Глава шестая

Старуха застряла в гостиной, топала, зычно причитала и колотила по полу клюкой, призывая девочек и извещая их о нежданном сиротстве. Я стояла над телом Антипа, сжимая до белых костяшек кулаки, и молча бесилась. Мне было важно остаться одной.

Не бог весть какой я криминалист, я нахваталась из книг и репортажей, но замечу больше, чем здешняя следственная машина. Антипа убили, очень скоро это поймет любой недоучившийся врач, завертятся жернова, и кто-то в них попадет и отправится в каменное узилище. Скорее всего, это буду я, и менее вероятно – что истинная виновница.

– Акулька! Сирая! Дрыхнешь? Фимка-а!..

Мой финансовый директор однажды прошла в присяжные заседатели, и меня тревожило не столько отсутствие ее пристального контроля в течение двух недель, сколько ее готовность нести такое бремя. Казнить нельзя помиловать – сейчас я точно знала, где ставить запятую.

Дрожа от страха что-то упустить, я изучала стол, стулья, остатки еды, пятна на скатерти, оплавившиеся свечи. Я искала ленту, галстук, ремень, что угодно, пыталась вспомнить до мелочей, как сидел Антип, когда я вошла.

Я вошла, а до того – Акулина. Она пошла в дом за ключом, заглянула в столовую, увидела отца, добирающего последнее из графина. Антип уже был мертвецки пьян, не понял, что происходит, не сопротивлялся. Я застала труп с запрокинутой головой, с опущенными вдоль тела руками, а Акулина смекнула, что другой возможности ей никогда не представится.

Я не знаю то, что знала Марьяна прежняя, не знаю, что известно заморенной, замордованной девчонке. Я ее осуждаю? Пожалуй. Оправдываю? Конечно да.

Старуха колотила палкой на лестнице и уже не паясничала, как дрянная актриска, а выла, как может выть только потерявшая сына мать. Каким бы дерьмом он ни был, Антип, и сколько бы раз я лично ни готова на его могилу плюнуть, для этой кобры он был единственным светом в окошке. Я ее понимаю? Конечно. Сочувствую ей? Пожалуй, нет.

Времени было в обрез, и я, подобрав платье, пересилила отвращение и присела рядом с покойным мужем. Он совершенно не страшен и мертвый больше похож на человека, чем при жизни. Найдет старуха деньги на похороны, хорошее про Антипа наговорят, да так, что кое-кто прослезится.

– Батюшка!.. Ба-тюш-ка-а!..

Безумно заголосила Серафима, старуха и Акулина, стараясь ее унять, орали едва ли не громче. Я наклонилась над телом, отбросив чувства уже лишние – ненависть и лютую злость, оставив даже брезгливость. Вслушиваясь в крики, чтобы не пропустить момент, когда кто-то начнет спускаться по лестнице, я рассматривала темную алую полосу, и что-то в ней мне казалось странным. Не лента, не пояс, не галстук, но и не руки оставили след, четкий, ровный, прервавшийся на поросшем редкими темными волосами кадыке. Словно шею Антипа зажал кто-то в тиски – иного сравнения мне в голову не приходило.

– Матушка!

Испуганный голос Дарьюшки прозвучал как гром среди ясного неба, и, проклиная про себя старуху, Акулину и все еще продолжавшую орать дурниной Серафиму я вылетела из столовой, больно ударившись обо что-то бедром, и успела перехватить малышку прежде, чем она вбежала в столовую.

– Матушка, матушка, бабушка умом выжила! Ей батюшка мертвый…

Она осеклась, перестав вырываться, и я разжала руки, выпустила ее и начала отчаянно тереть место ушиба. На мне и без того живого места нет.

– …чудится… – договорила Дарьюшка, глядя в пол.

Какое-то время она так стояла, вцепившись в мою юбку, потом подняла ко мне сосредоточенное, нахмуренное личико.

– Батюшка умер?

Да, малышка, мечты иногда сбываются, или кто-то помогает им сбыться, только не плачь. Я кивнула, не зная, какая реакция девочки последует и как с ней справляться, но Дарьюшка приняла эту новость равнодушно и обернулась к входной двери.

По лестнице кто-то несся, и для старухи шаги были невозможно легкими и быстрыми. В зале появилась растрепанная, неодетая и очень раздраженная Акулина, и я легонько подтолкнула Дарьюшку к ней.

– Следи, чтобы она в столовую не ходила, – строго приказала я Акулине и разобрала наконец, что малышка на дверь смотрела не просто так. Кто-то робко скребся на пороге и оттаптывался, и этот ранний гость был уместен как никогда. – Марш наверх, обе!

– Серафима в припадке, матушка, а бабушка велела мне к тракту бежать, – выдавила бледная Акулина, прижимая к себе сестру и кривя хорошенькое сонное личико. Ночью я ей напеняла, что отца раньше времени назвала мертвым, она мысленно поблагодарила меня и, едва я сомкнула веки, встала и основательно, без спешки довершила начатое.

– Так беги! Не раздетая же! Лошадь возьми с телегой.

Ни единого возражения, что с упряжкой она не справится. Застенчивый стук заглушали рыдания Серафимы, и пока я шла к двери, успела подумать, что я ни черта не знаю о настоящем отношении девочек и старухи к Антипу, не знаю даже, как принимала мужа Марьяна, и может быть то, что я полагаю очевидным, таковым не является вообще.

На пороге переминался с ноги на ногу один из вчерашних купцов. Паренек, который, насколько мне помнилось, молчал как рыба, и он же уехал вчера до того, как я спустилась в зал и безрезультатно кинулась Фоке и Федору в ноги.

Сукины дети они со своими устоями, скрипнула я зубами, с ненавистью оглядывая визитера. То, что я посчитала стуком и топотом, оказалось сдерживаемым кашлем, и что было естественно, меня сдуло в другой конец комнаты, едва до меня дошло, что ни жаропонижающих, ни противовирусных, ни антибиотиков мне за все золото мира не раздобудут.

– Ма.. кх! …тушка Марьяна Трофимовна! Кх! Мне бы Анти… кх, кх! …па Силыча повидать!

Повидать, парень, вообще не вопрос, то-то ты удивишься, только не подходи.

– Зачем тебе? – морщась, спросила я, на допустимое расстояние к болезному все же приблизилась и дала понять, что в дом войти можно. – Куда ты припер… пришел, весь горишь?

– Как не прийти, матушка, – захрипел бедняга, и силы в нем было как в воробье, дверь, которую его товарищи влегкую чуть не снесли вместе со стеной, ему не поддавалась, как он ни наваливался. – Денег принес Антипу Силычу, как обещал.

Этому нищеброду кто-то еще денег должен? Меня накрыло адреналиновой волной, как при известии о смерти Антипа, в воспаленном мозгу что-то щелкнуло, и я поняла, как решить вопрос с неизбежным вызовом властей.

– Лошадь твоя где? – выкрикнула я обрадованно.

– Помилуйте, матушка! Кх! Откель у меня лошадь? Была бы, так не сморозился бы вчера, пока шел до тракту! – Родион, вспомнила я, так называл его вчера купец, хворь напала на бедолагу, и, возможно, простыл он задолго до того, как по-дружески упал на хвост к кому-то из более успешных коллег где-то на станции недалеко от нашего дома. – Кх… обождать прикажете, пока Антип Силыч встать изволят?

– Ранняя пташка клювик вытирает, а поздняя слезки, – зловеще ухмыльнулась я. Спустилась старуха, встала в дверях, опершись на клюку, и поза у нее была скорбная, театральная, но Родион даже не повернул к ней головы. Я предпочла тему с птицами не развивать, старухе глумление над покойным сыном не понравится, мне с ней еще сколько времени жить, может, и она придавила Антипа, кто знает, и если справилась с этаким кабаном, то мою шейку переломить ей как плюнуть. – Давай деньги…

Я стояла с требовательно протянутой рукой, Родион, не переставая кашлять и пряча нос в потасканный серый шарф, суетливо полез за пазуху, и трясся он в лихорадке нешуточно. Я покосилась на старуху – старая кочерга одобрительно лыбилась, растягивая губы в нить, и щурила темные ведьмины глаза.

Сутулый, с раболепно вывернутыми вперед плечами, Родион вытянул шею, замер, сжимая пачку ассигнаций. Я понятия не имела, что там за сумма – по краешку не разобрать, но прятала алчный блеск в глазах за пышными ресницами.

– Я, матушка, Антипу Силычу в руки отдам, не обессудьте, – повинился Родион, почти задыхаясь. – Характер у него, матушка Марьяна Трофимовна, бабе деньги дать – что потерять, – плаксиво добавил он, но пачку не прятал и не вынимал, и мне захотелось позаимствовать у свекрови клюку, чтобы помочь ему определиться.

Старуха не удосужилась переодеться и при чужом мужике расхаживала в нечистом исподнем, и это ни капли ее не заботило. Торжественно, как маг посохом, она громыхнула клюкой о пол и двинулась к Родиону с величием королевы, каждый шаг сопровождая уверенным гроханьем. Точку она поставила чуть не на ногу страдальцу, протянула костлявую пятерню и выдрала у Родиона ассигнации.

– Ото шальной, – проскрипела она, поднимая клюку и упирая рукоятку в мальчишеский неумело выбритый подбородок. – В руки… – передразнила она и начала отступление, угрожая Родиону клюкой. Возможно, надеялась на мое содействие.

Родиона лихорадило, а может, воспитание или черт знает что еще руки ему связало, или он был уверен, что Антип обретается неподалеку, вмешается и нам с бабкой за самоуправство влетит. Сопротивления он не оказал, а старуха, ретировавшись достаточно, чтобы избежать внезапной атаки и попытки отобрать трофей, окопалась возле стола, надсадно, словно сама температурила, пыхтя и злобно зыркая то на Родиона, но на меня. Я скривилась – мне предстояло отбить у нее добычу, но после.

– Умер Антип Силыч, – наконец изрекла я. – Теперь я тут хозяйка.

Старуха захихикала. Ничего, старая плесень, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– Акулина спустится, в сарай тебя отведет. Запряжешь лошадь и на тракт съездишь, – продолжала я. Все равно не миновать приезда властей, так лучше все делать, как должно, как принято. – Пусть доктора пришлют… и кого еще потребно будет.

– От чего же… – выдохнул Родион, глядя перед собой как в стену, и я хоть и держала дистанцию метра два, видела, как пылают от жара, а может быть, от стыда и досады на самого себя его щеки. – Вчера жив-здоров был Антип Силыч, батюшка…

Непростительная оплошность. Деньги он в жизни бы не отдал, знай он, что кредитор почил в бозе. Я готова поставить… впрочем, нет, осекла себя я, никаких опрометчивых ставок даже в мыслях, люди, от них что угодно можно ждать, ведь занимал этот молокосос у Антипа, на что занимал? У Антипа когда-то деньги водились?..

– Пьянство, батюшка, лихо! – каркнула старуха, как крылом прикрывая своей позорной рубахой ассигнации. – Вот ты и не пей. Акулька! А, неделовка, прохладница, очи-то продрала! Чаю купцу Огулову подай, гляди, весь с морозу колотится, да после в сарай веди, лошадь там запрягите. Чего, чего на меня уставилась, шалопутня? Матушка так велела, матушка теперь голова! Да смотри, сама поезжай с ним, а то ни дохтыря, ни лошади боле и не увидим…

Кто из них прикончил Антипа? Я смотрела то на старуху, то на Акулину, и на одна, ни другая не думали себя выдавать ни жестом, ни словом, ни делом. Век хруста булок и балов, а женщины – кремень, и битые, и не битые.

Родион оскорбление проглотил, только сжался еще сильнее. Ему было паршиво, и я где-то усовестилась – того гляди, мальчишка сам помрет, а я его эксплуатирую. Но: меня хоть одна тварь пожалела? Меня хоть кто-нибудь пощадил?

Акулина ушла хлопотать в дальнюю комнату, возможно, на кухню, я села за стол напротив старухи, Родион подвинул стул и тоже сел, не раздеваясь, и кутался он в драное пальто и шарф, поеденный молью. На что бы он деньги у Антипа ни брал – не на шмотье и, скорее всего, не на девок. Может, он игрок? Вряд ли, купцы на брак без согласия невесты озлобились, значит, и карты не поощряют, тем более никто бы не дал деньги взаймы на них играть.

Звенела посуда, Серафима обессиленно рыдала наверху, стучали ходики, кто их завел и когда? Никто ничего не говорил, только старуха неразборчиво и монотонно бормотала себе под нос.

Чай Родиону нацедили бледный, травяной, и пил он, морщась и обжигаясь, и шмыгая носом, и кашляя, но пил жадно, надеясь согреться хоть как-нибудь. Я шепотом послала Акулину наверх, надеть теплое, она обернулась споро, и я ее вместе с трясущимся Родионом безжалостно выставила на мороз. Старуха бухтела, молилась за упокой, а может, нашептывала, чтобы мне разум затмило и деньги делить не пришлось.

На своих двоих старая клюшка никуда отсюда не денется, и для уверенности я дождалась, пока телега проскрипит мимо дома, и лишь потом пошла выяснять, что есть на кухне съестного. Мне надо кормить детей, деньги пускай и есть и старая ведьма на еду всяко отмусолит без скандала, но без телеги и лошади и я как привязанная.

– Куда, Марьяшка? – крикнула старуха сипло, и я остановилась уже возле неприметной, давно облупившейся двери. – Марьяшка! Да глянь, ротозея! Сюда иди!

Мне было не с руки вступать в пререкания с надоедливой, злобной, а сейчас еще и в растрепанных чувствах, напуганной бабкой. Пережить что мужа, что сына в это время привычно, но о привычке легко говорить, когда тебя не касается.

– Марьяшка-а! – простонала старуха и встала, шарахнув, по обыкновению, клюкой, на этот раз по ножке стола. – Да чтоб тебя, мозгля! С ума стронула? Да было об чем горевать! На вон, запрячь, запрячь куда, а будет пентюх Родька что говорить – знать не знаю, видеть не видела! Поняла?

Она надвигалась на меня, тряся ассигнациями, и ткнула ими прямо в лицо. Я, обругав себя за вязкую нерасторопность и тугоумие, послушно кивнула и запихала всю пачку за пазуху.

– Тьфу! Дура была, дурой помрешь! – негодующе брызнула на меня слюной старуха. – Промеж ног еще сунь, дуралея! Поди в доме спрячь! Да что смотришь-то, тьфу!

И мне прилетела сильная, но не обидная и очень необходимая пощечина.

Спасибо, змея старая, что привела меня в чувство, спасибо на полном серьезе. Как ни скребутся кошки в груди, пора принять, что все, что я вижу, слышу и чувствую – не сон и не медикаментозная кома. Все, что я вижу, слышу и чувствую, не может существовать, но ведь тогда придется признать, что и я тоже… не существую.

Что там сказал знаменитый мыслитель? На основании каких поворотов своей биографии он сделал подобный вывод?

– Поди, поди спрячь, – негромко настаивала старуха, пока я стыдливо относила французского философа к категории «попаданцы». – Марьяшка! Морду-то не криви, а то я не знаю, что ты наныкала, подлая, по углам! Вот я сыщу, так я же тебя, мозглю, измордую!

Я отвела клюку, опасно приблизившуюся к моему лицу, в сторону, и мое безразличие старуху остановило, она, ворча что-то себе под нос, отползла, а я вернулась к делам насущным.

В кухне, тесной, холодной, с крошечным окошком под потолком, больше смахивающей на кладовую, я выяснила, что скрести по сусекам можно и даже нужно. Мука, свежая и чистая, ни червей, ни мышиных следов, ее хватит на десяток блинов, и так сложилось, что у нас в семье минус один рот, причем самый прожорливый. Много тягучего, свежего золотистого меда, есть орехи, есть грибы, не то чтобы всем этим насытишься, но с учетом того, что Родион вернул нам долг и уже завтра я смогу купить на базаре провизию – сегодня вечером будет пир.

Опять донеслись утихшие было рыдания Серафимы. Ладно, тризна, поправилась я и принялась кашеварить.

Сказалось мое детство! Не то чтобы я умела топить печь, но вот это вот непонятное печью как таковой не являлось, скорее плита, только дровяная. Из ведра я зачерпнула воды, пока она закипала, перебрала грибы – хорошо бы замочить их немного, но некогда. И будем надеяться, что сведущ был тот, кто их собрал.

Яйца в дефиците – всего два, второе, когда я его разбила, завоняло, и я похвалила себя, что предусмотрительно не стала шлепать его сразу к первому. Молоко скисло, соль я не нашла, зато обнаружила утлый шматочек сала. Голодный в еде непереборчив, решила я и замесила как смогла тесто, разогрела тяжеленную чугунную сковороду – Антип, наверное, в кухню не совался! – и определила недобулочки в подобие духовки.

Через час я вышла с результатами своего труда в гостиную. Никого не было, я заглянула в столовую, убедилась, что Антип никуда не делся и лежит в той же позе, плотно закрыла за собой дверь и поднялась на второй этаж. В комнаты я не заходила, позвала всех завтракать и спустилась.

Если старуха не врала, хотя какой ей смысл, если правду сказала Акулина, и снова какой ей смысл мне лгать, то выходит, Марьяна знала старый трактир и сделала какие-то схроны. Но, как я ни всматривалась, не видела ни единого места, куда могла бы прямо сейчас пристроить ассигнации. Но то у настоящей Марьяны и был расчет – прятать, где никто не сообразит искать. Знать хотя бы, что спрятано…

Деньги я успела пересчитать – бледные крупные листы с портретом матроны в короне, двадцать листов разного достоинства на сумму четыреста тридцать таллиров. Название платежного средства заинтересовало, и ответ я нашла на самой крупной купюре: персона, на ней изображенная, была правящей государыней Евдокией Второй и происходила из династии Тальен, как следовало из витиеватой надписи.

На троне в моей родной стране в разное время сидели София-Августа-Фридерика, Луиза-Шарлотта-Вильгельмина, Виктория-Алиса и Марта, и то, что кто-то из них скончался в статусе супруги самодержца – обстоятельства. Иностранка императрица или вся правящая династия пришлая, мне неважно. Меня ни генеалогия, ни престолонаследование, ни внешняя политика волновать не должны.

Я рассовала деньги за ворот платья, пока не спустились оставшиеся в наличии домочадцы и не налетели как воронье.

– Акулька, поди, с Родькой-лядащим сбегла! – резюмировала явившаяся старуха, принюхиваясь к блюдам на столе. Она оделась, вонять от ее платья меньше не стало, но кому бы это отбило аппетит. – Марьяшка, грибами-то не потравишь?

– А батюшка… – начала было Дарьюшка, и успокоившаяся было Серафима снова зарыдала, старуха зашипела, как кобра, Серафима вскочила и убежала, не дожидаясь оплеух. Я вздохнула и отложила ей сомнительного вида плоские булочки.

Обед прошел без светских бесед. Старуха чавкала, поносила меня как повара, но метала на лету, так что я в конце концов отобрала у нее горшок с супом. Старуха оскалилась, но промолчала. Дарья ела как все дети – неохотно, ковыряя в тарелке, я не настаивала, проголодается – все съест. Сама я от своего шедевра в восторге не была, но кочевряжиться в моем положении не стоит.

Все это время я сидела спиной к столовой и подспудно ждала, что дверь распахнется и сильный удар сбросит меня со стула, но нет. Антип и дальше коченел и с каждым «тик-так» становился все деревянней и деревянней. Старуха трясла челюстью, шарила колючим взглядом по моей груди и приходила к выводу, что деньги просить уже бессмысленно, разве что как следует меня отмутузить, тогда, может быть, я схроны и сдам.

Что кто-то подъехал, мы услышали, когда даже Дарьюшка доела остывший суп, а старая клюшка торопливо уписывала оставленные для Серафимы булочки.

– Как корягу грызу, Марьяшка, тля безрукая, – с набитым ртом прошамкала она, я в долгу не осталась:

– Ты, матушка, как бобер, справишься.

– Поговори у меня!

Мне было лень с ней препираться, к тому же начали стучать, и был этот стук не похож ни на купеческое буйство, ни на мышиное скрежетание Родиона. Коротко, негромко и с полным осознанием того, что им и труп откроет, а не откроет, пусть пеняет на себя, стучать могли только представители власти.