулиной? Считать надо, как тебе да девкам имущество принимать, матушка, да глядеть, кто нынче голова всему. В Сиротский суд тебе надобно да в купеческую управу… Да слышишь ли ты меня, Марьяна Трофимовна?

Я слышала, поэтому нащупала стул и села, глядя теперь перед собой. Передо мной было пузо Фоки Кузьмича и золотая цепочка, тянущаяся до кармана, толщиной в мой мизинец, наверное, дорогая. Ходит Фока с часами, на которые три семьи могут три года безбедно жить, и сокрушается, что в два счета ему никак не выпотрошить вдову.

– Слышу, батюшка. Схожу, съезжу, – пообещала я. Отчаиваться рано, был бы Фока убежден, что дом ему причитается без всяких яких, не распинался бы и бородой не тряс. – Ты, батюшка, погоди, я съезжу, узнаю.

– Ну, узнай, – милостиво согласился Фока, вытащил часы и с тревогой на них посмотрел. Я сидела, катала в ладонях погребальные камешки и молилась, чтобы сейчас не влетела старуха и не наплела про те деньги, что привез Родион. Кто ее знает, старую ящерицу, что у нее в голове. – Как в лавке будешь, в рядах меня отыщешь.

Он откланялся так поспешно, что я даже не стала изображать радушную хозяйку, впрочем, прилично ли это было скорбящей вдове. Свой потерянный взор я обратила на двух других визитеров, и сутулый мужик резво прокосолапил вперед.

– Лошадь, матушка, – пробасил он, сверля меня недобрым взглядом. Я заслышала стук клюки – старуха выползла из кухни, облизываясь, и что она там ела, черт ее знает, оставила ли что нам – тоже бог весть. – Лошадь, кою Антип Силыч покойный у меня брали. Или деньги вертайте, матушка, или лошадь. Добрая лошадь, Антип Силыч с летней поры мне…

– Завтра зайди, – сухо отрезала я и услышала, как старуха недовольно захрюкала, не иначе считала, что успеет поймать меня возле заначки, да как бы не так. – Завтра к вечеру. Ты бы вчера еще заявился, крохобор, прямо к дрогам печальным! – рявкнула я. – Бесстыжий!

Ростом я была невеличка, но стоило встать, как мужик попятился, мелко кланяясь и бормоча что-то извинительное. Он так и шел, виляя задом, до самой двери, наткнулся на нее и заскребся, пытаясь выбраться наружу. Наступил черед востренького вампирчика, вот уж кому терпения было не занимать, он шагнул вперед, поклонился, оскалился.

– Титулярный советник Морошкин, – представился он, и мне заранее поплохело. Но, может, я тороплю события, может быть, он из Сиротского суда с доброй новостью? – Судебный следователь.

Сердце у меня остановилось. Где бумага, которая дает мне право свободно жить и дышать?

– Вы вдова Антипа Морозова?

– Она, она, – подоспела старуха, радостно сверкая глазами. Она с такой прытью подскочила к Морошкину, что я заподозрила – отыскала, поди, что-то припрятанное Марьяной от пьющего супруга. – Тебе, батюшка, у нас что за резон?

То же имя, та же фамилия, и какая разная жизнь, думала я, пока Морошкин мялся с ответом и разглядывал меня, как заморское чудище, с опаской и интересом. Я недооценила местное следствие, но я сделала все, что могла, запутала, закрутила, и труп уже им никто не выдаст… наверное, и бумага от доктора у меня есть.

– Я вдова, Марьяна Морозова, – кивнула я как могла спокойно и ровно, пересыпала обалдевшей старухе камешки и с достоинством полезла за пазуху. Бумага, порядком уже помятая, грелась на груди и ждала своего часа, но, как и монаха, Морошкина она не заинтересовала, и моей руки с разрешением на захоронение он будто и не видал.

– Убили мужа вашего, сударыня, – обнажив клычки, объявил Морошкин и одарил меня светлейшей и многообещающей улыбкой. – По заключению доктора удавили. Не знали? Ай-ай… Так я вот приехал дознаться. Ручки вытяните, сударыня, будьте добры.