Глава 2

Тьма в углу комнаты перестала быть пассивным отсутствием света. Она загустела, уплотнилась, словно чернила, пролитые в воду, обретая зловещий, маслянистый объем. Она начала дышать. Лия чувствовала это всем своим существом — медленные, глубокие, нечеловеческие вдохи, которые заставляли воздух в ее маленькой квартире становиться тяжелым и разреженным одновременно. Привычные тени от книжного шкафа и кресла съежились, отступая перед этой аномальной, живой темнотой, которая расползалась по стене, поглощая свет лампы, звук тикающих часов, саму концепцию уюта и безопасности.

Лия стояла, вжавшись спиной в холодную стену коридора. Каждая мышца ее тела превратилась в камень, парализованная первобытным, иррациональным ужасом, который был древнее любых законов и кодексов. Ее разум, натренированный на поиск логических объяснений, лихорадочно перебирал варианты: аневризма, опухоль мозга, отравление неизвестным газом, острый шизофренический эпизод. Любое из этих объяснений было бы спасением, билетом обратно в нормальность. Но инстинкт, древний и безошибочный, как инстинкт лани, почуявшей хищника, кричал, что это не иллюзия. Это вторжение.

Из сгустившейся тьмы проступили очертания. Они не просто появились, они вылепились из мрака, как будто невидимый скульптор работал с податливой, черной глиной. Первыми возникли рога — массивные, витые, похожие на корни тысячелетнего дуба, вырванного из проклятой земли. Они были такими огромными, что, казалось, царапают потолок. Затем проступила исполинская, широкая спина, покрытая кожей, похожей на потрескавшийся гранит, и два сложенных, как у гигантской летучей мыши, кожистых крыла, чьи края терялись в тени. Существо медленно, с тяжестью тектонической плиты, шагнуло в комнату, и старый паркет под его ногами протестующе скрипнул.

Оно выпрямилось во весь свой чудовищный рост, и его голова почти коснулась потолка. Лицо было высечено из того же камня, что и тело — грубое, асимметричное, с глубокими складками, похожими на трещины в скале. Но глаза… Глаза были живыми. Два желтых, фосфоресцирующих провала, источающих не свет, а видимое, ощутимое отсутствие тепла. В них не было эмоций — ни ярости, ни злобы. Лишь холодное, деловитое любопытство и вековое равнодушие к короткой, трепещущей жизни существ вроде нее.

— Екатерина? — голос монстра был не звуком, а вибрацией, которая прошла сквозь пол, стены, сквозь тело Лии, заставив ее внутренности сжаться в тугой, ледяной комок. Это был рокот камнепада, скрежет сдвигающихся континентов.

Имя. Это было имя ее сестры. Не Лия. Екатерина. В одно мгновение хаос обрел страшную, уродливую логику. Это не было случайным нападением. Это не был монстр из бездны, вырвавшийся на охоту. Это был курьер. Он пришел по адресу. Но ошибся квартирой. Ошибся человеком.

Тот «принц», о котором щебетала Катя по телефону, тот «настоящий мужчина», ради которого ей срочно понадобились деньги на новое платье... он был из этого мира. И он послал за своей возлюбленной самого жуткого доставщика, какого только можно было вообразить. Весь пазл сложился, и картина, что открылась Лие, была настолько чудовищной, что перехватило дыхание.

— Нет… — выдохнула она, но звук утонул в ее собственном горле. Она хотела крикнуть, объяснить, указать на ошибку, как юрист указывает на опечатку в протоколе. «Простите, вы ошиблись, нужная вам Екатерина Смирнова живет этажом выше, в квартире с розовой дверью, она вам всё подтвердит, она очень ждала своего принца…» Но язык прилип к нёбу.

Существо не слушало. Оно было исполнителем, а не переговорщиком. Оно подняло свою огромную, трехпалую лапу, покрытую серой, чешуйчатой кожей. Когти были длинными, желтыми, как старая слоновая кость, и изогнутыми, как серпы. На среднем пальце тускло мерцал перстень из черного металла с мутным, багровым камнем, который, казалось, слабо пульсировал, указывая прямо на Лию.

— Артефакт не лжет, — пророкотал демон, и в его голосе прозвучали нотки недовольства, как у работника, столкнувшегося с непредвиденной заминкой. — Запах тот же. Кровь та же. Сущность схожа. Приказ был ясен. Доставить Екатерину. Без повреждений. Быстро.

Он явно не собирался вдаваться в тонкости семейных отношений и детали внешнего сходства близнецов. Заказ есть заказ. Товар на месте.

Он протянул к ней свою лапу. Расстояние между ними сокращалось с мучительной, неотвратимой медлительностью.

И в этот момент, когда смерть или нечто худшее уже дышало ей в лицо, животный инстинкт выживания прорвал ледяные оковы паралича. Это был не разум, не воля. Это было тело, которое не хотело умирать. Лия оттолкнулась от стены и, как подкошенная, рванулась в единственное доступное ей укрытие — в свою комнату, к письменному столу. Ее рука, действуя по собственной воле, на лету схватила самое тяжелое и значимое, что было на столе — массивный, толстый том Уголовного Кодекса, ее библию, ее щит, ее единственную правду в этом рушащемся мире.

— Не подходи! — выкрикнула она, разворачиваясь и выставляя книгу перед собой, словно крест против вампира. Голос сорвался, превратившись в хриплый визг, но в нем уже звенела не только паника, но и ярость. Ярость жертвы, которую перепутали с другой. Ярость человека, чей мир рушили из-за каприза ее эгоистичной сестры.

Демон остановился. На его каменном лице отразилось нечто похожее на мимолетное удивление. Затем его тонкие, бескровные губы скривились в ухмылке. Это была гримаса абсолютного, вселенского презрения, с которым смотрят на отчаянные, но бессмысленные попытки насекомого избежать своей участи.

— Смелая, — пророкотал он, и эта интонация была страшнее любой угрозы. — Принцу Арманду это может понравиться. Или нет. Мне все равно.

Он не пошел — он прыгнул. Его огромное тело преодолело расстояние между ними в одно смазанное, нечеловечески быстрое движение. Лия успела лишь отшатнуться в сторону. Когти монстра с оглушительным, раздирающим скрежетом вспороли обои и штукатурку на стене, оставив три глубокие борозды там, где секунду назад была ее голова. Осколки штукатурки брызнули ей в лицо.

Она со всей силы, вложив в бросок все свое отчаяние, швырнула в него Уголовный Кодекс. Книга, символ порядка и закона, полетела в воплощение хаоса и беззакония. Тяжелый том ударил демона в широкую грудь с глухим, влажным звуком, словно брошенный в грязь камень, и, не причинив ему никакого вреда, отскочил, упав на пол. Он раскрылся на статье 126. «Похищение человека». Ирония была жестокой и неуместной.

Демон опустил свой желтый взгляд на книгу, потом снова на нее. В его глазах промелькнула скука. Он устал играть.

— Игрушки кончились.

Его следующая атака была не быстрой. Она была неотвратимой. Он просто шагнул вперед и протянул руку. Лия попыталась увернуться, но ее ноги запутались в ковре. Она споткнулась и начала падать. Последнее, что она успела сделать — это закричать. Это был не просто крик страха. Это был крик прощания со всем, что она знала и любила, крик протеста против абсурдной несправедливости ее судьбы.

Его когтистая лапа сомкнулась на ее плече.

И мир раскололся.

Прикосновение было не просто холодным. Это был абсолютный, всепроникающий холод пустоты, холод межзвездного пространства, который не обжигал, а высасывал жизнь, вымораживал саму душу. Боль была мгновенной, острой и невыносимой, словно ее плечевой сустав поместили в тиски и провернули, раздробив кость на мириады раскаленных осколков. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что начало происходить с ее восприятием.

Реальность потеряла стабильность. Она пошла трещинами, как лобовое стекло автомобиля после удара. Стены ее комнаты, ее маленькой, уютной крепости, начали изгибаться и течь, как воск. Сквозь трещины в пространстве полился свет невозможных, чуждых человеческому глазу цветов. Фиолетовый, который причинял физическую боль, вызывая тошноту. Зеленый, который пах гнилью и разложением. Ультра-черный, который, казалось, имел объем и вес, втягивая в себя все вокруг.

Ее тело растягивало и сжимало одновременно. Она чувствовала, как ее физическая оболочка теряет целостность, превращаясь в ленту, в нить, втянутую в игольное ушко между мирами. Звуки исказились до неузнаваемости. Ее собственный отчаянный крик превратился в протяжный, низкий гул, похожий на пение китов. Скрежет когтей демона по стене стал оглушительным, вибрирующим звоном гигантского колокола. Сигнализация машины, завывающая где-то на улице внизу, зазвучала как похоронная песнь, сыгранная задом наперед, ее мелодия выворачивала душу наизнанку.

Она видела свою комнату, свою жизнь, с сотен разных ракурсов одновременно, как разбитое на мириады осколков зеркало. Вот ее стол, заваленный учебниками. Вот потрепанный сценарий «Ромео и Джульетты» на кресле. Вот чашка с недопитым утренним кофе — крошечный, щемящий сердце символ ее прошлой, нормальной, понятной жизни. И вот она сама, ее тело, безвольно висящее в когтистой лапе демона, как сломанная марионетка.

А за окном… за окном больше не было ночной Москвы с ее россыпью огней. Там, в зияющем провале, бушевал багровый, кипящий вихрь. В нем, как мусор в урагане, неслись обломки черных скал, огненные всполохи и безмолвные, искаженные криком лица, которые появлялись на долю секунды и снова исчезали в хаосе.

Привычный, чуть пыльный запах московской квартиры сменился густым, осязаемым смрадом, который забивал легкие. Пахло озоном, как после близкого удара молнии, едкой горелой серой, раскаленным добела металлом и чем-то еще, незнакомым и тошнотворно-сладким, как запах гниющих в болоте гигантских орхидей.

Она летела. Летела сквозь бездну, сквозь кошмар, который не мог бы изобразить ни Босх, ни Гойя. Она видела гигантские, размером с горные хребты, скелеты неведомых существ, медленно дрейфующие в багровой пустоте. Видела реки из кипящей, черной смолы, в которых плавали призрачные огоньки. Видела города с безумной, неевклидовой архитектурой, с башнями, уходящими в никуда под невозможными углами, которые ранили глаз и сводили с ума.

Боль в плече стала центром ее вселенной, единственным якорем в этом океане сенсорного безумия. Она отчаянно цеплялась за нее. Пока она чувствовала боль, она знала, что еще существует, что ее сознание не растворилось окончательно в этом кипящем хаосе.

Сколько это длилось? Секунду? Час? Вечность? Время тоже стало одной из переменных, потеряв свою линейность.

А потом так же внезапно, как и началось, все прекратилось.

Резкий, болезненный рывок. Ощущение твердой, холодной поверхности под спиной, которая, казалось, выбила из нее остатки воздуха. Оглушающая, давящая на уши тишина после какофонии перехода. Воздух стал плотным, тяжелым, но стабильным, неподвижным. Лия с неимоверным усилием разлепила веки, которые казались залитыми свинцом.

Она лежала на холодном каменном полу, выложенном гладкими, черными плитами. Она находилась в огромном, сумрачном зале. Высоко-высоко вверху, теряясь во мраке, виднелся сводчатый потолок. Единственным источником света были несколько высоких факелов в настенных креплениях из черненого металла. Их неровный, трепещущий, чадящий свет выхватывал из темноты исполинские колонны, похожие на переплетенные тела гигантских каменных змей. Воздух здесь был другим — холодным, древним, пахнущим пылью веков и остывшим камнем.

Демон, Гнилозуб, стоял над ней. Он с явным отвращением отряхивал свою когтистую лапу, словно прикоснулся к чему-то грязному и неприятному.— Доставлена, — пророкотал он, и его голос гулко разнесся под сводами зала. Он обращался не к ней, а к кому-то, кто стоял в глубокой тени у подножия одной из колонн. — Как и приказано.

Из тени, с грацией, которая была так же неуместна в этом месте, как цветок на поле боя, выступила фигура. Это была высокая женщина, чья осанка выдавала либо аристократическое происхождение, либо годы муштры. На ней было простое, но идеально скроенное серое платье до пола, какое носят старшие камеристки или компаньонки в старых романах. Ее кожа была бледной, почти прозрачной, как дорогой фарфор, а волосы цвета лунного серебра были собраны в строгий, тугой узел на затылке. Но самым поразительным и страшным были ее глаза. Они были полностью серебряными, без зрачков, без радужки, как два отполированных осколка зеркала. В них не было абсолютно никаких эмоций.

Женщина окинула Лию, распростертую на полу, холодным, безразличным, оценивающим взглядом, как энтомолог изучает пойманное насекомое.— Она без сознания?— Почти, — с ленцой ответил Гнилозуб. — Переход был… сложным. Она сопротивлялась. Создала ненужные трудности.— Это неважно, — голос женщины был мелодичным, но таким же лишенным интонаций, как и ее взгляд. — Его Высочество желает видеть ее отдохнувшей и приведенной в надлежащий вид. За последствия твоего неумелого обращения с «товаром» ответишь позже. А сейчас — отнеси ее в приготовленные покои.

Гнилозуб недовольно хмыкнул, но подчинился. Он снова протянул к Лие свою когтистую лапу. Последнее, что она почувствовала перед тем, как сознание окончательно покинуло ее, уступая место спасительной, бездонной тьме, — это снова этот всепроникающий холод, вымораживающий остатки ее воли, и унизительное осознание того, что ее, как вещь, как посылку, передают из рук в руки.

Она проиграла. Ее похитили. И ее новый дом теперь был в Аду.