Глава 3

Сознание возвращалось не плавно, не как рассвет, а рывками, болезненными вспышками, словно кто-то пытался завести старый, заглохший механизм. Первым пришло ощущение. Ощущение немыслимой, удушающей мягкости. Ее тело, тяжелое и непослушное, как чужое, утопало в чем-то, что не имело ничего общего с ее привычным миром. Это была не ее промятая кровать со стареньким синтепоновым одеялом, не жесткий диван в родительском доме, не холодный каменный пол, на котором она потеряла сознание. Это было нечто иное. Перины, пуховые и бесчисленные, принимали ее в свои объятия, как вязкое, теплое болото, из которого невозможно выбраться.

Ткань, касавшаяся кожи, была прохладной, гладкой и невесомой. Лия, даже с закрытыми глазами, поняла, что это шелк. Не тот грубоватый искусственный шелк, из которого шьют бюджетные блузки, а настоящий, живой, струящийся, как вода. Она пошевелила пальцами, и они утонули в пуховом покрывале, которое отозвалось на ее движение тихим, аристократическим шорохом.

Затем пришел запах. Он был густым, дурманящим, почти осязаемым, и он заполнил ее легкие, вызывая легкую тошноту. Это был сложный, многослойный аромат, в котором переплетались ноты незнакомых, приторно-сладких ночных цветов, похожих на туберозу или гардению, но с тяжелым, почти хищным, дурманящим подтоном. К этому цветочному запаху примешивался тонкий, чистый аромат дорогого пчелиного воска, пряный оттенок сандалового дерева и еще что-то — едва уловимый, холодный, металлический оттенок, как от старинной бронзы или… запекшейся, сладковатой крови. Этот последний оттенок вызывал подсознательную тревогу, внося диссонанс в общую атмосферу удушающей, декадентской роскоши.

В голове гудело. Боль в плече, том самом, за которое ее схватил демон, превратилась из острой, разрывающей в тупую, ноющую, пульсирующую в такт сердцу. Лия заставила себя разлепить веки. Ресницы казались склеенными, а свет, ударивший по глазам, был мягким, рассеянным, но все равно заставил ее зажмуриться.

Когда глаза привыкли, первое, что она увидела, был потолок.Не ее знакомый, белый, с едва заметной паутинкой трещин, которую она изучала по утрам, размышляя о предстоящем дне. Этот потолок терялся где-то в невообразимой высоте, и он не был белым. Он был расписан. Темная, почти черная фреска изображала звездное небо, но созвездия на нем были чужими, зловещими, неземными. Спиральные галактики закручивались в хищные вихри, а звезды мерцали не дружелюбным, а холодным, мертвенным, пронзительным светом, словно осколки льда.

Взгляд скользнул ниже. Она лежала на огромной, непостижимых размеров кровати под тяжелым балдахином из темно-алого бархата. Ткань была настолько густой и плотной, что, казалось, поглощала свет и звук. Четыре резных столба, поддерживающих балдахин, были не просто деревом. Они были вырезаны из черного, как сама ночь, материала, похожего на эбеновое дерево, но с прожилками застывшей лавы. Столбы были выполнены в виде переплетенных змеиных тел, чьи раскрытые пасти с острыми, как иглы, клыками смотрели в углы комнаты.

Комната… Это слово было слишком мелким, слишком жалким для описания этого пространства. Это были покои. Зала. Помещение было настолько большим, что в нем легко поместилась бы вся ее московская квартира вместе с лестничной клеткой. Стены были затянуты темными, тяжелыми гобеленами, на которых с пугающей детализацией была выткана жестокая сцена охоты: рогатые всадники на ящероподобных, чешуйчатых скакунах с горящими глазами гнали стаю существ, похожих на волков, но с пылающими гривами. Фигуры на гобеленах казались живыми, застывшими в движении, и Лии почудилось, что она слышит их безмолвные крики.

Лия села. Голова тут же закружилась, и комната качнулась перед глазами. Шелковое покрывало соскользнуло с нее, обнажив тончайшую ночную сорочку из черного, как смола, шелка с изысканной вышивкой по вороту. Сорочка была чужой. Ее собственная одежда — удобные джинсы, простой свитер, практичные ботинки — исчезла. Ее личность, ее привычный образ, ее защита — все было стерто, заменено на эту дорогую, но чуждую оболочку.

Паника, до этого дремавшая на дне сознания, начала подступать к горлу ледяной, колючей волной.«Сон. Это просто очень реалистичный сон, вызванный стрессом и переутомлением», — ее мозг, натренированный на логику, отчаянно цеплялся за это последнее рациональное объяснение, как утопающий за щепку.

Она огляделась в поисках хоть одной знакомой, реальной детали, которая могла бы разрушить этот кошмар. Но все было чужим, враждебным. Огромный камин из черного мрамора, в котором не было огня, а его портал был вырезан в виде разинутой пасти демона. Шкаф размером с ее кухню, с дверцами, инкрустированными перламутром, складывающимся в сложный, мучительный узор из терновых ветвей. Туалетный столик из того же черного дерева, что и кровать, с зеркалом в тяжелой, витой серебряной раме.

Зеркало.

Она сползла с кровати. Босые ноги коснулись не теплого ковра, а холодного, отполированного до зеркального блеска камня, испещренного темно-красными прожилками, похожими на вены, полные застывшей крови. Холод от пола пробрал ее до самых костей. Дрожа, она сделала несколько неуверенных шагов к туалетному столику.

Из глубины зеркала на нее смотрела испуганная девушка с растрепанными каштановыми волосами и широко распахнутыми карими глазами, в которых плескался ужас. Ее лицо. Но фон за ее спиной был чужим, враждебным, нереальным. И само зеркало… Оно было странным. Это было не простое стекло с амальгамой на обратной стороне. Поверхность была идеально гладкой, но черной, как полированный обсидиан. Отражение в нем казалось глубже, объемнее, словно она заглядывала не в зеркало, а в окно в другую, более темную комнату, где жила ее точная, испуганная до смерти копия.

И тут память вернулась. Не постепенно, а одним сокрушительным, ослепляющим ударом.Желтые, нечеловеческие глаза. Запах серы. Рокочущий, каменный голос. Боль в плече. Ледяное прикосновение, вымораживающее душу. Полет сквозь багровый хаос. Серебряные глаза женщины в сером.

Это был не сон.

Кровь отхлынула от ее лица, и она побледнела так, что стала похожа на призрак. Дыхание перехватило. Это похищение. Статья 126 Уголовного кодекса Российской Федерации. Лишение свободы, совершенное группой лиц по предварительному сговору с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия… Мозг отчаянно пытался нацепить на происходящее знакомый юридический ярлык, чтобы хоть как-то упорядочить этот невообразимый кошмар.

Кто? Зачем? Катя! Это точно как-то связано с Катей и ее новым, таинственным «принцем». Наверное, это какой-то жестокий, чудовищно дорогой и идиотский розыгрыш. Запугать ее. Показать ей, кто здесь хозяйка жизни. Сердце забилось чуть ровнее от этой мысли, потому что она, по крайней мере, была объяснима в рамках человеческой логики, пусть и извращенной.

Она бросилась к массивной двустворчатой двери из темного дерева. Ручка была холодной, выкованной в виде головы горгульи с оскаленной пастью. Лия дернула. Заперто. Она забарабанила в дверь кулаками, вкладывая в удары весь свой страх и ярость.

— Эй! Откройте! Что это за идиотские шутки?! Выпустите меня немедленно! Это незаконное лишение свободы! Я буду жаловаться! Я подам в суд!

Ее голос звучал жалко и неубедительно, он тонул в мертвой, ватной тишине огромных покоев. Никто не ответил. Она прижалась ухом к холодному дереву. Ни шагов, ни голосов. Ничего. Только гул крови в ушах.

Она отошла от двери, чувствуя, как слабая надежда на розыгрыш тает, уступая место липкому, первобытному страху. Она обошла комнату еще раз, теперь уже внимательнее, ища выход, слабое место. Окон не было. Вместо них — еще один огромный гобелен, изображавший багровый закат над городом с острыми, как иглы, шпилями, устремленными в кровавое небо. Она с силой отдернула тяжелую, пыльную ткань. За ней была лишь гладкая, холодная, бесшовная каменная стена.

Ловушка. Она в ловушке. В роскошной, дорогой, но абсолютно герметичной ловушке.

Внезапно, без малейшего шороха или предупреждения, в замке двери что-то щелкнуло. Звук был тихим, металлическим, но в оглушающей тишине он прозвучал как выстрел. Лия отскочила, вжавшись в стену у камина. Она лихорадочно огляделась в поисках оружия. Ее взгляд упал на тяжелый бронзовый подсвечник с несколькими оплывшими свечами, стоявший на каминной полке. Она схватила его. Он был тяжелым, увесистым. Не меч, но лучше, чем ничего.

Дверь медленно, с аристократической неспешностью и абсолютно беззвучно отворилась.

На пороге стояла та самая женщина с серебряными глазами. Она была так же невозмутима и грациозна, как и при их первой встрече. Ее лицо не выражало абсолютно ничего — ни враждебности, ни сочувствия. Оно было идеальной, отполированной маской. За ней, в коридоре, маячили еще две фигуры, одетые так же — в простые серые платья. Они внесли большой серебряный поднос, на котором стояла еда, и высокий кувшин.

Женщина с серебряными глазами шагнула в комнату, двигаясь с такой плавной легкостью, будто плыла над полом. Она остановилась в нескольких шагах от Лии, которая стояла в жалкой оборонительной позе с подсвечником наперевес. Женщина окинула ее спокойным взглядом, затем сделала низкий, безупречный реверанс.

— Доброго утра, госпожа Екатерина, — произнесла она. Голос ее был мелодичным, но лишенным всяких интонаций, как у синтезатора речи, идеально ровный и холодный. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули после переноса. Его Высочество беспокоился о вас и вашем самочувствии.

Лия сглотнула, крепче сжимая подсвечник. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Кто вы? Где я? И почему вы называете меня Екатериной? — выпалила она. — Мое имя Лия. Л-И-Я.

Серебряноглазая служанка даже не моргнула. На ее фарфоровом лице не дрогнул ни один мускул. Она выслушала ее с терпеливым безразличием, с каким слушают предсказуемый бред больного.

— Вы, должно быть, еще не до конца отошли от перемещения между мирами, госпожа, — ее голос оставался таким же ровным и безжизненным. — Иногда оно вызывает временную спутанность сознания и провалы в памяти. Это нормально. Вы — Екатерина Смирнова. Невеста Его Высочества, наследного принца Арманда. А это ваши личные покои в королевском дворце Атропос.

Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку гроба ее прежней жизни. Принц Арманд. Дворец. Невеста. Екатерина.

— Нет! — выкрикнула Лия, делая шаг вперед. Подсвечник в ее руке дрожал, выдавая ее страх. — Вы ошибаетесь! Это чудовищная ошибка! Екатерина — моя сестра! Моя старшая сестра-близнец! Мы похожи, да, очень, но я — Лия! У меня есть паспорт, студенческий билет! Я учусь на юриста в Москве! Я могу доказать!

Служанка едва заметно, на миллиметр, склонила голову, словно выслушивая капризы избалованного, неразумного ребенка.

— Ваши земные бумаги и артефакты не имеют здесь абсолютно никакой юридической силы, госпожа, — спокойно, но с непреклонной твердостью ответила она. — Его Высочество желал видеть здесь свою невесту, госпожу Екатерину. Наш лучший специалист по переходам, Гнилозуб, был отправлен за ней и доставил ее, следуя указаниям привязанного к вашей крови артефакта. Вы здесь. Следовательно, вы — Екатерина. Логика безупречна. Любые ваши возражения являются лишь следствием пост-транзитного шока.

Логика. Безупречна. Эти слова, произнесенные существом с зеркалами вместо глаз, прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Они похитили ее по ошибке. Они перепутали. И им было абсолютно, совершенно все равно. Им нужна была Екатерина. И теперь Лия должна была ею стать.

— Но я не она! — в голосе Лии зазвенело отчаяние. — Я другая! Я не похожа на нее характером! Я не знаю ваших обычаев, я не знаю этого… вашего принца Арманда! Он же сразу поймет, что я не та! Он увидит, что вы привели ему самозванку!

— Его Высочество весьма великодушен и склонен списывать любые странности в поведении своей невесты на предсвадебные волнения и стресс от перемещения, — бесстрастно парировала служанка, разрушая ее последнюю надежду. — А ваши манеры, если они пострадали от шока, мы подкорректируем. Это моя прямая обязанность. Я — Элара, ваша личная камеристка. Моя задача — подготовить вас к сегодняшнему вечернему приему, где вы будете официально представлены двору.

Элара сделала едва заметный знак, и две другие служанки, двигаясь так же беззвучно, поставили поднос с едой на стол. Аромат жареного мяса, похожего на дичь, свежеиспеченного хлеба и каких-то пряных, экзотических фруктов ударил в нос, но вызвал у Лии лишь новый приступ тошноты.

Элара подошла к огромному шкафу и распахнула его перламутровые дверцы. Внутри на десятках вешалок из черного дерева висели платья немыслимой красоты и сложности. Одно из них, из темно-синего, почти черного бархата, расшитое серебряными нитями, складывающимися в узор из незнакомых созвездий, она сняла и протянула Лие.

— Прошу вас подкрепиться и позволить нам переодеть вас, госпожа Екатерина. У нас сегодня очень много дел.

Лия смотрела то на это невероятное, чужое платье, то на бесстрастное, кукольное лицо Элары, то на тяжелый подсвечник в своей руке. Она могла бы ударить. Она могла бы закричать. Она могла бы попытаться прорваться. Но что это изменит? Она была одна, практически безоружная, в чужом, враждебном мире, где ее личность, ее имя, вся ее жизнь были стерты, как ненужная запись в тетради. Где сама реальность подчинялась иным, чудовищным законам.

Она медленно, с чувством полного, всепоглощающего поражения, опустила руку. Подсвечник с глухим, тяжелым стуком упал на каменный пол.

Элара приняла это как должное. На ее лице не отразилось ни тени триумфа.— Очень разумно, госпожа.

Она развернулась и вместе с другими служанками бесшумно, как призраки, вышла из комнаты. Дверь закрылась за ними, и замок снова щелкнул, отрезая Лию от всего мира. Этот звук был финальным аккордом в симфонии ее похищения.

Она осталась одна в своей золотой клетке. Одна со своим украденным именем, украденной личностью и чужой, страшной судьбой. Она подошла к обсидиановому зеркалу и всмотрелась в свое отражение. На нее смотрела пленница. На нее смотрела самозванка. На нее смотрела мертвец.

На нее смотрела Екатерина.