Картина восьмая, весьма разочаровательная. А могла бы быть эротической.
И все же это оказался момент, про который говорят, что он был упущен. О содеянном Фёдор понял, когда все уже случилось и уже ничего не исправить. И потом, сколько ни вспоминал, никак не мог объяснить себе - ну как он в самый-то нужный момент не сообразил, не догадался?! Впрочем, догадаться было сложно. Ведь они хотели друг друга. Целовались, ласкали, гладили друг друга. Завелись… ну ладно, он завелся… И как можно было предположить, что Лола… что у нее… у нее!.. не было мужчин до него.
Девственность – товар по нынешним временам редкий. По крайней мере, Фёдору не встречался, и он искренне полагал, что современные молодые люди - и девушки, и юноши - расстаются с невинностью примерно одновременно с получением аттестата о среднем образовании. Может быть, это даже как-то связано. По крайней мере, с Фёдором это произошло именно так.
Но Лола… Лола… ее возраст… внешность… образ жизни… манера себя вести… имидж… И все это вместе нисколько не подготовило его к тому, что происходило сейчас. К тому, что он буквально несколько секунд назад лишил невинности главу самого скандального модного дома. Совершенно не желая этого. Да кто б его спросил. Или хотя бы в известность поставил заранее.
Делать-то теперь что?
Они как-то нелепо замерли. Не шевелились. Он опирался на локти. Она едва дышала под ним.
- Извини… - чужим скрипучим голосом проговорил Фёдор. – Я не знал…
- Еще раз извинишься – я шлепну тебя по мягкому месту.
Задачу Лола ему явно не собиралась облегчать. Фёдор шевельнулся.
- Я могу… прекратить… если ты хочешь…
- Только попробуй.
- Лола… - возбуждение возбуждением, но что-то ему в ее поведении не нравилось.
- Давай панихиду по моей невинности отложим на другое время!
- Послушай, я…
- Мне что, тебя уговаривать придется?!
Это раздраженное шипение отрезвило его окончательно. Но уговаривать себя Фёдор не дал. В конце концов, они оба этой близости хотели. Да, сейчас, наверное, Лола уже не хочет его так, как пару минут назад – Фёдор понимал, что первый раз у мальчиков и у девочек несопоставим по степени удовольствия. Но не уговаривать же ее прекратить?! Тем более что самому-то хочется. Очень хочется. Так какого черта…
Он перенес вес на правую руку, левую подсунув ей под поясницу.
- Я постараюсь быть нежнее…
Он честно старался. Но в конце концов забыл про все. Оказывается, он слишком ее хотел. Оказывается, она слишком узкая и горячая. Оказывается, он может потерять голову. Оказывается, это охренеть как приятно.
Он даже позволил себе на нее рухнуть. Ну как позволил - просто иначе не получилось. И лишь через несколько секунд откатился. Отдышался.
- Ты как? – коснулся кончиками пальцев гладкого влажного бедра.
- Жива.
Так. Мозг-предатель вернулся на место. И ему все происходящее категорически не нравилось.
- Лола, я… - мозг вернулся, но без слов. Фёдор не знал, что сказать. Давешнее непонимание, что говорить и как себя вести, вернулось в десятикратной мере.
- Давай панихиду оставим до утра, - негромко и как-то совершенно бесцветно отозвалась она. Демонстративно зевнула. – Можно, я у тебя переночую?
Происходящее выглядело все хреновее и хреновее.
- Можно, - он вздохнул. И, повернувшись на бок, прижал девушку к себе. И натянул на них обоих одеяло. – Только я буду обниматься.
Она не ответила. Не прижалась в ответ. Но, по крайней мере, не стала вырываться. Вот и славно. А завтра утром, будем надеяться, им будет не до панихиды. И вообще, утро вечера мудренее. Да, именно так.
***
А вот и не так. Утром Лола сбежала, не дождавшись панихиды. Хотя, может быть, сбежала она еще ночью. Сделать это было нетрудно, потому что спал Фёдор всю ночь как убитый и, услышав звонок будильника, не сразу смог проснуться.
А когда все же проснулся…
О том, что Лола была в его постели, осталось явное свидетельство. Точнее, два. Несколько небольших круглых пятен бурой подсохшей крови на гостиничной простыне. И использованный презерватив на полу. На нем тоже наверняка есть такая же подсохшая кровь, но разглядывать Фёдор не стал. Сам выбросил в ведро в туалете, не оставив эту работу горничной, и отправился в душ. Он чувствовал, что пока не примет горячий душ, соображать будет категорически неспособен.
Позже, в свежей футболке и джинсах, он сидел в ресторане при гостинице, пил кофе и смотрел в телефон. Никаких сообщений от Лолы не было - а ведь они обменялись номерами телефонов, когда собрались пойти вместе на матч. Вообще, наивно с его стороны было такое предполагать. Но он, видимо, все же сохранил какую-то наивность. И наивно предполагал, что Лола ему оставит какую-то весточку. Но ни старомодной записки на подушке, ни сообщения в мессенджере. Исчезла молча. По-английски. Хотя, кажется, англичан в их разношёрстной семейке не водится.
Фёдор заказал еще чашку кофе и тыквенный пирог. И начал с места в карьер выяснять отношения.
Фёдор: Во сколько состоится панихида?
Фёдор: Ты добралась нормально?
Фёдор: Напиши хоть пару слов, что с тобой все в порядке.
Фёдор: Слушай, так не поступают с людьми, которые тебя вытаскивают из полиции.
Фёдор: Вообще-то ты мне денег должна.
Фёдор: Эй, ты что, со мной не разговариваешь? Обиделась? За что?!
Спустя полчаса Фёдор понял, что он не помнит, как съел пирог и сколько чашек кофе выпил. Ни на одно сообщение она не ответила. Хотя они были как минимум доставлены. И ни на один из пяти звонков тоже не ответила. И как трактовать все происходящее, он решительно не понимал. Но стремительно закипал. Разве что… Разве что она успела уже с утра пораньше во что-то вляпаться. Фёдор полистал новостную ленту по поводу вчерашних беспорядков у офиса «Лолику». Ничего нового.
Значит, пришло время пить кофе в кабинете Лолы Ингер-Кузьменко. Потому что такими вот игнорами Фёдор уже сыт по горло!
***
Пришлось устроить форменный и фирменный скандал. С использованием собственных богатых вокальных и физических данных. Но совершенно без толку. Фёдору белозубо и даже ослепительно улыбались, демонстрируя работу хорошего стоматолога – и только. Мисс Ингер-Кузьменко нет на месте, мы, к сожалению, пока не располагаем сведениями о том, когда она появится, но вы, мистер Дягилев, оставьте свой номер, мы непременно с вами свяжемся…
Фёдору хотелось взять стул – и с размаху швырнуть его в стекло. Чтобы оно взорвалось фонтаном острых ослепительных брызг. Он был на сто процентов уверен, что Лола в офисе. Это было иррациональное знание, но Фёдор ему доверял. К сожалению, в данной ситуации оно ничем не могло ему помочь. Фёдор вышел на улицу и, повинуясь смутному импульсу, набрал сообщение.
Фёдор: Если ты не ответишь мне, я сделаю заявление журналистам. И наваяю пост в инстаграм. Что у нас роман. И что свадьба через месяц. Что ты беременна от меня. Я сейчас ТАКОГО напишу!
Когда он спустя минуту набрал ее номер, ему соизволили ответить.
- Извини, у меня было совершенно сумасшедшее утро, - она даже не стала ждать его слов. Фёдор шумно выдохнул.
- Больше ни за что не хочешь извиниться? Обещаю, бить не буду.
- А за что я должна извиниться? - после паузы спросила она. Ее безвкусный и деловитый голос вяз в зубах как жвачка. Противный розовый бабл-гам. Его хотелось вырвать из ее рта и выкинуть. И чтобы она заговорила с ним нормальным человеческим голосом. Например, каким говорила в ресторане после матча.
- Хотя бы за то, что сбежала, не сказав ни слова! – рявкнул Фёдор.
- Я же говорю тебе – у меня совершенно сумасшедшее утро. Ты же в курсе, что вчера было. И да, напиши, сколько я тебе должна денег.
Фёдор чувствовала, что закипает совсем нешуточно. Такое впечатление, что они говорят на совершенно разных языках. Она его то ли не слышит, то ли не понимает.
- Не рассчитаешься, - мрачно буркнул он. – Когда мы увидимся?
- У меня сейчас перед показом конкретный завал, - все так же баббл-гамово отозвалась она. – Просто не продохнуть – столько дел. Но при случае надо будет как-нибудь обязательно повторить, выпить кофе, пообщаться. Крис! – вдруг прозвучало звонко. - Погоди, не уходи, мне надо тебе сказать пару слов! Извини, - это снова было сказано бесцветно и ровно. – Это было не тебе.
Он уже понял, что не ему. И «как-нибудь обязательно повторить» - это тоже не к нему.
- Ладно, удачи на показе.
- Спасибо. И тебе удачи в спектаклях. Не забудь скинуть сумму залога, я верну.
Он не стал отвечать. Сунул телефон в карман куртки и мрачно побрел по улице. Сверху, с десятого этажа на него сквозь панорамное окно смотрела Лола Ингер-Кузьменко.
***
- Пап, все нормально! – Лола нервно ходила по офису, на ходу то заправляя за ухо, то вытаскивая обратно прядь волос. – Я клянусь тебе, что все нормально! Ну они все преувеличивают, как всегда. Со мной полный порядок! И про полицию – вранье. Ну не веришь - позвони Шурке, Юрке или Крис – если бы меня замели в полицию, кто бы меня оттуда вытаскивал? Ну вот то-то же! Все, выдохни, отложи то, что ты там схватил в руки. И прилетать не надо. Я сама прилечу, я обещаю, сразу после показа. Сможешь меня повоспитывать всласть. Ну вот, другое дело. Маму успокоил? Молодец. Целую крепко-крепко. И я тебя люблю, па.
Закончив разговор, Лола без сил рухнула в свое рабочее кресло. Что за день сегодня такой?!
А что за день был вчера…
Она снова взяла в руки телефон.
Фёдор: Эй, ты что, со мной не разговариваешь? Обиделась? За что?!
Обиделась? Да Лола ужаснулась, когда сегодня рано утром проснулась в постели Фёдора. Точнее, она сначала даже не поняла, чья это постель. А потом повернула голову и увидела его. Безмятежно спящего, закинув руку за голову. Лола сначала просто любовалась. Красотой мощного выпуклого бицепса, брутально потемневшими щеками, тем, как аккуратно запал в межключичную ямку золотой крест. И только потом Лола вспомнила.
Все.
Как зачем-то назвала в полиции фамилию Дягилев. Могла бы назвать фамилию Кузьменко – и целых трое представителей этой фамилии без вопросов – точнее, вопросы бы они задавали потом! – примчались бы ей на помощь. Но она… Лола не могла понять, о чем она думала, когда называла его фамилию. Это произошло как-то само собой. Он не шел из ее мыслей уже не один месяц. Наверное, начиная с Миланского показа. А потом совместная работа, а потом его визит к ней в офис.
А потом поцелуй.
Так Лолу еще никто не целовал. Да ее вообще никто не целовал. Поцелуи в щеку и попытки целоваться в юном возрасте – не в счет. А с какого-то момента ей стало просто непонятно - как это можно пустить чужого человека языком в свой рот? Но этот вопрос остался где-то в стороне, когда Фёдор ее поцеловал. Потому что когда его руки коснулись ее талии, а его губы - ее губ, Лолу настигло совершенно иррациональное ощущение, что он – не чужой. Ему можно. Он имеет право. Так и должно быть. Все правильно.
И это ощущение правильности и вело ее все это время, видимо. Именно оно позволило - или заставило! – отвечать на его поцелуи – и отвечать весьма активно. Именно оно привело ее на матч, а потом в ресторан, именно оно побуждало задавать вопросы, чтобы Фёдор рассказывал о себе. Именно оно заставило назвать его фамилию вчера в полиции.
Что же получается, именно оно и привело ее в конце концов к нему в постель?
Лола застонала, уткнув лицо в ладони. Господи, что он о ней подумал?!
Виски. Она же вчера пила виски так, будто это пиво. Он наверняка решил, что у нее проблемы с алкоголем. И с моралью заодно. Потому что она же сама… Лола не помнила, не отложилось отчетливо в памяти, но ей казалось, что именно она скинула халат перед ним.
Разделась.
Предложила.
А потом оказалась девственницей.
Он же, наверное… Ой…
Лола и в самом деле не могла даже в самых общих чертах представить, что он о ней, обо всей этой ситуации подумал. Но то, что ничего хорошего, ничего для нее лестного – это уж точно.
Лола попросила кофе. Выпила его, обжигаясь. В желудке тоже стало жгуче-горячо. Лола снова подошла к окну. И среди прохожих внизу ей почудилась его крупная, заметная в любой толпе фигура в куртке с поднятым воротником.
Ей хотелось плакать. Очень. Настолько, что глазах тоже стало так же горячо, как в желудке. Вместо этого она затребовала еще одну чашку крепкого горячего кофе. И под нее подвела итог.
Она все испортила. ВСЕ.
Ведь она много думала о нем. Так уж получилось, что Фёдор Дягилев неотступно присутствовал в ее мыслях уже не один месяц. Она прочитала кучу материалов о нем в сети. А еще… еще тот откровенный разговор после хоккейного матча. Образ этого человека сложился теперь перед внутренним взглядом Лолы совершенно ярко, отчетливо.
Она двинула по экрану лежащего перед ней смартфона. Галерея, ее любимое фото. Оно появится первым, если в поисковике набрать «Фёдор Дягилев». Вполоборота к камере. Черная футболка, подчеркивающая ширину плеч и объем бицепса. Слегка взъерошенные короткие русые волосы, легкая небритость, вздернутый в улыбке угол рта, ямочка в форме полумесяца на щеке. И пронзительные зеленые глаза.
За краем ворота черной футболки небольшой, но яркий золотой отблеск. Фёдор Дягилев никогда не снимает эту цепочку. И у него глаза точно такого же цвета, как у Анны Петерсон.
По этому снимку ни за что не догадаешься, что на нем – оперный певец. Но есть и много других – там он во фраке и бабочке, в сценических костюмах. И не остается ни малейшего сомнения, кто этот человек. Для чего он рожден. В чем его судьба и призвание. А если у вас есть сомнения – то можно послушать его записи. И почитать его интервью. Лола прочитал их много. Наверное, все.
Из них видно, что он за человек. Талантливый, смелый, сильный, уверенный в себе, трудолюбивый. Но видно и кое-что еще. Фёдор Дягилев – консерватор до мозга костей. И это касается не только его профессии. Он - человек с твердыми моральными принципами, с ясной жизненной позицией, с определёнными планами на жизнь.
В этих планах Лолы явно нет.
Они слишком разные. И она уже слишком низко пала в его глазах. А из ее глаза все-таки покатилась тяжелая горячая слеза. Лола ее смахнула и прижала указательные пальцы к внутренним уголкам глаз. Нельзя плакать. Нельзя!
Даже если очень хочется.
Все уже испорчено, безвозвратно. После всего, что случилось, он никогда не будет ее уважать. Никогда не будет смотреть так, как может смотреть мужчина на женщину, которую он безмерно любит и уважает.
Лола видела перед собой, перед собственными глазами пример того, как это бывает. Да что там она. Эту историю любви видел весь мир. А самое удивительное в ней было то, что она была правдой.
Лола видела, чем заканчиваются красивые сказки о любви. Точнее, она видела, что они не заканчиваются. Они превращаются во что-то другое. Еще более… удивительное.
Видела, как двое живут как одно целое. Как понимают друг друга не то, что с полуслова – с полувзгляда. Как чувствуют друг друга на расстоянии.
Лола никогда не обсуждала с родителями тот самый фильм, который получил главный приз в Каннах. Но смотрела много раз. Каждый раз плакала. И лишь один раз, когда мама застала ее за очередным просмотром, в слезах, Лола, прижавшись к маминому плечу, спросила тихо:
- Там все правда?
И мама так же тихо ответила:
- Да.
Больше ей ничего не надо была знать. Она бывает. Вот такая любовь, на которую люди в восхищении и слезах смотрят на большом экране – она бывает в жизни. Когда ради любимого человека готовы на все. И это не абстрактные красивые слова, это просто факты. Жизненные факты.
Такая любовь есть... Лола ее видела. Она плод этой любви.
И где теперь ей найти такую же?!
Ей вдруг показалось, что она встретила такого человека. Никто никогда не вызывал в ней такого острого жгучего интереса, как Фёдор Дягилев. Он не мог не вызывать интереса. Обаятельный, красиво сложенный, талантливый. Умный. Упрямый. И еще много слов можно про него сказать. В общем, совершенно удивительный. В приступе мазохизма Лола открыла сохраненную вкладку. Это интервью, которое он дал вскоре после известия об их помолвке с Джессикой.
«Мы с Джессикой оба очень любим музыку. Мы преданы нашему великому оперному искусству. Но мы так же одинаково смотрим на то, что узы брака священны, и когда у нас будет семья – это будет настоящая семья. Мы с Джессикой оба хотим этого».
Ужасно пафосные слова. Наверняка, написанные этим хитрым австрийским евреем, его импресарио. Или кем-то из его команды. И в то же время Лола была уверена, что если бы сам Фёдор не разделял этой точки зрения – он бы ни за что не позволил это опубликовать. В том, каким он может быть упрямым и несговорчивым, Лола уже убедилась на собственном опыте. Упрямый, твердо стоящий на ногах, точно знающий, чего хочет от жизни. И от женщины рядом.
И эта женщина - явно не Лола. Такая ему не нужна. Которая всегда в центре скандала. Та, чьи работы вызывают у него презрительную усмешку и злые слова. Та, которую заметают в полицию. Та, которая пьет виски стаканами. Которая раздевается догола еще до первого поцелуя. Которая на деле оказывается неопытной и не способной ответить на страсть.
Да, я такая. И меняться не собираюсь. И ты тоже. Не вышло у меня красивой сказки, хотя принц имеется. Но не все принцы могут подарить сказку. Кого ты сейчас поешь, Фёдор? Мефистофеля? Вот, оно! Соблазнил, развел на эмоции, вынул и забрал душу. И бросил.
Ах да, это я тебя бросила. Ну так это просто чтобы успеть первой. Все равно ведь мы друг другу не подходим.
Лола положила руки на стол, голову на руки. И разрыдалась.
Полчаса. Всего полчаса, ок? А потом – работать. Показ сам себя не подготовит.
***
К черту баб. Барышень, мисс, синьорит, фройляйн и мадемуазель. Всех. Их. К черту!
Никогда Фёдор не научится понимать женщин. Это в принципе невозможно. Перемудрил что-то Создатель, когда творил женщину. Увлекся. С художниками это бывает. С большими художниками – особенно. Но тут масштаб увлечения явно зашкаливает.
Хрен их разберешь!
И незачем. Без этого дел невпроворот. После «Метрополитен-Опера» его ждет «Ковент-Гарден». А потом – «Ла Скала». В Милане Фёдор осядет надолго, там премьера. Самая громкая, приуроченная к открытию сезона. Опера, которую в последний раз ставили в «Ла Скала» больше двадцати лет назад. Новая оркестровка, сложнейшая партия и режиссер, с которым Фёдор не любил работать. Очень талантливый, практически гениальный. При этом совершенно невыносимого характера, имевший привычку орать по любому поводу. Плащ не того цвета – дикий рев. Меч на пару сантиметров короче, чем должен – истерика с топаньем ногами. Фёдор с ним схлестнулся на заре карьеры. И до сих пор помнил, как тот, брызгая слюной, тыкал пальцем Фёдору в грудь и орал: «Запомни, мальчик. После того, как ты подписал контракт, ты – раб! Куда я скажу – туда ты и встанешь. Скажу упасть на колени – упадешь. Понял меня?!». Желание дать гению в морду Фёдор тогда удержал с большим трудом, но урок запомнил. И старался не пересекаться с этим режиссером. До нынешнего года это удавалось. А вот теперь…
Его уговорил, как обычно, Сол. Но Фёдор и сам понимал, что сулит эта премьера. Еще один Мефистофель, теперь Арриго Бойто. Тот самый, что на премьере провалился в «Ла Скала». Самая трудная ария Мефистофеля, которая под силу лишь самым, истинно самым великим. Заглавная и любимая партия его легендарного тезки – именно Фёдор Шаляпин, в компании Каррузо и Тосканини, подарил этой опере вторую жизнь. Исполнители этой партии вписывают свое имя сразу в зал великих басов. Если, конечно, справляются с этой коварной партией.
Он справится. Обязательно. Споет Дон Жуана и Дапертутто в Лондоне и вплотную займется грядущей премьерой.
***
Лондон, мать его, родина сплина, отработал на все сто процентов и оправдал свою репутацию. Дождем и хмурым небом рижанина не испугать. От мыслей вот куда деться?
Злость утихла – Фёдор в принципе не мог злиться долго. Забурлил, вскипел, эмоции выплеснул – и все. Выводы сделали и идем дальше.
Вот на пункте «Делаем выводы» и засели проблемы. Раньше, еще полгода назад, вывод был очевиден. Даже больше – выводов можно было сделать несколько, на выбор. Почему Лола так поступила, почему сбежала, почему отказывалась разговаривать, хотя накануне настроение было совсем иным? Да потому что это женщина, а логика их поступков необъяснима. Точнее, ее просто нет. Или, например, другой ответ. Да потому что это Лола Ингер-Кузьменко, она все делает не так, как нормальные люди. Потому что она сама чокнутая со своим модным домом!
Ну вот, два отличных вывода. Можно на них успокоиться, сделать себе пометки «Не забывать, что все женщины поступают вопреки всякой логике» и «Держаться подальше от Лолы Ингер-Кузьменко» - и смело шагать по жизни дальше.
А вот нет. Не устраивали эти выводы и эти пометки Фёдора Дягилева. Категорически. Под грубое, но емкое определение «баба-дура» Лола не подходила никак. И вместо досады постоянно в памяти всплывал маленький круглый дрожащий подбородок. И ее доверчиво раскрывшиеся губы. И ее невесомые и одновременно остро чувствуемые пальцы на своей шее. Ее смех. Голова на его плече. Внимательный взгляд в стейк-хаусе после матча. Ее вопросы и понимание в глазах. Он ведь ей о матери рассказал! Фёдор этой темы никогда не касался в разговорах, все вопросы пресекал. А тут – сам. Рассказал как будто совсем чуть-чуть. Но по его меркам – очень много.
А потом – ее потерянный вид в отделении полиции. Истерика в машине. И его невесть откуда взявшееся и все растущее чувство беспокойства за нее. Как она будет без него?!
Он не понимал, как и когда вдруг решил, что отвечает за нее. Нет, не так. Что ему есть какое-то дело до нее. А есть, и большое. Оно стало еще больше… после той ночи. Если ты становишься у женщины первым – это, оказывается, что-то меняет в тебе. Совершенно непонятен механизм этих изменений, остается принять как факт. Как и тот факт, что она, причина этих изменений – сбежала от него. Сбежала после ночи с ним. После первой ночи с мужчиной.
Вот тут и сидела та причина, по которой эту ситуацию не получалось обработать по схеме «сделать выводы и пойти дальше». Потому что вывод напрашивался крайне нелицеприятный.
Ты девочку напугал, Фёдор Дягилев. Мало ли, что она королева скандала и бизнесвумен. Ты же видел, в каком она состоянии. На тебя еще надо бы посмотреть, если тебя заберут в полицию. Нет, лучше не надо на это смотреть. Но представить – можно. Это стресс. Сильнейший стресс. Что такое стресс, Фёдор знал прекрасно. Вся жизнь артиста – это стресс. Ну, раньше это называли волнениями. Суть не меняется. Это каждодневный стресс. Это наслаждение и проклятие каждого, кто выходит на сцену. Просто надо научиться жить на этих эмоциональных качелях. У кого-то не получается - и сгорают рано, в тридцать, в сорок. Кому не повезет, сходят с ума, как Нежинский. Кому повезет – уходят из жизни, быстро, скоропостижно, как его мать.
Фёдор считал, что научился жить на этих качелях. Гордился своей уравновешенной нервной системой. Молодец. А с Лолой ты что сделал? Напоил и соблазнил.
Мо-ло-дец.
Герой.
Единственный в мире бас, исполняющий исключительно теноровую партию героя-любовника. Горе-любовника.
Поняв все бесперспективность попыток уснуть и смирившись с перспективой очередной бессонной ночи, Фёдор встал и подошел к окну гостиничного номера. За окном был типичный лондонский пейзаж – красный кирпич и красная же телефонная будка.
Взяв бутылку воды и медленно цедя жидкость, он наблюдал, как лунный свет бликует в лужах. Именно ночью небо разъяснилась, и вот вам, здравствуйте, луна. Только смотреть на нее некому, на улице совершенно безлюдно. Неудивительно, собственно. Первый час ночи. Это Moscow never sleep. Какие-то части британской столицы, наверное, тоже. Но здесь, в этом респектабельном консервативном районе все уже спят.
Фёдор привалился плечом к оконной раме и неожиданно для себя замурлыкал.
Весь табор спит.
Луна над ним полночной красотою блещет.
Он хмыкнул. Глухая ночь - самое подходящее время для вокальных упражнений. Интересно, как здесь со звукоизоляцией? Пять звёзд, должно быть хорошо. И Фёдор продолжил:
Что сердце бедное трепещет?
Какою грустью я томим?
Однако допевать каватину Алеко Фёдор не стал. Еще хлебнул воды, завинтил крышку. Нет, не уснет. Фёдор зажег прикроватную лампу, устроился на постели и взял с тумбочки папку. Он открыл ее и в очередной раз ужаснулся. Таких фиоритур и в таком количества он никогда не видел. Помянув тихим незлым словом плодовитого итальянца, Фёдор углубился в изучение клавира, аккомпанируя себе пальцами по тумбочке. Тем и развлекал себя практически до четырёх часов – утра или ночи, уже непонятно.
***
Фёдор ловил на себе косые взгляды и слышал шепоток за спиной. Хотя, может, ему это все мерещится? Спал всего четыре часа сегодня, голова как колокол. Но ощущение, что он не знает чего-то, что знает вся труппа, не оставляло. И оказалось верным. Выяснилось, что исполнитель партии дона Отавио заболел. Ну как заболел - запил. Дело редкое, но только не для ирландских теноров. Ну да ладно, в театре бывает всякое. Но на замену ирландцу вызвали из Парижа Массимо Кьезе. Нынешнего бойфренда Джессики. И вся труппа с жадным любопытством ждала встречи Дягилева и Кьезе.
А вот не дождётесь!
То есть, скандала не дождетесь. Ну и что, что у нас общая женщина – у Фёдора бывшая, у Массимо – настоящая. Это бывает. Мы же цивилизованные люди. Поэтому с новым коллегой по сцене Фёдор обменялся дежурными фразами, улыбками и рукопожатиями. И пошел в свою грим-уборную.
Спустя полчаса Фёдор с ужасом понял, что у него пропал голос.