Глава 4

Сердце пропускает удар. Время для чего? После всего произошедшего одна мысль о том, чтобы куда-то с ним идти, вызывает панику. Особенно учитывая его недавние слова о том, что мне осталось жить меньше часа.

В голове крутится безумная карусель — я ведь только что умерла в своем мире!

А теперь что? Я в чужом теле, в какой-то темнице и этот пугающий мужчина, который называет себя мужем, собирается меня куда-то вести. После его слов о скорой смерти это "куда-то" вызывает дрожь.

Инстинкт самосохранения кричит — беги! Но куда? В этой каменной коробке без окон только одна дверь, да и та, похоже, заперта. А этот мужчина… судя по всему не заинтересован в моем побеге.

— Я сказал — иди, — в его голосе появляются рычащие нотки, от которых по спине бегут мурашки.

Делаю неуверенный шаг вперед, потом еще один. Ноги дрожат и подкашиваются — то ли от пережитого стресса, то ли от страха. Длинное платье путается в ногах, заставляя двигаться еще более неуклюже. Никогда не носила таких нарядов — как в них вообще можно ходить?

Мужчина нетерпеливо хватает меня за локоть. Его пальцы впиваются в кожу как стальные тиски — точно синяки останутся. Хотя… если он говорит правду про "меньше часа", какая разница?

— Прекрати шататься как пьяная, — говорит он сквозь зубы, буквально выволакивая меня из камеры. — Хоть умри достойно.

От этих слов внутри все обрывается. Значит, он действительно ведет меня на смерть. В голове вспыхивает отчаянная мысль — может, если признаться, что я не та женщина, что я вообще из другого мира?

Но эта идея тут же гаснет. Кто поверит в подобный бред? Да меня за такие россказни просто за сумасшедшую примут. Хотя… возможно, это не худший вариант? Сумасшедших же не казнят?

Пока я лихорадочно перебираю варианты спасения, он тащит меня по длинному коридору. Такому же мрачному, как и камера — с голыми каменными стенами, освещенному только редкими светящимися шарами под потолком. От их холодного света его лицо кажется еще более жутким — все эти резкие тени только подчеркивают хищный профиль и волевой подбородок.

Интересно, кем была эта Ригида? Что она такого натворила, что заслужила смертный приговор от собственного мужа? И главное — что теперь делать мне, случайно оказавшейся в ее теле?

Коридор, кажется, бесконечен. Шаги гулко отдаются от каменных стен, а редкие магические светильники отбрасывают жуткие тени. В некоторых местах на стенах виднеются темные подтеки — то ли от сырости, то ли… лучше не думать, от чего еще.

Я спотыкаюсь о подол этого неудобного платья, и мужчина дергает меня за локоть еще сильнее.

— Прекрати, — цедит он сквозь зубы, — жалости от меня ты больше не добьешься.

В его голосе столько презрения, что внутри все сжимается. Как женщина может жить с таким мужем? Хотя… судя по всему, долго она не прожила.

Впереди появляется развилка. Мой конвоир, не раздумывая, сворачивает направо. Здесь коридор шире, а стены украшены какими-то гобеленами. На них изображены батальные сцены — воины с мечами, огромные существа, похожие на драконов, и странные символы, светящиеся в полумраке.

Я едва не спотыкаюсь снова, засмотревшись на эти картины. Драконы? Магические светильники? В какое фэнтези я попала?

— Есть что сказать перед смертью? — спрашивает он хмуро. — Думаю, за два года нашего брака я могу позволить тебе такую поблажку перед публикой.

Два года? Значит, они были женаты два года. И теперь он ведет ее — меня — на казнь. За что? Что можно сделать такого, чтобы муж хладнокровно отправил тебя на смерть?

* * *

— Н-нет, — мой голос дрожит.

Впереди показывается массивная дверь. Она выглядит внушительно — вся покрытая металлическими пластинами и странными символами, похожими на те, что были на гобеленах. При нашем приближении символы начинают тускло светиться.

— Последний шанс, Ригида, — внезапно произносит мужчина, останавливаясь. — Расскажи все.

Я замираю. Что рассказать? Я понятия не имею, что натворила настоящая Ригида! Паника накатывает новой волной, в горле пересыхает.

— Я… — голос срывается, и я судорожно сглатываю. — Я не…

— Все еще строишь из себя невинную овечку? — он резко разворачивает меня к себе, впиваясь взглядом. — После всего, что ты сделала?

Его глаза — черные, бездонные — буравят меня насквозь. В них плещется что-то пугающее, нечеловеческое.

Не выдержав его взгляда, опускаю глаза. И замечаю на его груди какой-то знак, вышитый серебряной нитью — сложное переплетение линий, похожее на печать.

— Молчишь? — его пальцы снова до боли сжимают мой подбородок, заставляя поднять голову. — Что ж, значит, так тому и быть.

Он отпускает меня и поворачивается к двери. Проводит рукой над одним из светящихся символов, что-то неразборчиво произносит — и дверь медленно открывается с тяжелым скрипом.

За ней — яркий свет и гул голосов. Множества голосов.

Сердце пропускает удар. Кажется, меня ждет публичная казнь.

«Муж» подталкивает меня к выходу, и я на мгновение щурюсь от яркого света. Когда глаза привыкают, у меня перехватывает дыхание.

Огромная площадь, вымощенная серым камнем, заполнена людьми. Сотни, может быть, тысячи глаз смотрят на меня с ненавистью. В воздухе стоит гул голосов, похожий на жужжание разъяренного улья.

В центре площади возвышается… О боги, у меня подкашиваются ноги. Высокий деревянный столб, окруженный горой хвороста. Несколько человек все еще подкладывают поленья, делая эту жуткую конструкцию еще массивнее.

Между толпой и местом казни стоят воины в темных доспехах, образуя живой коридор. Их лица скрыты под шлемами, но даже так чувствуется их напряжение — руки крепко сжимают древки алебард, готовые в любой момент сдержать рвущуюся вперед толпу.

— Ведьма! — кричит кто-то, и толпа подхватывает. — Убийца! На костер ее!

Гул перерастает в рев. Люди потрясают кулаками, их лица искажены гневом. Какая-то женщина бросает в меня камень, но он не долетает — один из воинов ловко отбивает его древком алебарды.

— Шевелись, — бросает мужчина, до боли сжимая мой локоть. — Пора заканчивать этот фарс.

Меня ведут по этому коридору ненависти, и каждый шаг дается с трудом. От страха у меня немеют ноги, а в голове бьется только одна мысль: что такого сделала настоящая Ригида, что ее так ненавидят?

— П-подожди, — я пытаюсь отступить, вырвать руку, но «муж» тянет меня на себя с такой силой, что я едва не падаю.

— У тебя был шанс, Ригида, — его голос звучит глухо где-то над моей макушкой. От его тона по спине бегут мурашки. — Сдала бы всех, получила бы помилование.

Сердце пропускает удар. Шанс? Помилование? Что значит «сдала бы всех»? Неважно — сейчас любая соломинка может спасти мне жизнь.

— Я готова рассказать! — поднимаю голову и встречаюсь взглядом с его черными, как бездна, глазами. В них плещется что-то темное, опасное.

Внутри все дрожит от страха и отчаяния. Плевать, что я понятия не имею, в чем обвиняют Ригиду, — придумаю что-нибудь на ходу. Что угодно лучше, чем быть сожженной на костре под крики разъяренной толпы.

Но он лишь усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что внутри у меня все холодеет.

— Поздно.

В этом коротком слове — приговор. Окончательный и бесповоротный.