Глава седьмая

Шел несмелый снег, вился отчаянно у земли, пытался выглядеть угрожающе, но куража ему не хватало, он падал и превращался в стылую кашицу.

По верхушкам голых деревьев скребли облака, дул порывами поземистый ветер, и ноги мои коченели, а из глаз колкий холод выбивал потоки слез. Я шла и слезы не утирала, из-за них было плохо видно дорогу, и я цеплялась за низкую неказистую телегу, и дело выпускала ее, спотыкалась, снова ловила покрытый серой тканью корявый бортик и выла. Такова была моя вдовья доля – идти за мужем и выть.

Доктор без интереса осмотрел тело, на замасленном старом и, дай бог, оплаченном счете выписал дозволение на погребение, шлепнул сургучную печать и попросил «чего для сугреву», хотя одет был в теплый тулуп. «Сугрев» я потратила на мертвого Антипа, посему отказала и попросила доктора осмотреть совершенно терявшегося от температуры Родиона, дать ему какое-нибудь снадобье и забрать с собой на тракт.

Возиться с живыми еще пациентами доктору явно нравилось меньше, за осмотр и транспортировку он содрал с меня пять таллиров сверх установленных трех за освидетельствование тела. Старуха до конца дня поносила и меня, и доктора, и «Родьку-пропащего, чтоб он сдох». Я спросила, чем Родька настолько плох, но в ответ прилетело «Муж еще не остыл, а она родьков приглядывает, мозгля, шалава!».

Муж не только остыл, но и успел окоченеть, поза его для похорон была неприличествующей абсолютно, и я навозилась с ним до бесчувствия. Предстояло его как-то выпрямить, обернуть в серую ткань и обмотать белыми толстыми нитками, к моему удивлению и ткань, и нитки нашлись в изрядном количестве. Собственно, и того и другого хватило бы и на старуху, и на меня, и даже на девочек, и сие открытие меня не сильно воодушевило. В доме нечего жрать, мышь повесилась, зато с исполнением ритуалов проблем нет.

Старуха, помогая мне подготовить Антипа к погребению, причитала насчет предстоящих трат. Я недоумевала – доктора мы оплатили, погребальной ткани в избытке, похоронные дроги доктор обещал прислать на рассвете, и стоили они всего таллир. Где-то крылся подвох, но я понимала, что расспросами ничего не изменю, а деньги, которые дуриком нам достались, надежнее перепрятать.

Поздно ночью старуха в который раз оторвала от кривого кокона Серафиму и уволокла ее наверх, не забывая последними словами крыть сидевшую с пяльцами Акулину. Я, оставшись одна, одну за другой вытащила из-за пазухи купюры, собрала их в несколько пачек, отрезала тишком серую ткань, перемотала пачки нитками и пошла в свинарник. Днем я уже ходила скотину кормить, так что признала хрюшка меня сразу, подставила шею и позволила запрятать деньги в своей подстилке.

Вряд ли кому взбредет в голову тут что-то искать, а если и взбредет, другого места я все равно не знаю.

А едва рассвело, к дому явился закутанный в серое мужик на низкой телеге, и мы пятеро, завернутые в серое дранье, вышли на улицу и отправились провожать отца, мужа и сына в путь скорбный.

Мы должны были идти за телегой босиком!.. Старуха вопила, пока не осипла, но я была непреклонна. Максимум обувь будет на босу ногу, и то у меня да у самой старухи, а девочкам еще рожать. Мы шли, ветер продувал до костей, девочки и старуха подвывали, я держалась. Будет у меня еще повод повыть, не по Антипу мне убиваться.

Я считала, что мы отправляемся неспешным пехом на ближайшее кладбище, но часа через два, когда мы добрались до пресловутого тракта, до меня начало доходить, что Антип и после смерти вытянет из меня все нервы. Мои мучения только начались.

Тракт представлял собой довольно большое село с почтовой станцией, похожим на огромный дольмен строением, многочисленными лавочками и складами. Еще до того, как мы вошли в село, старуха и девочки очнулись и принялись завывать так громко, что я не выдержала.

– Успокойтесь! Сейчас же!

– При брате безмолвном пасть поганую не разевай! – в ответ проорала старуха, тыкая кривым пальцем в нашего возницу. Ладно, согласилась я, без проблем, дерите глотки сколько влезет.

Завидев траурную процессию, люди останавливались и, вздыхая, лезли в мошны. На телегу летели медные монетки, кто-то расщедрился на серебряный таллир. Когда мы проезжали дольмен, вышедшая оттуда богато одетая дама послала служанку высыпать на кокон содержимое целого кошеля. Одна мелочь, но если собрать все, что нам накидали, можно неделю жить. Без шика, но и не жуя солому и лебеду. От восторга я тоже начала завывать, но от моего участия больше подавать нам не стали. Я была почти ровесницей Акулине, и люди считали, что за покойным идут только дочери и мать, одним замуж, другой в могилу, было бы чего ради раскошеливаться.

В холоде, голоде и озлобленности на людскую жадность мы протаскались целый день. Прошли несколько сел, добрались до окраины крупного города, повернули обратно, вернулись в уже посещенные села. Бессмысленная беготня за телегой с покойником меня раздражала, выла я все отчаянней и громче. Дарьюшка ревела от усталости, голода и боли, я сцапала с телеги несколько монет, чтобы купить хоть что-нибудь поесть, но старуха накинулась на меня с такой яростью, что я отступила. Я нарушала не правила, а таинства, ломала не заведенный людьми порядок, а религиозные скрепы, и с этим шутить было страшно. В моем мире в эту эпоху за хулу можно было в два счета попасть на каторгу, и я бы променяла бездарное житье на воле на камеру, но – что будет с девочками?

Монах, сидевший на козлах, обернулся, сурово посмотрел на меня, на совершенно уже изнемогавшую Дарьюшку, нахмурился, положил руку себе на низ живота, и пока я соображала, что это за пантомима, старуха обрадованно замотала головой и толкнула малышку к телеге.

Она еще ребенок, и раз у нее нет того, что превращает девочку в девушку, ей можно сесть на дроги. Хвала Сущей Матери!

Малышка утомилась так сильно, что мгновенно заснула рядом с телом отца. К чертовой матери, но подобную жуть я могу только принять как должное.

Лишь когда начало смеркаться, монаху наскучило шастать почем зря и он потащился в лес. Наконец совсем стемнело, мы ехали по широкой просеке, и я, не чуя от холода ног, падая от голода и стараясь не думать, как чувствуют себя девочки, проклинала местные обряды. Чтобы выкинуть Антипа под елку, не стоило весь день показывать его по окрестностям, как ярмарочного медведя, всех подачек не хватит для компенсации вреда.

Сквозь стволы засияли теплые отблески пламени, мы остановились на большой поляне в бесконечной очереди. Впереди был такой же дольмен, как в селе, подъезжали дроги, из дольмена выходили серые монахи, забирали кокон, телега отъезжала, и тогда можно было подойти к сидевшему в лавчонке по соседству монаху и что-то попить-поесть. Я не сводила взгляд с этого монаха-лавочника, и мне казалось, что очередь не двигается.

Спустя целую вечность мы оказались вторыми перед зияющей пастью дольмена. Вышли четыре монаха, полная почтенная дама шлепнулась на колени, и вместе с ней вся ее свита, монахи сволокли чье-то тело, завернутое в безумно дорогую атласную серую ткань, монетки, которыми вся телега была усеяна, полетели на землю, выскочили серые мальчишки и проворно начали монетки собирать. Явился еще один монах, мальчишки скинули ему в торбу все собранное, встала дама, требовательно протянула руку, ей передали тяжеленный мешок, и под моим обезумевшим взглядом дама высыпала монаху в торбу сумму, какую иные люди наживали непосильным трудом поколениями.

В моей груди запылал революционный огонь.

Тело богача унесли, сокрушающиеся родственники освободили нам место, и мы встали напротив входа. Уже другие монахи выползли из зева, встали по обе стороны нашей телеги, мы рухнули на колени. Это последнее, сукин ты сын, что мы из-за тебя терпим.

Ноги в грубых сапогах, стоявшие прямо перед моим носом, исчезли. Я подняла голову – монахи поспешно пятились, глядя на нас, и на их лицах, скрытых тенями балахонов, я рассмотрела не то отвращение, не то страх. Я покосилась на очень неправильной формы погребальный кокон – если нам велят Антипа размотать, всю поляну накроет паника.

Один из монахов выпрямился, вытянул руку и махнул. Старуха ахнула, закрыла в ужасе рот и скрючилась, монах, мрачнея еще сильнее, повторил жест.

Они ничего не говорят, им запрещено, они без слов гонят нас вон.

Я вспомнила про бумагу, которую выдал доктор, и судорожно принялась расстегивать драненькую кацавейку. Монах смотрел на меня как на дикую, не опуская руки, я подползла, потрясла перед ним документом, монах не отреагировал. Я сообразила, что он не гонит нас, а на кого-то смотрит.

Серафима?.. Зареванная, истерзанная, как и все мы, она стояла на коленях, закрыв выплаканные глаза, и я, догадываясь, что кощунствую, встала, подошла к ней, заставила подняться и отвела в сторону. На меня осуждающе смотрели и монахи, и ждущие в очереди, и уже отъедавшиеся под сенью древ, мне нужно было вернуться, и как же я ненавидела в этот момент человека, который и после смерти не давал нам покоя!

Я ошибалась, думая, что мы избавимся от проклятого тела и сможем вздохнуть свободно.

Монахи задумчиво таращились на завернутого в ткань Антипа, но стоило мне шевельнуться, как старуха меня одернула. Она шептала что-то и скрипела зубами, опуская голову как могла низко, чтобы монахи не поймали ее за нечестием.

Денег, которые мальчишки собрали с нашей телеги, было недостаточно. Монах с торбой, только что вытряхнувший в пещере целый капитал, стоял разочарованный и ничего не предпринимал. Своей очереди ожидала вереница телег в тридцать, и я спиной чувствовала, что нас вместе с Антипом готовы на месте разорвать.

Куда они девают покойника, если у родственников денег нет? Кидают в общую могилу, как в моей реальной истории? Так кидайте, и мы пошли. Я голодная, замерзшая – Родион погулял немного по тракту и занемог, а мы, а все, кто приехал к этой пещере? А дети?..

Я готовилась заорать, что денег нет и взять их неоткуда. Что нам – мне! – плевать, пойдет Антип куда ему положено или в анатомический театр, студентов веселить. Но я медлила, не зная, но подозревая, что если открою рот, последствия будут фатальными.

Мужчина, похожий на приказчика, весь в черном, пробрался мимо нас к монаху с требой и кинул несколько монет. Монах стоял как идол, приказчик бросил еще пару монет и отошел, но начало было положено. У нас не было денег, стало быть, все ожидавшие должны были принять на себя эти траты. Не у всех возможность была, но после пятого или шестого благодетеля монахи отмерли, подняли Антипа и унесли.

Я поднялась на ноги, не веря счастью, подняла с колен почти бессознательную Дарьюшку и кивнула Акулине и старухе. Нам надо добраться до дома, я дура, не подумала, не поняла, но эти две кукушки могли намекнуть, что после похорон деньги понадобятся?

Некого винить, старуха уверена, что я обо всем знаю и позаботилась. Для всех я все та же Марьяша, во мне ничего не изменилось. Денег нет, но есть кольцо, вот и сгодилось оно, я подошла к лавочке, сняла ленточку и протянула ее торговцу. Не монаху, послушнику, он был даже не нем.

– Чаю горячего и поесть что-нибудь, – проскулила я, и мне язык не подчинялся, а зубы как бешеные колошматили. Послушник кивнул, наплюхал прямо на поднос дымящейся каши, отсчитал четыре ложки – я показала на пятую, – налил из самовара кипящий чай в большой глиняный ковш. Я не отходила, и послушник нехотя отсчитал с кольца сдачу. Две, три медные монетки… Четыре. Шесть. На обратный путь, может быть, хватит.

Я сгребла их и указала Акулине на поднос, мол, возьми.

– Вот помело, Марьяшка, вот помело, мелет и мелет, мелет и мелет, – застрекотала старуха, едва мы отошли. Ели все по-простому, с общего подноса, и богачи, и нищие вроде нас, кто на своих телегах, кто в экипажах, кто, как и мы, пристроился на бревне. – Глянь, люди какие подлюки, а, Марьяшка! А? Акулька, и ты гляди! Жлобы, как будто с собой утащат! Кидали, как блох трясли, у-у, паскуды! А схоронили Антипку, и будет. Фимка, окаянная, толку с тебя, матушке отпить дай!

Я сожгла себе кипятком все слизистые, но боли не чувствовала. Боль придет потом, черт с ней, с болью, сейчас важно не замерзнуть по дороге домой.

– Почему мона… они прогнали Серафиму? – прервала я поток старухиной брани.

– Окаянная, – коротко пояснила она, – а то не знаешь. Тихая-то она тихая, а безмолвным видней. Не брать бы ее с собой, – заметила она с объяснимой досадой, – да она пуще всех по Антипке убивалась… А выла не вдосталь, мозгля! – и она замахнулась на Серафиму ложкой, но, разумеется, не ударила.

– Как будто дали бы за ее вытье больше, – проворчала я со знанием дела. – Домой надо добираться, а как?

«Пешком», – остро билась мысль, и это было приговором. Похороны закончились, мы немного смогли поесть, немного набрались сил, но холодает все сильнее, мы выйдем из леса, там ветер, там стужа, до дома мы не дойдем.

– Поспрашиваю, может, кто довезет, – безумно сказала я и встала.

– Сиди, Марьяшка! Ку-уда? Очумела? Стыда не оберешься! – засипела старуха, хватаясь за голову, но я не слушала. И не зря, первый же кучер, сидевший с трубочкой в ожидании, пока грустящие господа наедятся от души, согласился подбросить нас до города.

– Такое, барыня, дело, – покачивая головой и обдавая меня клубами терпкого дыма, излагал кучер. Барыня я, значит, хоть для кого. – По смерти-то все едины, все там будем… не надо денег, зачтется мне, а с господами я решу. Негоже перед вратами Сущей Матери сирот бросать, не любит она того.

– А деньги брать с сирот? – вырвалось у меня, прежде чем я осознала, что язык мой – враг мой. – Вдова, старуха да девки сирые! – прибавила я, будто это могло спасти. Вид у меня был лихой, а шея чувствовала не то веревку, не то лезвие топора.

Кучер остался к моей глупости безразличен. Он пожал плечами и принялся выбивать трубочку о сапог, я смотрела и думала – голы-босы исключительно родственники.

– Ну, деньги! То ж барин, коего лес, за упокой берет, а безмолвным братьям много не надо… Со своей совестью, барыня, всякий договорится, только перед Сущей Матерью ответ держать ой придется… А, барыня, блаженьке своей вот передай, – спохватился кучер, спрятал трубку за голенище и полез за пазуху. Я даже не спрашивала, кому и что передать, надеясь увидеть в руке деньги.

Но кучер высыпал мне в ладонь несколько камешков, перевязанных нитками, и они поразительно напоминали тела, которые все сдают в пещеру за долю не то чтобы малую.

– Барин наш хорош был, да по злобе памятлив, – доверительно сообщил кучер, наклоняясь ко мне. – Блаженька пусть спрячет за наш покой, она места нужные знает.

Я кивнула. Прости, приятель, я сделаю что смогу.