Картина четвертая, со всех точек зрения и ракурсов роскошная
В этот раз она спряталась в каморке для швабр. После показа Лоле всегда непременно надо было уединиться. Хотя бы на пять минут. Лучше – на десять. А еще лучше - на пятнадцать. Она не могла объяснить это желание логически, разумно. Но оно было - и даже не желание, а, скорее, потребность, на уровне рефлекса, из области того, что не можешь контролировать и чему не способен сопротивляться. У нее уже даже выработалось умение безошибочно находить подходящие укромные уголки.
И сегодня это оказалась каморка для швабр. Лола прижалась спиной к двери и закрыла глаза, хотя там и так было темно. В эти минуты после показа она обычно отпускала разум и в мыслях уносилась куда-то – каждый раз в разные места. В детство. В годы учебы в колледже. В когда-то просмотренные фильмы или когда-то прочитанные книги. В общем, куда-то отсюда и далеко.
Но не сегодня.
Как Гвидо сказал: «Ты не представляешь, что мы придумали»? О, она однозначно не представляла! До каких степеней будет ошарашена. С самого начала. Едва только она увидела синьора Дягилева за кулисами.
Хоть сначала она его просто не узнала. Да что там - сначала Лола просто испугалась! Когда из-за поворота коридора на нее выплыло… нечто. Огромное. В черной мохнатой шкуре на плечах. Там, под шкурой, была распахнутая до пояса и обнажающая могучую волосатую грудь светлая рубаха. Заправлена она была под ремень с большой круглой металлической пряжкой, а ремень этот держал потертые замшевые штаны. Потом взгляд Лолы метнулся наверх, к лицу этого чудовища в шкуре.
Длинные, тоже черные, собранные от лица в конский хвост на макушке волосы. Какие-то демонически изогнутые брови и густо подведенные черным глаза. Только эти глаза – знакомые, яркие, бутылочно-зеленые – позволили Лоле заподозрить в этом монстре Дягилева. И тут из-за его спины выскочил Гвидо.
- Ну как, Лола, ну как тебе это?! Теодор будет в образе Аттилы!
У Лолы пока получилось только закрыть распахнутый от изумления рот.
- Мое почтение, синьора начальница, - пророкотал Дягилев, изогнув в усмешке свои красивые губы. А потом, согнувшись в изящном поклоне, притянул к своим губам руку Лолы и поцеловал. Рядом восхищенно ахнул Ди Мауро. – Ваш покорный раб готов ковать вам сенсацию.
В тот момент Лоле остро захотелось вогнать шпильку в мягкий замшевый сапог. Но уже надо было бежать, решать, подгонять…
***
Спустя несколько часов, стоя в темной каморке и крутя рукой ручку швабры, Лола вынуждена была признать – Дягилев ей выковал такую сенсацию, какую у самой Лолы не всегда получалось сделать. Она видела реакцию публики, видела, как все потрясены - участие Фёдора Дягилева в показе «Лолику» держал до последнего момента в строжайшей тайне. И когда вслед за вереницей изящных моделей на подиум вышел он – публика ахнула. Лола казалось, что она даже услышала этот коллективный потрясенный вздох, когда Дягилев - огромный, в этой своей меховой шкуре на плечах, сверкающий густо подведенными глазами – появился на «языке». В этот момент даже Лола поверила, что явился сам легендарный Бич Божий.
А потом он запел. Не заорал в железное ведро, а именно запел. Запел так, что Лола забыла, как дышать. И не она одна. Ей не верилось, что это могучий поток звуков, который пронесся ураганом над головами публики, а потом заворожил и взял в плен весь зал, способен произвести один человек. И этот человек, как когда-то Аттила, покорил всех, забрал под свою власть. А потом, в самом финале, к нему подошли две модели с тонкими бокалами в руках. И бокалы эти на финальных нотах хрустальным дождем осыпалась из пальцев на подиум. Дягилев в одно движение подхватил обеих девушек на руки и замер.
Лола вздохнула. И констатировала тот факт, что сидеть тут дальше бессмысленно. Перезагрузки мозга не произошло. Все ее мысли по-прежнему там, на показе, с этим чертовым Дягилевым. И она достала телефон.
Так и есть. Вся лента пестрит одним и тем же фото: Дягилев с двумя моделями на руках, всегда невозмутимые девушки широко улыбаются, а у его ног блестит осколками хрусталь. Да уж, в этот раз Ди Мауро превзошел сам себя. И Лола отправилась искать свою команду. Наверное, они уже перебрались в соседний зал, где проводился послепоказный фуршет.
Но проходя по уже практически опустевшим служебным помещениям, Лола вдруг услышала звуки гитары. А потом смех. И пение.
Так. Неужели это снова Феденька шалит? Мало ему славы?!
В помещении, где еще несколько часов назад кипела работа – красили и причесывали моделей - среди зеркал, ламп, фенов, кистей и прочих атрибутов работы визажистов и стилистов, в компании дюжины девушек и одного Ди Мауро, как победитель на завоёванной территории, действительно расположился Фёдор Дягилев.
Черный парик он снял, меховую шкуру – тоже. И грим смыл. Но рубаха, пояс с огромной пряжкой и замшевые штаны на нем были те же, что и на показе. Вокруг, на столиках тут и там стояли бутылки с вином. А еще были бокалы – не только на столиках, но и в руках. Кажется, Лола даже почувствовала запах сигаретного дыма, но это все же вряд ли. Дягилев расположился на стуле в окружении десятка моделей. Элинор Муди сидела рядом, на столе, положив руку ему на плечо, Розина Пати с другой стороны практически закинула свою бесконечную ногу ему на бедро, а Сара Пти, если бы могла – села бы ему на колени. Но там была гитара. И он играл на ней. И пел. Точнее, мурлыкал. Что-то смутно знакомое. Очень смутно, словно давно забытое. И по-русски.
На свете жил сеньор нестарый,
Хотя уже не молодой,
Любил он с грешною гитарой,
Бродить под грешною луной.
Трам-пам-тара-дара-дам, – затянул нестройный международный женский хор.
А сколько лет сеньору было,
Пожалуй, сам сеньор не знал,
И сколько дам его любили,
Уже давно он не считал.
На последних словах Дягилев заметил Лолу. И дальше пел, глядя только на нее, стоящую в дверях.
При этом он всю жизнь боялся
Одну красотку, говорят,
С которой нежно распрощался
Лет двадцать пять тому назад.
Лола поймала себя на том, что отбивает ногой незамысловатый ритм припева и скоро начнет подпевать. А Дягилев продолжал мурлыкать.
Но встретил все ж в коварный вечер
Красотку тех былых времен,
И после бурной этой встречи
Стал даже заикаться он.
Последний припев она спела со всеми. Но к бурным аплодисментам не присоединилась. Как и к не менее бурным поцелуям. Только тут Лола заметила, что Дягилев, смыв собственный грим, уже успел порядочно измазаться в помаде. Ну лис же! Лис в курятнике! Или кот. Наглый кот, слизавший хозяйскую сметану!
Дягилев взял протянутый ему бокал - и отсалютовал им Лоле, не переставая сыто, довольно, по-кошачьи улыбаться. Лола вытащила из-за спины руку и вернула ему жест. В пальцах ее была зажата припрятанная в сумочку еще до начала показа банка «Гиннесса». Когда Лола ее туда клала, пиво было ледяным, а сейчас – едва прохладным, и ей пришлось ловить языком полезшую пену. А потом она пила пиво – конечно, не совсем холодное, но все равно чертовски вкусное, смотрела на то, как Дягилев воркует с моделями, и думала о том, что этот самоуверенный и самовлюбленный тип имеет полное право себя так вести. И что он все же непозволительно хорош, просто великолепен. Во всем.
***
- Тео, малыш, поверь, мне очень жаль. Хочешь, я поговорю с ней?
- Нет. Я хочу, чтобы ты объяснил мне, какого черта Ингер все-таки заплатила мне!
- Она заплатила мало? Так, погоди, я проверю, но там все было, как мы догова…
- Сол! - зарычал Фёдор. – Мы с ней договаривались, что не будет никаких денег!
- Но так не делают, Тео… - растерянно пробормотал импресарио. – Ты выполнил работу, тебе должны за нее заплатить…
- Сол! – теперь Дягилев уже взревел.
- Хорошо-хорошо, я поговорю с синьорой Ингер.
- Я сам с ней поговорю! - рявкнул Фёдор и отключился.
***
- Там пришел Теодор, - в проем приоткрывшейся двери просунулась голова Паолы.
Теодор. Прелестно. А куда же делся синьор Дягилев?
- Давай его сюда, - проворчала Лола, захлопывая альбом с эскизами.
Стоило Лоле увидеть мрачное, как туча, лицо Дягилева – и ее собственное лицо тоже исказила недовольная, почти страдальческая гримаса.
Черт. Она забыла. Как она могла забыть?! Это все Дягилев со своим Аттилой, разбитыми бокалами и пением под гитару. И той шумихой, что поднялась в медиа после показа в его честь. Ну и в честь «Лолику» тоже.
И Лола совершенно запамятовала про данное обещание. А это некрасиво. Непорядочно. Да просто подло!
- Простите, ради бога! – Лола совершенно искренним жестом прижала руки к груди. – Я просто замоталась. Я все сделаю, вот прямо сию секунду, хотите? Есть пожелания по поводу текста заявления?
- Уже ничего не надо, - Дягилев как-то устало плюхнулся на стул. – Дайте лучше кофе.
А кофе уже несли. Паола несла и сладко улыбалась. И отнюдь не начальнице. Лоле кофе вообще не принесли. Чувство вины как-то резко утихло.
- Почему это не надо? Я обещала. Я сделаю.
- А я сказал, что уже не надо, - раздраженно парировал Дягилев. – Невеста меня уже бросила.
- Что значит - бросила?! – чувство вины вернулось, десятикратно и почему-то встав в горле. - Как – бросила?
- Представьте себе, молча.
Тут Лоле стало по-настоящему нехорошо. Одно дело – развлекаться, провоцируя публику во славу собственного модного дома. А другое – мимоходом разбить человеку личную жизнь. Это не просто подло. Это сверх-подло и вообще…
- Давайте, я ей позвоню? - неожиданно для себя выпалила Лола. - Вашей невесте? И все ей расскажу.
- Я же сказал - не надо! – с нажимом повторил Дягилев. А потом вздохнул и добавил как-то тихо и обреченно. – Не надо и бессмысленно.
***
Да и вообще, если вдуматься - к лучшему все. В этом себя Фёдор усердно убеждал. Потерь – ноль. Всякие мелочи вроде помолвочного кольца – не в счет. Зато он вернул себе свободу. Фёдор ведь действительно изначально не собирался жениться - не в ближайшее время, по крайней мере. И, кроме того – он же прекрасно знал, чем заканчиваются браки между двумя артистами. Один обязательно принесет в жертву свою карьеру ради другого. Есть, конечно, примеры-исключения, но они лишь подтверждают общее правило. И лично Фёдор очень сильно сомневался, что Джессика стала бы приносить свою карьеру в жертву - характер у нее совершенно не жертвенный. И как Фёдор дал себе запудрить голову? Это все Сол, он кого угодно и на что угодно может уговорить! А так… все, кажется, обернулось для Фёдора наилучшим образом. Если не считать того, что он в данной ситуации чувствовал себя немножко дураком. Которым поиграли, как игрушкой, все – Сол, Джессика и эта невозможная Лола Ингер. К последним двум у него были самые сильные претензии. К Джессике – за то, что так и не соизволила поговорить с ним. Все его попытки исправить ситуацию при помощи виновницы их разлада восприняла как-то извращенно. И бросила Фёдора по мессенджеру, прислав несколько высокопарных и совершенно бессмысленных голосовых сообщений, в которых ее сопрано звучало неожиданно визгливо. Ну не прелесть ли, а? А Лола Ингер вообще решила, что может купить его.
Девочки, а вы не обнаглели?
***
- Поверьте, мне очень жаль… - она и в самом деле выглядела виноватой. И смотрела глазами, полными раскаяния. У нее это мило выходит. И глаза у нее красивые. – Слушайте, ну нельзя же так! – она встала и стала ходить по кабинету. У нее не только глаза красивые. В отличие от ее моделей, у фигуры госпожи дизайнера наличествовали все приятные мужскому взгляду изгибы. Фёдор понял вдруг, что злость куда-то делась, и, забыв про кофе, наблюдал за меряющей шагами кабинет его владелицей. – Надо что-то сделать! Это неправильно. Что я могу сделать, Фёдор? – она остановилась перед ним – растерянная и ужасно вдруг милая в темно-серых свободных брюках и простой чёрной футболке. Лола Ингер явно не исповедовала в собственной одежде тот трэш, который втюхивала своим покупателям. И правильно делает, между прочим, такие внешние данные сами по себе не требуют большого украшения. – Фёдор! – поторопила она его. – Вы со мной не разговариваете? Что я могу для вас сделать? – повторила настойчиво.
- А сделайте мне еще кофе, пожалуйста, - он в один глоток опустошил чашку.
Она моргнула от неожиданности. Заправила прядь темных волос за ухо.
- Да, конечно.
Во второй раз принесли уже две чашки. Фёдор пил кофе и с внезапно проснувшимся интересом изучал интерьер кабинета.
- Мне ужасно жаль, что так получилось, - Лола задумчиво перемешивала свой кофе, но не торопилась его пить. А потом вздохнула – и замолчала.
Фёдор вдруг понял, что ее чувства вины и извинений ему уже вполне достаточно. И совершенно искренне, хоть и неожиданно для себя, произнес:
- Не корите себя. Можете ощутить себя орудием судьбы, - она вскинула на него огромные виноватые глаза, а он усмехнулся. – Правда. Помните, вы же говорили, что у нас проблемы с доверием в отношениях?
- Мало ли что я говорила! Это же ваши отношения.
- Если отношения треснули из-за такого пустяка, значит, недорого они стоили, - пожал плечами Фёдор. - И, кстати. О деньгах.
- Я перевела деньги.
- Но мы договаривались без них!
- Я не думала, что вы это всерьез… - произнесла она растерянно.
- А я всерьез!
Они снова принялись сверлить друг друга взглядами. Из ее глаз исчезло виноватое выражение, он забыл, как любовался ею несколько минут назад.
- Хорошо, - первой сдалась она. – Перечислите деньги в благотворительный фонд.
- Какой?
- В фонд помощи брошенным невестами басам.
После паузы Федор расхохотался. Улыбнулась, в конце концов, и Лола. У него шикарный смех, под стать голосу – низкий и рокочущий. И заразительный.
- Скажите, кто это? – задал Фёдор занимающий его уже какое-то время вопрос. Лола повернула голову, проследив направление его взгляда. – Это… Лайза Миннелли, да?
- Нет, - безмятежно ответила она. - Это мой отец.
Она явно наслаждалась его изумлением. А Фёдор принялся внимательнее разглядывать черно-белый портрет на стене. В роскошной диве в диадеме и боа было совершенно невозможно заподозрить мужчину.
- Вы не шутите?
- А вы шокированы?
- Не слишком, - после паузы серьезно ответил Фёдор. - Для оперы это не такое уж удивительное дело. Есть брючные и юбочные роли.
- Что это такое? – округлила глаза Лола. Она никак не ожидала, что будет говорить с ним о своем отце и об опере. И никак не предполагала, что этот разговор будет для них обоих интересен.
- Брючные роли – это мужские роли, чьи партии написаны для высоких голосов, и, соответственно, их исполняют женщины в мужских костюмах. Юбочные – обратная ситуация. Правда, ради справедливости стоит сказать, что юбочные партии – вещь довольно редкая.
- Правда? – она выглядела заинтригованной и заинтересованной. - Женщины играют мужчин? В опере?
- Правда, - кивнул Фёдор. – Например, паж Керубино в «Свадьбе Фигаро». Или Октавиан в «Кавалере Розы», - Лола страдальчески наморщилась, а Фёдор рассмеялся. Как же он забыл. Гвидо рассказывал, что его босс совершенно равнодушна к опере. – «Снегурочку» помните?
- Помню, - осторожно ответила Лола. – В общих чертах.
- Леля поет женщина.
- Как?! – ахнула Лола. – Это же… там же у них любовь… со Снегурочкой… кажется.
- И тем не менее, - с довольным видом кивнул Фёдор. Ему льстил ее неподдельный интерес. А говорят – не любит, не любит. – Это партия для меццо-сопрано. Это женский голос.
- Удивительно, - покачала головой Лола. – Просто удивительно. А есть ли… юбочные… правильно?.. юбочные партии для баса?
- Есть, - Фёдор с удовольствием пустился в объяснения. – Юбочные роли - как правило, комические.
- Например?
- Например, у Прокофьева в «Любовь к трем апельсинам» - кухарка.
Лола звонко рассмеялась.
- Кухарка! Какая прелесть. А я ведь предлагала вам платье! Вот в каком образе надо было выходить на подиум! А не этот ваш страшный Аттила! Я себе представляю вас в переднике.
Теперь уже Фёдор заразился ее весельем и улыбался.
- Ну значит в следующий раз буду кухаркой.
Веселье тут же и стихло. Они оба понимали, что следующего раза не будет. Его выступление на показе «Лолику» останется одноразовой акцией – только тогда оно имеет смысл.
- Ваш отец выступал на сцене? – чтобы сгладить неловкость, Фёдор вернулся к началу разговора.
- В молодости, - девушка серьезно смотрела на него. – Теперь он продюсер.
Фёдор лишь хмыкнул. Судя по всему, отец Лолы Ингер - незаурядная личность.
- Это от него у вас такая роскошная фамилия?
Лола несколько секунд пристально смотрела на него, словно оценивая – была ли ирония в его вопросе. Пожала плечами.
- От обоих родителей. Ингер – девичья фамилия моей матери. Отец настоял, чтобы, став взрослой, я взяла двойную фамилию.
- Почему?! - по этой логике и у самого Фёдора должна быть фамилия Петерсон-Дягилев. Ужас какой.
- Папа считал, что так будет справедливо, - Лола снова пожала плечами. – В честь отца моей матери, основателя продюсерского центра «Ингер Продакшн».
- Кажется, - Фёдор нахмурился, вороша память. – Кажется, я что-то о нем слышал.
- Возможно.
Тема явно не принадлежала к таким, на которые Лола Ингер-Кузьменко готова разговаривать с удовольствием. И Фёдор пошел ей навстречу.
- А это кто? – он перевёл взгляд на второй портрет, тоже черно-белый. В гендерной принадлежности этого человека сомнений не было. Как и в его профессии. Лысина в венчике темных волос, очки на кончике тонкого, с горбинкой, носа и портновская лента на шее. Наверняка, какой-нибудь Кристиан Диор за работой. Но почему-то дополнил свой вопрос иначе: - Ваш дедушка, надо полагать?
- Почти, - невозмутимо кивнула Лола. – Прадед.
И снова она наслаждается его изумлением.
- А я думал, это какой-то известный модельер, ваш кумир.
- Это и есть мой кумир. Мой прадед по линии отца, Константинас Георгадис. Он был грек. И лучший мастер по мужскому костюму города Ейска.
- Где это?
- Сразу видно, что вы не носили в жизни хороших костюмов, - рассмеялась Лола. – Все больше шкуры и кожаные куртки.
Он не обиделся.
- Это правда, вне сцены я предпочитаю одеваться как можно проще. Так где этот ваш Ейск?
- На берегу Азовского моря. Прадед был и в самом деле прекрасным мастером своего дела, он одевал людей из парткома. Вы представляете себе, что такое партком, Фёдор?
- Смутно, - улыбнулся он. – В самых общих чертах.
- Лола, там пришел синьор по поводу дыхания крота, - в проеме двери показалась голова секретарши. – Помнишь, которого ты хотела видеть?
- Дыхание крота?! - у Фёдора сегодня день изумления, не иначе.
- Это так называется цвет, - она встала со своего места. – Цвет ткани. Шелка, если вас интересует.
- Я с вами просто расширил свои горизонты, - Фёдор встал вслед за ней. Пора уходить. Но вдруг кольнула жалость, что этот разговор окончен. И нового не будет. Их пути с этой взбалмошной, но такой живой и искренней девушкой расходятся. А завтра он улетает в Нью-Йорк.
- Я тоже, - кивнула она и протянула руку. – Приятно было с вами поработать, Фёдор.
- Взаимно, Лола.
Целовать руку здесь, в офисе, было бы нелепо. И ее маленькая, но твердая ладонь на секунду утонула в его большой и горячей. А потом он поехал готовиться к последнему из серии выступлений в Милане, а она – разбираться с кротами и шелком.