Глава восьмая

Наступал рассвет – мерзлый, хрустящий, терпкий. Все вокруг казалось сделанным из хрусталя, и меня, разомлевшую, пригревшуюся под отменно выделанной медвежьей шкурой, сквозь дрему так и тянуло вытащить руку наружу и дотронуться до светлеющей полоски на небе, плевать, что она оставалась недосягаема. Впереди показался наш дом, и кучер стегнул усталую лошадь.

Думала ли я всего сутки назад, что назову это место домом?..

Но если где-то теряешь, где-то находишь, главное не проглядеть. Весь день мы промотались за жалкие гроши, при виде которых безмолвные скривили рожи и не хотели Антипа принимать, зато нам воздалось немногим позже. Барыней доброго кучера оказалась та самая вдова, которая осчастливила безмолвных и владельца леса на целый капитал, и была она щедра не только в прискорбных случаях. Правда, не всегда за свой счет, но меня ни мотивы, ни последствия не волновали.

Кучер, кланяясь и постоянно оглядываясь на нас, что-то барыне долго объяснял, она озабоченно кивала, а потом нахмурилась, подозвала кого-то из своих людей и повелела ему безжалостно обобрать свою свиту. Была то родня покойного или какие-то подпевалы и приживалы, кто знает, но шали и кацавейки снимали безропотно. «Сирот ради!» – утерла барыня умильную слезу, нахлебники тряслись, зыркали волками, но не перечили. Старуха, дай ей Сущая Матерь долгих лет жизни, не растерялась, в момент обмотала девочек так, что они сами стали похожи на коконы, не поскупилась и на меня, и себя не забыла.

Наша телега кого-то привезла – ходить за покойным босым и выть было привилегией людей небогатых, состоятельный люд показывал усопшего с комфортом. Приказчик, или кто он там был, согнал каких-то прощелыг, принес нам теплую шкуру, и доехали мы в тепле. Дорога, которая казалась мне бесконечной, заняла чуть больше часа, кучер напомнил мне про камни, я покивала и распрощалась.

Дом смотрел на нас черными печальными оконными провалами, орала дурниной голодная скотина, и в общем о сне мне приходилось мечтать.

– Иди, матушка, спать, – простонала я, помогая старухе разоблачиться. Ушлая свекровь, как не хвалить, я больше могла не беспокоиться, что всем нам носить грядущей зимой. – Иди, я все сделаю. И протоплю, и скотине чего потребно задам.

– Задаст она! – каркнула старуха, семеня к своей палке. Старая плесень, весь день она обходилась без нее, это у нее орудие устрашения. – Акулька! Куда это ты пошла, подлая?

От усталости шатало не меня одну. Акулина, до конца не раздевшись, побрела в спальню, и окрик старухи поймал ее уже на лестнице. Я ожидала, что она головы не повернет, но ошиблась. Палку старуха в дело пускала не так и часто, как стращала, но зато вовремя – наверняка.

– Иди, иди сюда, лярва! – скрипела старуха. – Морду-то не криви, а то я тебе ее разукрашу, от женихов отбоя не станет! Поросенка кормить да лошадей кто будет? Ишь, вымахала, дурнявая, пахать на тебе мало! Сядь! – заорала она уже на меня так, что сонная Дарьюшка, которую я раздевала, не открывая глаз вздрогнула. – Сядь, Марьяшка! Фимка, сестру раздень да спать веди, уставилась она, у-у! – она погрозила Серафиме клюкой, а я послушалась, села и отключилась.

В ушах звенело от усталости. Всем так же тяжело, как и мне, это старуха подзаряжается воплями, весь день молчала, как рыба, как только выдержала. Но спасибо ей за поддержку, которая мне так нужна, и вдвойне спасибо за то, что просить о ней не приходится. Сейчас, всего пару минут, и я все сделаю. Мне только чуть времени прийти в себя.

– …дармоедки, вороны ледащие! – услышала я размеренный скрежет старухи и открыла глаза. – Марьяшка, что выросло – матери-то их разве чета? Лупить надо было, как пить дать лу-пить! Пожалели, теперь вот плачемся. Ну да ничего, Сущая Матерь сирот не бросит, перезимуем… Фимку с Дашкой в работницы отдадим, Акульку взамуж. Проживем, Марьяшка, с тобой как-нибудь.

Я почесала висок и встала. Старуха предупреждающе застучала клюкой, я не обратила внимания. Вышла в холодную кладовую, набрала дров, вернулась в гостиную и принялась растапливать печь.

То, что дом был когда-то трактиром с комнатами, сыграло роль, от печи в гостиной расходились в стенах трубы, и комнаты кое-как, но отапливались. Пока нас не было, все выстудило, а Серафима и Дарьюшка уже ушли наверх, и я всерьез опасалась, что они заболеют после сегодняшних испытаний. Постель холодная, а то и сырая, а чем здесь лечить детей, кроме как отчаянной надеждой?

И все же старуха отчасти права.

– Нет, матушка, – сказала я, выпрямляясь и глядя на разгорающийся огонь, затем закрыла дверцу печи. – Мы все проживем. Теперь мы все проживем… я, ты, девочки. – Я поднялась на ноги и улыбнулась свекрови вымученно, но искренне благодарно, и не стала упоминать, что без Антипа нам всем может быть хорошо. Нам будет, черт возьми, хорошо без этого изувера! – Нам, матушка, дотянуть до весны, но мы дотянем, а после…

– Тю! – осклабилась старуха, захихикала и вытянула клюку в сторону нашего скотного двора. – С Акулькой, свистухой, ленивкой, да с Фимкой странненькой? Ладно, из Дашки какая еще работница, разве что колыбель качать…

– Никто никуда не поедет! – озлобилась я, и старуха, к моему удивлению, не начала пререкаться, опустила палку и неприязненно пожала плечами. Я не хотела напоминать, но пришлось, да и вряд ли она забыла. – Деньги у нас теперь есть. Приведем дом в порядок, подремонтируем, что сумеем. С голоду не умрем. Доживем до весны, там будет видно.

Я как заклинание произносила это «до весны».

Я вытащила из кучи отданных нам вещей кацавейку, какая поплоше. Скотина по-прежнему бунтовала, я сделала глубокий вдох. Все под контролем, я все буду держать под контролем, ничего, старая вешалка, не пропадем.

– Идите спать, матушка, я Акулине помогу.

Акулина, скинув лошади сена, сидела на пеньке – скорее всего, на нем курам рубили головы – и ревмя ревела, и мне было недосуг выяснять причину ее слез. Несмотря на усталость, меня саму доводившую чуть ли не до истерики, я накормила лошадей и поросенка, сходила к промерзшему колодцу, задала воды, вывела, не надевая уздечки, потому что не умела, молодую лошадь ненадолго прогуляться. Рассвело, и свет был серый, позднеосенний, унылый и безнадежный. Как вся моя жизнь – жизнь той Марьяши, которая не дождалась лучика света в темном царстве.

Знаешь, девочка, я все сделаю за тебя.

В спальню я поднялась, когда уже солнце разукрасило восток в красный и синий, как морду пьяницы. Ноги не держали, я рухнула на кровать рядом с Дарьюшкой, сняв только кацавейку и подвернувшися мне в коридорчике чьи-то растоптанные ботинки. Акулина слиняла втихаря, пока я возилась со скотиной, и крепко спала рядом с Серафимой, а может, делала вид. Старуха права, девки ленивые, одна из себя корчит особу королевских кровей, другая чуть что включает дурочку. И если за эту зиму обеих я не приучу к труду… что же, их бабка станет пророчицей.

Ни мне, ни старухе, ни Дарьюшке идти некуда, это так. Но ездить на своем горбу я никому не позволю, даже собственным падчерицам, за которых я вроде бы как в ответе.

От переутомления сон не шел, и, лежа на кровати, я разглядывала низкий выщербленный потолок и радовалась, что старуха довольно протопила дом, прежде чем уйти на боковую. Она ведь не закрыла ничего, что должно было открыто, и не открыла ничего, что должно быть закрыто, так?

Деньги я проверила – все на месте. Завтра – сегодня – пересчитаю, попробую разузнать, какая на что цена. Здесь был трактир, до тракта далеко, но если вдуматься: ниже цены, лучше еда, и кто-то захочет сделать крюк, чтобы не тратиться сильно в селе. С конюшней придется решать и хранением, купцы это товары, но, опять же, дом стоит как следует осмотреть, какие-то комнаты не нужны и их вполне можно пустить в дело. Тот же подвал, в котором мы прятались. И, наконец, я могу часть товара принимать на хранение, правда, если пожар – не приведи бог.

На соседней кровати кто-то зашевелился, потом встал. Я нехотя повернула голову, увидела Серафиму, стоящую надо мной с отсутствующим взглядом. Она не шевелилась, руки ее были опущены, спина прямая.

– Тебе чего? – настороженно спросила я.

Я привстала, Серафима все так же не двигалась, и я села на кровати, свесив ноги. Неужели эта девчонка, в довершение ко всем моим проблемам, ходила во сне?

– Серафима?..

– Матушка, пойдем камни прятать. Матушка, нельзя, чтобы тень стучала, еще кто-нибудь умрет, – прошелестела Серафима все с тем же взглядом никуда. – До заката камни спрятать надобно, Маврушка меня научила, пойдем, матушка.

Лучше бы она просто ходила во сне, осатанело подумала я, и тут же меня накрыло холодной волной. Стук, мы все слышали стук, когда сидели в подвале, и тогда же Серафима сказала…

– Чушь не городи! – тихонько рявкнула я, злясь не столько на блаженную Серафиму, сколько сама на себя. Недоставало еще седеть от всякой мистики. – Сама говорила – кто услышит, умрет, мы все слышали и все мы живы. Спать иди! Сестру разбудишь!

Старый дом был тих, будто в нем жили призраки. Обе мы замолчали, и я с несказанным облегчением разобрала сперва стон и свист, а затем богатырский храп старухи. Желает она того или нет, спасает не только меня саму, но заодно и мой рассудок.

– Батюшка, матушка, мог стук прежде нас услышать, – резонно возразила настырная девчонка, и мне опять стало страшно, словно я начиталась крипипасты и в каждом шорохе теперь мерещится распластанная на потолке страсть. – Тень ходит, стучит. Меня Маврушка всему научила, матушка, надо.

Я вспомнила про камни, которые отсыпал кучер и наказал отдать «блаженьке». Если бы не добросердечный мужик и не мое ему обещание, я выгнала бы Серафиму в постель, но лишь вздохнула, шаря по платью и вспоминая, куда я эти камешки задевала.

– Ладно, пойдем, – смилостивилась я. Под рукой зашуршало что-то – бумага, которую дал доктор, я и не помнила, в какой момент сунула ее обратно там, возле дольмена. – Только тихо. – Мне подвернулся шанс узнать что-то без того, чтобы вызвать подозрения, пренебречь им будет легкомысленно. – Что тебе Маврушка эта, нашла тоже, чьим словам верить.

Заодно я проверю, не закрыла ли старуха что-нибудь ненужное. Будет спокойней спать, думала я, ступая босыми ногами по истертому полу. Серафима шла за мной и отчаянно шептала:

– Кому, как не Маврушке, знать, матушка? Она заговорившая, а считай все одно сестра безмолвная, кто раз обет дает, благодать Сущей Матери навсегда получает. Я у батюшки все просила, как в возраст войду, отдай да отдай меня в безмолвие. Не хотел. А ты, матушка, отдашь?

Моя нога зависла над ступенькой. Что будет, если я скажу Серафиме нет? У нее, милашки загадочной, нет алиби, она оставалась в доме с сестрой, а возраст и рост уже позволяют в очередной раз поспорить с отцом и при несогласии встать за его спиной и затянуть… неизвестно, что, но у Серафимы сил на подобное хватит. Взялась же откуда-то ленточка, которая пропала теперь вместе с кольцом? Далась мне эта ленточка…

Скинуть с лестницы мачеху вообще раз плюнуть.

– Раз хочешь, отдам, – пожала я плечами и, содрогаясь, продолжила спуск, уговаривая себя не бежать сломя голову от опасности, мнимой уж или нет, как знать. – Дело благое. А Маврушка, что она, куда направилась?

– Что – Маврушка? – озадаченно переспросила Серафима и остановилась. – Маврушка странница. Как заговорила, ходит по миру, людей спасает от греха. Вот нас спасла, меня научила, а я – тебя. Камешки намотать надо, матушка, и спрятать, пока тень не видит. Все спят, тень над ними витает…

Спасибо, елки-моталки, теперь я не смогу уснуть.

– …а мы пока тень обманем. Да, матушка?

Какие неведомые силы закинули меня в этот дурдом? Здесь кто-нибудь есть нормальный, кроме домашней скотины, или и те какие-нибудь волколаки?

– На вот, – спустившись, я протянула Серафиме камешки. – Вот их спрячь, я обещала.

В белой своей рубахе, не замечавшая холода, бледная, величественная Серафима пугала не на шутку, и как я ни вдалбливала себе, что она просто ребенок, странный, конечно, но всего лишь ребенок, унять нервную дрожь не выходило. И камешки Серафима у меня не взяла, положила ладонь на мою и загнула мне пальцы.

– Нельзя, матушка. Дом твой и тень твоя. Сама прячь, я скажу куда. И чтобы никто не нашел, а то тень злиться будет, нехорошо.

Если я переживу этот день – сбегу отсюда! Невыполнимое обещание, но мне нужно хотя бы на время себе его дать, и если бы за окном была тьма непроглядная, я бы выла уже и раздирала платье от страха. Серафима, ступая неслышно и словно крадучись, подходила к одной ей известным местам, вела по стене рукой, не глядя, замирала и указывала мне место. Щелочка, или отошедшие обои, или мышиная нора. Я про себя ругалась так, что покраснели бы даже складские грузчики, но делала, как Серафима велела, и понемногу в моей несчастной голове складывалась картинка.

Вот что прятала Марьяна – не деньги, не ценности, просто камни. Старуха однажды умудрилась подсмотреть, потом, когда Марьяна ушла – с Серафимой ли, одна ли – начала рыскать, и, может, камни она нашла, но или оставила их, где они были, или выкинула. Как покарала она свою невестку, кто знает. Может, отлупила наутро пару раз, причин злобы не объясняя.

Остервенеть немудрено. Насколько богат был Антип – а ведь когда-то был, раз давал взаймы Родиону! – неизвестно, но в последнее время дела его шли хуже некуда, и я могла бы счесть, что он скуп, но свадебный стол вышел красноречив, да и с дровами у нас негусто. Разорившийся купец, пять бабьих ртов – тот случай, когда черный день – каждый. И Родион, как же вовремя он принес старый долг!..

Я рассовала все камешки, села и стала смотреть, как Серафима выкладывает камешки на стол – где и когда набрала? – перематывает их не очень чистыми белыми нитками и сооружает японский рокарий. Горка росла, я уже собиралась сказать «довольно», но Серафима опустила руки, счастливо посмотрела на меня и не спеша пошла к лестнице.

– Найди, матушка, место, – загадочно проговорила она, не оборачиваясь, – муж твой, дом твой, где тень след оставила, там клади, иначе беды не миновать.