Картина девятая, разлучная. Ну а что? Сами виноваты.
Голоса не было. Совсем. Так, будто его не было ни-ког-да.
Фёдор знал, что так бывает. Но, разумеется, самоуверенно считал, что это бывает с кем угодно, только не с ним.
Ну да, конечно. Он рухнул на диван, вытянул ноги. А в это время в голове звучал голос его преподавателя по вокалу в консерватории.
- Голос – это очень тонкий инструмент. Певец должен быть очень здоровым человеком – и физически, и ментально. Иногда голос отказывается в самый неподходящий момент.
Ах, как прав был педагог. Именно в самый неподходящий момент! Впрочем, для певца такой момент никогда не станет подходящим.
Что же делать? Фёдор поднялся на ноги и стал мерить шагами небольшое пространство грим-уборной. Остановился перед манекеном с костюмом для спектакля. Ну что же делать?!
Наверное, надо пойти к режиссеру. И сказать. До начала спектакля три часа. Чуда не случится. Да, точно, так и надо сделать. Но он медлил.
Это же значит – подвести. Не выполнить свою работу. Не сдержать взятых на себя обязательств. Это просто… стыдно! Мысль об этом была болезненно-острой, невыносимой. Именно она не давала сдвинуться с места.
Раздался стук в дверь, и через секунду она открылась. За дверью стоял Кьезе.
- Тео, я хотел бы поговорить. Если…
Он замолчал на середине фразы. Внимательно посмотрел на Фёдора, шагнул через порог и, обернувшись, запер за собой дверь.
- Что случилось? – требовательно спросил итальянец.
- У меня пропал голос.
Смысла скрывать уже не было. Рано или поздно об этом узнают все. Но по иронии судьбы первый об этом узнал его соперник. Хотя сам Фёдор его таковым не считал. Он уже и забыл Джессику.
Кьезе подошел на пару шагов.
- Вчера все было нормально?
- Еще сегодня утром все было нормально!
Итальянец наморщил лоб, о чем-то раздумывая. А потом нацелил указательный палец на Фёдора.
- Так, стой тут, никуда не уходи!
Фёдор не успел сказать и слова – как за итальянцем уже захлопнулась дверь. Дягилев замер посреди грим-уборной в задумчивости. Какой смысл оттягивать неизбежное? Нет, к черту Кьезе, что бы он там ни придумал. Надо идти к режиссеру. Надо спасать спектакль. Но Фёдор снова медлил. И снова дверь отворилась.
В нее споро протиснулся не отличающийся особой худобой Кьезе. К груди левой рукой он прижимал бокал для бордо - таких размеров, что в него войдет целая бутылка вина. Каковая, кстати, обнаружилась в правой руке тенора, которой тот ловко запер дверь. Фёдор слегка ошалевшим взглядом наблюдал за манипуляциями Кьезе. А тот, осознав, что получил заинтригованную публику, эффектным жестом вытащил зубами пробку из бутылки и мастерским плевком отправил ее в корзину для мусора.
Как и ожидалось, все содержимое бутылки аккуратно поместилось в бокал. Его итальянец и протянул Фёдору.
- Пей.
Фёдор переводил взгляд с бокала на лицо Кьезе и обратно. Он это что, предлагает всерьез?!
- Ты хочешь, чтобы я вышел на сцену пьяным?
- Да кто говорит про «пьяный»? – фыркнул Кьезе. – Тебе с одного бокальчика вина ничего не будет! Тем более, при твоих габаритах!
Фёдор не знал, то ли смеяться, то ли вытолкать итальянца вместе с его реквизитом за дверь. Может, он таким образом хочет отомстить бывшему своей женщины? Напоить и опорочить репутацию. Нет, это уже откровенная чушь. Надо идти к режиссеру…
- Пей! – повторил Кьезе и сунул бокал Фёдору под нос. – Выпей весь. Ну или сколько сможешь. И ложись спать. Через два часа будешь как новый. И с голосом. На себе проверено.
Фёдор внимательно смотрел на тенора. А тот выдержал взгляд спокойно и кивнул утвердительно. Сам не понимая толком, что делает, Фёдор взял протянутый ему бокал. И выпил до дна.
Опьянения он не почувствовал. Но почти сразу ощутил, как его стало клонить в сон. С каждой секундой все неудержимее.
- Ты плохо спал в последнее время? Бессонница? – спросил Кьезе, внимательно наблюдавший за его лицом.
- Совсем не спал, - честно признался Фёдор. Желание принять горизонтальное положение становилось практически непреодолимым.
- Дверь запри. Я предупрежу, чтобы тебя не трогали. Приду через два часа. Но ты на всякий случай будильник тоже поставь.
Фёдор дослушивал уже словно сквозь вату. Но будильник на телефоне все же успел поставить.
***
Голос вернулся только ко второму действию. Первое Фёдор отмучил кое-как, распевался. А потом – оп! Вернулось знакомое тепло в шею, в горло, в связки. Словно снова стала чувствовать онемевшая рука, на которой проспал всю ночь. Нет, сильнее, гораздо более сильные ощущения. Ну а в целом спектакль был спет на тройку, не выше. Но главное, что Фёдор не сорвал спектакль, работу свою выполнил и публика довольна. Хотя эксперты и критики – если таковые были в зале – наверняка нашли бы, к чему придраться. Да Фёдор и сам к себе был строг. Но он подумает обо всем этом после. А сейчас, сжимая в своей ладони руку Массимо, которая неожиданно оказалась рукой дружеской поддержки, Фёдор вместе со всей труппой раз за разом выходил на поклон. А публика… что публика… она непритязательна. Она рукоплещет.
***
Подумать сразу после спектакля не получилось. Потому что Кьезе потащил его в ресторан, а отказать человеку, который его сегодня спас, у Фёдора не хватило духу.
Как ни странно, они провели вдвоем с Массимо неплохой вечер. Тенор оказался весьма неглуп, дружелюбен и экспрессивно-общителен - как и все итальянцы. А когда Фёдор, который все же чувствовал себя в обществе Кьезе несколько неловко, особенно поначалу, от этой самой неловкости умудрился брякнуть: «Тенора - товар скоропортящийся», Массимо лишь расхохотался и парировал: «Поэтому мы торопимся жить!».
Они пили вино, ели мясо и разговаривали. Разумеется, про профессию. Фёдор отбросил свою предвзятость к тенорам, и разговор вышел интересный и даже поучительный. А в конце под влиянием выпитого Массимо пожаловался, что Джессика его постоянно сравнивает с Дягилевым. Причем не в лучшую для итальянца сторону. Фёдор сочувственно похлопал Кьезе по плечу и рассмеялся.
Но смех этот был невеселый. Потому что вспомнил в этот момент Фёдор совсем другую девушку.
***
Спектакли в Лондоне отыграны. Его ждет Италия. Но перед тем, как лететь в Милан, Фёдор решил завернуть еще в одно место. Ему нужна передышка.
Ему нужно в Ригу.
***
Здесь всегда чисто убрано. Фёдор сам ежегодно вносит деньги на то, чтобы за этим местом ухаживали. Чистый белый мрамор. Чистый черный гранит. Два памятника.
Свежие цветы. Темно-бордовые розы. На обоих надгробиях.
Фёдор подошел, присел на корточки, но брать в руки цветы не стал. Не ему их принесли. Но цветы совсем свежие, они пахнут – до него доносится слабый аромат роз. С человеком – или людьми – которые принесли эти цветы, Фёдор разминулся совсем ненамного. Впрочем, хорошо, что разминулся. Наверное, это кто-то из почитателей таланта Анны Петерсон – таковые еще помнят своего кумира. Странно, что розы положили на обе могилы. Обычно цветы приносили только ей. Одной из величайших сопрано двадцатого века.
Фёдор присовокупил к розам ирисы – любимые цветы матери. И отцу - гвоздики.
Белый мрамор был холодный. А черный полированный гранит – неожиданно теплый, нагретый солнцем.
Фёдор вспомнил отца: невысокий, худощавый – а ростом и породой Фёдор уродился не в отца, а в деда по линии матери - с всегда сосредоточенным лицом, вечно занятый тем, что кому-то звонил, что-то записывал, что-то согласовывал. Почти как Сол. Но Браннер зарабатывает на Фёдоре деньги. А Михаил Дягилев делал все это из любви.
Фёдор сел на скамейку. Темно-бордовые розы и еще более темные тоном гвоздики сплели на камне затейливый узор.
Каково это, папа? Каково это – принести себя, свою жизнь, свою карьеру в жертву ради женщины? Все положить к ее ногам, быть вечно в ее тени, всегда думать только о ней, о ее благе, о ее успехе? Ради чего это все? Неужели ты был настолько бесталанен?
Нет! Дома у бабушки с дедушкой было несколько записей отца. Фёдор их в свое время заслушал до дыр. У Михаила Дягилева был красивый сильный голос. Конечно, одного голоса недостаточно для успешной карьеры. Однако основа - была! Но его отец предпочел забыть о своих карьерных устремлениях. И отдать всего себя ей.
Фёдор перевел взгляд на кипенно-белый мрамор. Легко ли было принять такую жертву, мама? Или ты об этом совсем не думала, ты просто принимала – как должное? Понимала ли ты, что это – жертва? Или все мысли твои были с ними - Норма и Лючия, леди Макбет и Донна Анна, Царица ночи и Леонора? А все остальное – неважно?
Он снова перевел взгляд на черный полированный гранит. Ты никогда не жалел, папа? Ты знал, на что шел? И, скажи мне, прошу, умоляю, заклинаю - ради чего все это?!
Ответов не было. Он не ждал их и не за ними пришел. Хотя понять – понять хотел. Что заставило его отца принести в жертву свою карьеру и стать тенью своей жены. Весь мир знает великую Анну Петерсон. Никто не знает Михаила Дягилева – не того, другого. И этот парадокс так и остался для их сына загадкой.
У беломраморного памятника он просил помощи. Поддержки. Совета.
Зажав левой рукой в ладони золотой крест, который ему передал после смерти матери отец, и положив правую на холодный шершавый мрамор, сын спрашивал у матери.
Что мне делать? Что делала ты, когда сталкивалась с такой проблемой? Или эта беда миновала тебя, и ты никогда не выходила на сцену без голоса?
Впереди Милан. Впереди «Ла Скала». Самый гениальный и самый противный режиссер постановки. Самая сложная партия из всех, что мне встречались.
А я чувствую себя таким уставшим. Выжатым. Бессильным.
Как мне с этим справиться?
Мне страшно, мама.
***
В Домский собор Фёдор заходить не стал. Он прошел рядом, постоял, глядя на парящего высоко над землей золотого петушка. И пошел дальше. Чудо музыкальной шкатулки Домского собора лучше оставить нетронутым в детских воспоминаниях. Так, как он рассказывал Лоле. Он бы хотел прийти сюда с ней. Показать, как пляшет разноцветный солнечный свет под звуки органа. Рассказать, что именно играет органист. Но этому не суждено случиться.
Фёдор Дягилев прибавил шагу.
***
Солнечный свет действительно танцевал. И орган звучал волшебно. Все было так, как Фёдор рассказывал. Лоле казалось, что она слышит его голос. Что это он сидит на скамье позади нее и, наклонившись вперед, рассказывает ей на ухо своим низким мягко рокочущим голосом про повелителя света и звука - волшебника органиста. Ей даже казалось, что она чувствует его дыхание на своей шее. Лоле вообще чудилось его присутствие везде в этом городе. И она неосознанно искала в толпе его и вздрагивала, когда взгляд натыкался на чей-то высокий широкоплечий силуэт. Но это все шутки подсознания. Он не живёт в Риге, этот город – его давнее прошлое. А сейчас он в Лондоне. Или в Мюнхене. Или в Нью-Йорке. Или еще где-то.
А она здесь.
Первое, что сделала Лола по приезду в Ригу – поехала на Покровское кладбище. Именно там похоронена Анна Петерсон. И, как выяснилось уже на месте – ее муж. Их надгробия стояли рядом, два обелиска, белый и черный. Лолу почему-то удивило, что нет цветов. Впрочем, и Анна, и Михаил ушли из жизни больше десяти лет назад, с их смерти пошло уже почти двадцать лет, память человеческая недолговечна. А те, кто видели и помнят Анну Петерсон, с годами тоже не молодеют. Лола разделила принесённые розы на две равные части и положила их к белому и черному обелискам.
Спасибо вам за сына.
***
Перед возвращением в Милан ей светил еще один визит. Обещанный. Педагогический. В отчий дом.
- А где мама? – спрашивает Лола после порции объятий.
- Мама прилетит завтра, - отец с усмешкой забирает у Лолы сумку. А она идет за ним и в который раз удивляется – как моложаво он выглядит. Тот самый Лев Аркадьевич Кузьменко. Кому надо, те знают. Кто такой Лев Аркадьевич Кузьменко и почему он «тот самый». Человек, про которого в неполные тридцать лет сняли фильм, получивший золотую пальмовую ветвь. Человек, который теперь сам делает фильмы, которые получают пальмовые и прочие ветви. А если смотреть со спины - мальчишка. И даже седина его не берет.
- А чем ты меня будешь баловать? – Лола догоняет отца.
- А ты заслужила, чтобы тебя баловали? – в тон ей отвечает он.
- Родительская любовь должна быть бескорыстна, - назидательно ответствует Лола.
- Ну раз должна – значит, будет! – смеется отец. - Стейки замаринованы, «Гинесс» в холодильнике.
- И все же хорошо, что мама прилетает завтра, - после паузы замечает Лола.
- Конечно! – с энтузиазмом отвечает отец. – И пива попьем, и завтра ты перед мамой будешь хорошей девочкой.
Они смеются, сверкая одинаковыми ямочками на щеках.
***
И в самом деле было чудесно, что с родителями Лола общается по очереди. Сегодня - отец. От стейков на решетке барбекю разносится совершенно сумасшедший аромат, который перемешивается с терпким запахом начинающих зацветать астр и другим, тонким, едва уловимым запахом-предвестником – желтой прелой листвы. Она появится еще только через несколько дней, если не недель, но что-то в воздухе уже предсказывает его появление. А еще - аромат поздней последней малины – сладкий тоже с привкусом горечи.
И еще - разговоры в сумерках на качелях на двоих. Лола потом не вспомнит, о чем они были. Помнит только, что о чем-то важном, о том, что не останется в памяти, но навсегда осядет в сердце.
А наутро папа привез из аэропорта маму. А сам уехал по своим важным продюсерским делам. И в доме запахло морковным пирогом и кофе с корицей. И слышался женский смех. Потом мама легла отдыхать, а Лола… Лола села смотреть кино. То самое кино, которое она знала наизусть, но все равно испытывала острую потребность посмотреть. В сто, тысяча, миллион первый раз. А вдруг в этот самый сто, тысяча, миллион первый раз она найдет там ответ? Поймет то, что ускользало? Как это найти? Где? Кому дается такое счастье и что нужно сделать, что заслужить такую любовь?
Ответов Лола не получила. Но в конце традиционно расплакалась. Там еще и музыка к этому фильму совершенно гениальная.
На титрах зашла мама, обняла и тихо спросила:
- В который раз?
- Всегда.
***
На рейс «Москва-Милан» посадка окончена. Их дочь, наверное, уже в самолете. Ну а они – они в машине.
- Ну и что ты думаешь?
- Я откушу ему голову.
- Кому – ему?
- Ему! – Лев движениями, выдающими раздражение, выворачивает руль. – Я не знаю, кто он, но он мне уже не нравится!
Дина смеется.
- Почему?
- Потому! – не реагирует на ее веселье муж. – Я не узнаю свою дочь! Грустная какая-то, потухший взгляд.
- Любовь очень меняет людей, - Дина Кузьменко перестает даже улыбаться. – Тебе ли это не знать.
Лев Кузьменко какое-то время сосредоточенно смотрит через лобовое стекло.
- Ты права… Но хотел бы я знать, кто этот мерзавец…
***
В Милан Фёдор прилетел, зажатый, как пружина. Собранный, уплотнённый весь – ни секунды времени не тратится зря. Клавир всегда под рукой, либретто тоже. Он обязан выдержать. Он не имеет права оступиться. И об ином исходе, отличном от очередного покорения очередной вершины, Фёдор Дягилев себе думать запретил. Он вообще себе думать запретил. Не надо думать, надо работать.
Эта концепция оказалась в корне провальной. Она провалилась в первые же дни. Когда он поехал к Джульетте.
***
Джульетта Альфано была его педагогом по вокалу. Именно ей Фёдор был обязан уникальным пластичным звучанием своего голоса, способным быть и бархатным, как рокот моря, и раскатистым, как гудение огромного колокола. Именно она дошлифовала природные данные Фёдора Дягилева до нынешнего бриллиантового блеска – и это не его слова, а прессы! Но началось знакомство Фёдора Дягилева и Джульетты Альфано не самым благоприятным образом.
Они встретились на международном телевизионном конкурсе имени Марии Каллас «Nuove voci per Verdi». Синьора Альфано была в жюри. Фёдор Дягилев в итоге стал победителем этого конкурса. Та победа тогда конкретно вскружила ему голову. И он весьма самоуверенно ответил Джульетте, что не нуждается ни в чьих советах, когда та высказала ряд замечаний к его вокальной технике и решила дать пару советов. «Такой же самоуверенный, как мать!» - запальчиво бросила ему в лицо Джульетта. «Почитаю это за честь!», - не остался в долгу Фёдор.
Потом ему, конечно, стало стыдно за свое поведение. Он даже раздумывал, как бы ему извиниться черед синьорой Альфано. Фёдор неохотно признавал собственные ошибки, но уж если признавал, то пытался сделать все, чтобы их исправить. И судьба пошла ему навстречу. Во время выступлений в «Ла Скала» - первых после победы в конкурсе, ему на телефон пришло сообщение. Там был адрес и приписка: «Не могу слушать, как ты гробишь свой голос».
И в тот же вечер он уже пил кофе с отвратительными приторно-сладкими пирожными и слушал рассказ Джульетты. О ней самой и о его матери.
Они были соперницами по сцене. Что значит подобное соперничество, Фёдор тогда лишь только начинал узнавать. Узнавать цену зависти. И меру подлости, на которую толкает людей зависть.
- Я завидовала твоей матери, признаю, - Джульетта с аппетитом уминает третье пирожное, на которые Фёдору даже смотреть тошно – крем, орешки, глазурь. – Она была королевой. Не знавшей провалов – а меня, между прочим, ла-скальная клака однажды выжила со сцены во время спектакля. Правда, я… - тут Джульетта вздохнула и взяла с блюда еще одно пирожное. Фёдор содрогнулся. – Я выдала, говоря по-простому, петуха на ноте. Но они освистали меня так, что я убежала в слезах и так и не смогла вернуться на сцену. Спектакль за меня допевала другая артистка.
Фёдор задумчиво кивнул, размешивая тягучий густой кофе. О клакерах он читал. О печально знаменитой ла-скальной клаке в таких материалах говорилось особо и отдельно. И, казалось бы, уже времена не те. И должно бы это все уйти в небытие. Или, хотя бы, в виртуальный мир. Отчасти так оно и произошло. Но великое оперное искусство – живое. Поэтому жива и клака.
- А у твоей идеальной матери никогда не было не то, что провалов - даже маленьких осечек, - продолжала, между тем, Джульетта. - Всегда красивая, всегда в идеальной форме, всегда смеется. А потом ее вдруг не стало… - закончила Джульетта тихо. - И в мире словно стало темнее. Так много звуков вокруг… Наш суетливый мир рождает так много музыки – я совершенно не понимаю, как и, главное, зачем, это происходит. Но ее голоса… ее голоса не хватает.
Фёдор кашлянул. Разговоров о матери он не любил. Точнее, он не любил, когда касались ее смерти. О жизни – пожалуйста. Но не о смерти.
Джульетта выудила из рукава платья носовой платок, вытерла покрасневшие глаза, а потом шумно высморкалась.
- Ну, ты допил кофе? Тогда пошли к роялю.
- Да я, собственно, не…
- Надеюсь, ты унаследовал не только талант и внешность матери, но и капельку ее мозгов, - монументально встала из-за стола синьора Альфано, невозмутимо отряхнула крошки и аккуратно расправила складки шелкового платья. – Певец должен быть очень умным человеком и четко понимать: вот это тебе во благо, а вот без этого ты спокойно можешь обойтись.
- И что мне во благо и без чего я могу обойтись?
- Ты спокойно можешь обойтись без лишних вопросов! – синьора Альфано начала терять терпение. – И ради своего же блага – марш к роялю!
Встреча с Джульеттой была из рода тех, за которые надо не забывать благодарить судьбу. И Фёдор не забывал. И, каждый раз, бывая в Милане, он навещал ее. Научился есть, не морщась, приторные сладкие пирожные. Потом вставал к роялю. А после с замиранием сердца ждал вердикта Джульетты. В последнее время она бывала им довольна.
Но не в этот раз.
- Что это, Тео? – Джульетта резко перестала играть.
- Это то, что я буду петь. Мефистофель. Арриго Бойто.
- Я знаю, что это, у меня ноты перед глазами! – она встала. – Я спрашиваю, что с…
- … с голосом? – чувствуя тошнотворную волну подступающей паники, тихо спросил Фёдор.
- Нет, не с голосом! – она подошла вплотную и положила ладонь ему на грудь. – Вот тут! Ты же совершенно tutto esaurito.
Фёдор наморщился. Он не был уверен, что правильно понял.
- Я точно не знаю, но, кажется, да… на премьеру все билеты распроданы…
- Это ты – распродан! – толкнула его Джульетта в грудь. - Ты – на нуле, Тео!
Она принялась ходить по комнате, повторяя на разные лады это «tutto esaurito». Шелковое платье не поспевало за ее стремительным шагом. Фёдор сел на ее место у рояля и молчал.
- Что мы будем делать?! – Джульетта, наконец, прекратила свои метания.
Мы. От этого «мы» стало немного легче. Ты не один.
- Я справлюсь, - ответил он как мог ровно.
- О, такой же гордый, как мать! – всплеснула руками Джульетта. Подошла к нему, наклонилась и обхватила щеки своими тёплыми мягкими ладонями. – И такой же упрямый. Три недели до премьеры, малыш, три! Пообещай мне кое-что.
- Что?
- Ты не будешь выкладываться на репетициях. Сбереги то немногое, что у тебя есть, до премьеры.
- Но Кавальери…
- Я немного знаю его жену, хочешь, я поговорю с ней?
- Не надо, - Фёдор встал и обнял свою наставницу. – Я справлюсь. Я обещаю, я справлюсь.
- Господи, какой же ты упрямый…
***
Фёдор перекинул ногу через сиденье, но заводить мотоцикл не торопился. Повертел в руках шлем, повесил его обратно на руль, облокотился на него. И сидел, глядя в проем арки. Потом все же надел шлем, завел мотоцикл и выехал через это проем.
На площадь. По ней Фёдор сделал круг. Еще один. И еще. Еще.
А потом остановился. Кажется, это здесь. Да, точно здесь.
Здесь произошла встреча, с которой в его жизни стали чередой, одно за другим, происходить странные и большей частью неприятные на первый взгляд события. Разрыв с Джессикой. Скандалы во время постановки в Мюнхене. Потасовка с двумя крайними хоккейными нападающими. Визит в полицейский участок. Фиаско в Лондоне. И вот теперь… теперь он стоит перед риском провалиться на самой грандиозной премьере этого года. И провалиться так, что это может стоить Фёдору Дягилеву его блестящей стремительной карьеры.
Фёдор снова снял шлем, прижал его рукой к боку. На Милан потихоньку наползала осень. Незаметно и исподволь. А тогда была весна. Ранняя.
В этой череде странных событий он перескочил через одно. Но теперь ему казалось, что вот оно-то – самое главное. И в нем кроется причина его теперешнего состояния.
То, что произошло между ним и Лолой в Нью-Йорке.
Фёдор повторил в обратной последовательности свои действия – повесил шлем на руль, обратно перекинул ногу, привалился к теплой коже сиденья «Монстра», перекрестил ноги. Наверное, здесь, на месте, где они встретились, пришло время признаться себе кое в чем. Подвести, так сказать, неутешительные итоги.
Лола сбежала от него после единственной совместно проведенной ночи. Ночи, когда он лишил ее невинности. А после - наотрез отказалась общаться и вообще иметь с ним хоть что-то общее, этот месседж явно читался в не принятых телефонных звонках, в не отвеченных сообщениях и в равнодушном голосе, когда синьора Ингер все же соизволила снизойти до телефонного разговора с ним.
Фёдор переступил ногами, теперь сверху была левая. Может, и права Джульетта, называя его упрямым и гордым. Причины всего, что происходило в его жизни, Фёдор всегда искал в себе. Это было его жизненным кредо. Все, что происходит в твоей жизни, происходит только благодаря тебе и из-за тебя. Ты сам всему причина.
И то, что произошло между ним и Лолой – тоже.
Ну как, готов услышать неутешительный вывод, Фёдор Михайлович?
А раз готов, слушай.
Так себя не ведут с девушкой, у которой первый раз. Так вообще себя не ведут с девушками.
Ты о ней подумал? О ее чувствах? О ее удовольствии?
Нет. Ты думал только о себе. Получил свое и благополучно уснул.
Неудивительно, что она сбежала. У Лолы в тот день был сильный стресс. А ты, Фёдор Михайлович, в утешение порвал девушке девственную плеву, наверняка сделал больно и потом удивляешься, почему она не хочет с тобой разговаривать.
Фёдор попытался себя оправдать. Тем, что первый раз у девушек – это всегда больно. И тут же сам смел свои же возражения. Он мог бы дольше и тщательнее ласкать ее. Он мог бы сначала подарить ей наслаждение пальцами или языком. Он ведь про все это знает и все это умеет. Тогда и боль, возможно, не так бы чувствовалась. Тогда ей было бы наутро что вспомнить, кроме этой боли. И разочарования.
Фёдор попытался еще раз сам перед собой оправдаться. Он ведь не знал, не был готов к тому, чтобы стать у Лолы первым. И эта попытка оправдания тоже не увенчалась успехом. Что же, у нее должна была табличка на лбу зажечься: «Attention! First time!»?! Девушка тебе доверилась. Тебе. Взрослому, тридцатичетырехлетнему мужику. В надежде на то, что он сделает как надо.
А ты… ты…
Дерьмовый ты любовник, Фёдор Дягилев, вот ты кто. Певец оперный ты хороший, даже, может быть, очень хороший, а вот любовник – хреновый. Хотя, с учетом предстоящей премьеры, может и очень хорошим оперным певцом быть тебе осталось недолго.
Он повернулся, снова перекинул ногу через сиденье, надел шлем и повернул ключ в замке. Рокот мотоциклетного мотора нарушил вечернюю тишину маленькой пьяцца, с которой «Дукатти Монстр» уносил своего хозяина вместе с его сомнениями.
***
Энрико Кавальери был в ударе. Он орал, топал ногами, брызгал слюнями. Таких раньше, наверное, называли бесноватыми. А еще, наверное, есть мера терпения, которую человек в состоянии вынести. И сегодня, сейчас, сию минуту у Фёдора Дягилева она исчерпалась.
Фёдор резко вскинул вперед руку ладонью от себя. Так резко, что режиссер от неожиданности замолчал. По нему в жизни не скажешь, что он психопат и истерик. Высокий рост, коротко стриженый ежик седых волос, смешные круглые очки, тонкий нос и узкий рот. Он был похож на французского актера Жана Рено. Но интеллигентности Рено в Кавальери не было и в помине.
Еще одним резким движением Фёдор выудил телефон из заднего кармана джинсов. Кавальери надул щеки, явно собираясь заорать – телефоны на репетициях в руках артистов доводили его до исступления. Но Фёдор проигнорировал надутые щеки.
Браннер ответил сразу.
- Сол, скажи, что мне будет, если я расквашу этому итальянскому гению морду? Как - какому? Кавальери, конечно. Я спокоен. Я абсолютно спокоен, ответь на мой вопрос. То есть, дело может обойтись штрафом, если я не буду слишком усердствовать? Отлично! Спасибо, Сол. Я думаю, что могу себе позволить маленькое удовольствие за несколько тысяч евро.
Обратно он телефон убирал медленно. И так же медленно поддернул рукава тонкого джемпера. Кажется, на сцене замерло все и всё – как в детской игре. Только мелко крестилась Виктория Войня, с которой они снова стали партнерами по сцене. Фёдор сделал шаг вперед. Замерла даже Виктория.
Кавальери ненавидела все постановочная труппа. Кроме, разве что, дирижёра, который был тоже тем еще гавнюком-гением, но он третировал большей частью оркестр.
Фёдор сделал еще шаг.
- По тысяче евро за каждый подбитый глаз. Сломать нос, наверное, дороже, - он хрустнул пальцами и отвел руку назад. - Я собираюсь развлечься тысяч на пять.
- Вы посмотрите, какой храбрый мальчик! – фыркнул Кавальери. Он не сдвинулся с места, но с некоторым напряжением следил за рукой Фёдора. И голос его звучал почти нормально, без истеричного визга. – Ну а что ж ты раньше-то молчал, весь из себя такой недовольный, ранимый и нервный? Значит, нам надо поговорить. – А потом уже привычным визгливым фальцетом проорал. – На сегодня репетиция окончена. Завтра работаем с оркестром! - Артисты стали спешно покидать сцену, а Кавальери кивнул Фёдору. – Пошли.
Шагая за долговязым и немного нескладным Кавальери, Фёдор думал о том, что лучше уж пусть его выгонит режиссер постановки, нежели самому облажаться на сцене. Хотя один хрен на карьере в этом случае можно поставить крест.
***
Пришли они, как оказалось, в ресторан, находившийся в двух шагах от театра.
- Значит так, - Кавальери снял свои смешные круглые очки, которые придавали ему ложный вид милого и интеллигентного человека. За очками обнаружились такие же круглые глаза с тяжелыми веками. Глаза эти смотрели внимательно и немного устало. А еще они выдавали умного и проницательного человека – запоздало вдруг понял Фёдор. А орет он, наверное, потому, что ему просто так, без крика, работать скучно. Или по какой-то еще причине. Мало ли… - Значит, так, - повторил режиссер, возвращая Фёдора из размышлений к разговору. – Сейчас я скажу тебе крайне неприятную вещь. Постарайся держать себя в руках.
- Можно подумать, вы умеете говорить другие вещи, - процедил Фёдор. Непонятная, только что зародившаяся если не симпатия, то понимание к этому человеку, начали испаряться.
- Это будет неприятно особенно. Особенно – тебе, - Кавальери явно было плевать на тон Фёдора. Наверное, он привык, что его не очень-то любят. - Я хочу, чтобы ты поклялся мне памятью своей матери, что на премьере ты споешь как надо.
Фёдору чудом удалось не вздрогнуть. Да как смеет этот… даже упоминать…
- Я предупреждал, что буду говорить неприятные вещи, - итальянец невозмутимо отпил вина.
- Я не могу вам этого пообещать, - резко ответил Фёдор.
- Значит, я снимаю тебя со спектакля.
Фёдор лишь пожал плечами. Они оба понимали, что это не так-то просто. В дело вступит Сол, будет трясти контрактом, а Браннеру даже Кавальери по зубам. Нужны веские, очень веские причины для такого решения. Другое дело, что и сам Фёдор чувствовал, что… Нет, это даже не чувство, это страх… липкий, удушающий, подминающий под себя все его нутро. Страх не справиться. И где взять силы, чтобы сопротивляться этому страху?..
- Я могу вам это пообещать при одном условии.
- Я слушаю.
- Отстаньте от меня до генерального прогона. Совсем. Если на генеральном вам не понравится, как я пою – снимайте.
Они молча смотрели друг на друга. Принесли заказ. Кавальери одобрительно посмотрел на заказанное Фёдором мясо.
- Я рискую, - наконец проговорил режиссер.
- Я тоже.
Они молча сделали по глотку вина. А потом Кавальери взялся за вилку с ножом – и со вздохом и звоном отложил столовые приборы.
- Самое ужасное во всем этом знаешь, что?
- Что?
- Лучше тебя никто это не споет! – раздраженно признал Кавальери. – Ты единственный, кто споет и сделает так, как надо МНЕ. Моя жена видела тебя на паре конкурсов и в спектаклях, она считает, что у тебя огромный потенциал. Я это и сам вижу – ведь в юности я тоже пел.
- Правда? – почему-то удивился Фёдор. Ему вообще казалось, что он сейчас сидит за столиком ресторана с каким-то другим Кавальери. Не с тем, который изводил всю труппу и с которым он сам все эти дни никак не мог ужиться на репетициях.
- Я же итальянец, мы все поем, - вдруг улыбнулся Кавальери. Улыбка совершенно преобразила его лицо, сделав даже симпатичным. – А я не просто итальянец, я неаполитанец. Меня даже назвали в честь Карузо. Но не обо мне речь. Я точно знаю, что лучше тебя не споет никто. Но с тобой творится какая-то непонятная хрень.
Фёдор вздохнул. «Непонятная хрень» - это самое мягкое описание того, что с ним происходило. Мягкое, но емкое.
- Впрочем, я знаю, как это называется. Эта напасть бывает трех видов.
- Да? - снова изумился Фёдор. А еще поймал себя на мысли, что он, кажется, уже второй раз за недолгое время фатально ошибается в людях. Сначала Кьезе, теперь Кавальери. Или он только в итальянцах совершенно не шарит?
- Конечно. Блондинки, брюнетки и рыжие. У тебя какого типа беда?
После паузы Фёдор рассмеялся – несколько принужденно.
- Вы итальянец. Вам все через женщин понятнее мерить.
Кавальери снова лишь фыркнул. А потом вдруг протянул через стол руку.
- Значит, договариваемся мы так. Я тебя не трогаю до генерального прогона, а ты на генеральном поешь так, чтобы я лишился дара речи. Идет?
- Идет, - пожал Фёдор протянутую руку.
- А иначе уже я развлекусь примерно на пять тысяч евро.
И на это тоже пришлось соглашаться.
- А теперь - ешь, - кивнул Кавальери. – Ешь и слушай меня. Если спрашиваю – отвечай.
Тиран в режиссера вернулся. Но теперь Фёдора это не слишком беспокоило. Он увидел в Кавальери человека.
- Сколько тебе лет, Тео?
- Тридцать четыре.
- Бас только-только в этом возрасте как следует раскрывается, а ты уже успел загнать себя в угол, - покачал головой Кавальери. – И ладно бы только из-за женщины – это как раз простительно.
- Да я не…
- Хочешь, я скажу, как ее зовут? – обманчиво ласково спросил Кавальери. И Фёдор вдруг почувствовал, что сейчас отчаянно, как мальчишка, покраснеет. Неужели этот человек мог каким-то образом догадаться… Да это же невозможно…
- Не надо!
- Она красивая, - бессердечно продолжил Кавальери. – Но до премьеры о ней забудь. А теперь слушай умного человека.
Фёдор кивнул и принялся за мясо. И вино тут очень вкусное.
- Я буду сейчас тебе говорить очевидные вещи, - принялся, между тем, вещать Кавальери, – которые тебе по каким-то причинам либо не сказали, либо – что более вероятно – ты из-за своего бараньего упрямства не пожелал их услышать и принять к сведению.
Фёдор резал стейк и без особого раздражения думал о том, что, наверное, настал такой период в его жизни. Когда его все учат. А он думал, что уже всему выучился, наивный. А на самом деле похоже на то, что у жизни только-только дошли руки до его воспитания.
- Жадность – это ужасно, - провозгласил Кавальери. Начало разговора не предвещало ничего хорошего, и Фёдор на всякий случай отложил вилку с ножом. – Я понимаю, что хочется всего и сразу. Правда, понимаю. Сам был такой же. Но нельзя, ни в коем случае нельзя петь партии, которые тебе не по голосу. Даже в начале карьеры и даже если слегка. – Фёдор вдохнул поглубже, чтобы возразить – и промолчал. Кавальери одобрительно хмыкнул и продолжил: - Вообще, странно, что это говорю тебе я, а не твой педагог. Но Джульетта была всегда слишком добра к своим ученикам. А я тебя в достаточной степени бешу, поэтому меня ты выслушаешь. Ты же должен знать, что такое перенапряжение, не так ли? Голос просто начинает стираться, мышцы и связки не выдерживают. У них есть запас прочности, и он заканчивается. И что в итоге? Раннее завершение вокальной карьеры. Ты этого хочешь? – Фёдор резко замотал головой. – А если это случится, что тебя ждет? Мир вокального искусства вышвырнет тебя, как пустую обертку от конфетки. В лучшем случае ты уйдешь в педагоги. А чему ты сможешь научить своих воспитанников, если сам в свое время свалял дурака? Вот и получается… - вздохнул Кавальери, - замкнутый круг. Чертов замкнутый круг. Идиоты воспитывают идиотов. Послушай, парень. Тебе так много дано. Я скажу это один раз, повторять не буду. Ты – наследник дара Анны Петерсон. Не скажу, что ты лучше ее. Но не хуже - это точно. Она ушла слишком рано, а ведь могла бы воспитать плеяду прекрасных учеников, я уверен. Не смей повторять ее судьбы, понял меня?! Ты должен взять себя в руки и делать все правильно!
Фёдор лишь растерянно кивнул. О том, чтобы есть – он забыл. О том, что хотел возражать – тоже. Он совершенно не ожидал таких слов от Кавальери.
- Все эти годы… - теперь вздохнул уже Энрико. – Ты рвался вверх, ты брался за сложные партии, но… Не обижайся, но у тебя не было ни опыта, ни навыков, ни базы – чтобы… чтобы, как говорится, правильно отоварить это звучание. А теперь… теперь мы имеем то, что имеем. Ты загнал себя со всех сторон. И со стороны голоса, и со стороны сердца. Осталась одна надежда.
- На что?
- Для певца здоровая, не больная голова, - Кавальери постучал себя пальцем по виску, - гораздо важнее опасности подцепить на улице какой-то микроб. И поэтому до генерального прогона ты должен…
- Должен что? – резко переспросил Фёдор, когда пауза стала слишком длинной.
- Делай что хочешь, - режиссер взялся за столовые приборы. – Но проветри голову!
***
Советом Энрико Кавальери Фёдор решил не пренебрегать. Режиссер за время их совместного, если его так можно назвать, обеда, не сказал ни слова неправды. Словно мощный прожектор Кавальери высветил все, в чем Фёдор себя боялся признаваться. Теперь осталось только принять эту правду. Разве что Лола…
Лола, Лола…
Ладно, он обещал Кавальери проветрить голову. Вот этим Фёдор и займется. А потом, если он сможет, выдержит, возьмет запланированную высоту – тогда он позволит мыслям, сожалениям и призрачным мечтам вернуться.
Он ел стейки прожарки medium rare и грецкие орехи, пил красное вино, заглядывал в гости к Джульетте на кофе и пирожные. Доводил себя до изнеможения в тренажерном зале. Бродил по Милану. Однажды поймал себя на мысли, что ищет на улицах тонкий, словно изящная статуэтка, силуэт. После этого сел на поезд и уехал в Неаполь.
Гуляя по родине великого Карузо, Фёдор вспоминал его рецепт успешного оперного певца: «Большая грудь, большая глотка, девяносто процентов памяти, десять процентов мозгов. И кое-что в сердце». Раньше Фёдору казалось, что это просто красивая ироничная фраза. Теперь же он все больше и больше склонялся к тому, что великий неаполитанец не ошибался.
За все это время он не спел ни одной ноты. За все это время он не спал нормально ни одной ночи.
***
Все в этом городе напоминает о нем. Это какая-то недобрая к Лоле магия. Будто мало она о нем думает. Но все, ну буквально же все! Вещи – кофейная чашка, папка с образцами тканей, кресло. Он пил из этой чашки, сидел в этом кресле и с любопытством косился на эту папку. О нем напоминают улицы и дома. Собственный офис, монументальная «Ла-Скала» и та самая пьяцца, где они впервые встретились. Лола ходила туда трижды, стояла и прислушивалась, не раздастся ли рокот мотоцикла. Потом запретила – уж очень жалко это все выглядело.
И даже люди – люди о нем напоминают. Паола и Гвидо постоянно о нем говорят – Гвидо увлек на свою темную оперную сторону и Паолу. Или виновником увлечения помощницы Лолы оперным искусством стал сам Фёдор Дягилев.
Лола каким-то совершенно феноменальным, непостижимым для себя самой усилием воли заставила себя ничего не читать о нем. Отписалась от всех аккаунтов, групп и рассылок. Провела форменную зачистку, чтобы ничего, ничего не напоминало о нем хотя бы из гаджетов.
Но остался Милан, в котором о нем напоминало все. И собственная память, которая в самые неподходящие моменты подсовывала картинки. Разнообразные.
Поднятые на лоб «авиаторы», сардонически вздернутые бровь и угол рта, закатанные до локтя рукава тонкой льняной рубашки, обнажающие красивые сильные руки. Другая белая рубашка, из более грубой выделки льна, замшевые штаны, гитара в руках. Мягкая темно-синяя куртка, легкая небритость на щеках, теплая рука на ее плече. И – без всего. Лишь тяжелое тускло блестящее в полумраке золото цепочки, частое шумное дыхание и жар большого обнаженного тела.
И голос. Хриплый шепот. Мягкий рокочущий смех. И мощная волна совершенно фантастического низкого вокала, от которого что-то сладко ноет и сжимается внутри.
Как ЭТО вычистить из памяти? Как это забыть?! И как убрать Фёдора Дягилева из собственного сердца?..
Но что тогда останется у Лолы?
Вакуум.
Он уже пришел по ее душу, этот вакуум. Он внутри.
Надо работать над новой коллекцией, но все, что чувствует внутри Лола – пустота. Вакуум. Словно там никогда не было кипучего фонтана идей, который Лола обычно не успевала фиксировать. Когда от частого и быстрого надавливания ломается грифель – Лола любила работать по старинке, карандашами. Когда не понимаешь, почему остыл кофе и когда успело стемнеть на улице.
А теперь она смотрит пустым взглядом на пустой лист. Пустота внутри и пустота снаружи. И нет ничего, что может ее заполнить. Лола пытается работать, надеясь, что руки вспомнят. Пальцы привычно держат карандаш, на листе появляются какие-то линии.
Абсолютно бессмысленные. Уродливые. И скомканный лист летит в корзину. К компании таких же смятых бумажных комков.
В дверь тихо-тихо, по-мышиному, скребется Ди Мауро. Гвидо очень точно чувствует ее настроение. И сейчас он понимает, что дело пахнет керосином. И гипотетическим провалом коллекции.
- Я принес тебе полную чашку крепкого горячего кофе.
«Лучше ты принес мне хоть капельку вдохновения», - пронеслось в голове у Лолы. Но вместо этого она слабо улыбнулась и поблагодарила.
Лола пила кофе, Гвидо бродил по мастерской, подбирая те бумажные шарики, что пролетели мимо корзины. А потом сел напротив, подперев щеку ладонью.
- Что ты подаришь мне на день рождения?
Лола со стуком отставила чашку. Черт. Черт! Как она могла забыть, что у Гвидо день рождения через неделю?!
Гвидо - самый важный человек в ее жизни. После семьи. Ну и после… Ладно, она же дала себе слово.
А с Гвидо они плечом к плечу уже пять лет. Или нет, даже шесть. Понимание с первого взгляда. Общее видение многих вещей. Все это выросло в крепкую дружбу. А теперь Лола совершенно забыла про день рождения друга. Стыд-то какой.
- Ну что, закатим бурную вечеринку прямо в офисе, как в прошлом году? – Лола всем своим видом усиленно демонстрировала энтузиазм, бодрость и воодушевление. – Секс, наркотики, рок-н-ролл?
- У меня есть другое предложение.
- Слушаю.
- Сходи со мной в «Ла Скала».
«Ла Скала». Это слово вдруг разом наполнило вакуум. Наполнило тем, что она так старательно вычищала. Ведь там все началось. И там – тоже. Первый поцелуй – прямо на глазах у изумленной публики. Что же она тогда наделала? Она, именно она все начала. Потом она же все испортила. И потом – оборвала тоже она.
О, господи…
- Там будет петь твой любимец? – Лола была всегда искренна с Гвидо. Но сейчас, толком не понимая причин, всеми силами пыталась не выдать своих истинных эмоций.
- Мой любимец? - Лолу удостоили крайне внимательным взглядом. - Да, Теодор поет заглавную партию. Он - Мефистофель.
- Опять?!
- Почему – опять? – теперь удивился Гвидо.
- Он недавно в «Метрополитен-Опера» пел Мефистофеля. Потом в Лондоне – Дапертутто. Он вообще только нечистую силу поет?
- Ну почему… - еще один внимательный взгляд от Ди Мауро. – Еще королей.
- Ах, да, Генрих Восьмой… – и третий, прямо уже прожигающий насквозь взгляд Гвидо. – Ну что там за Мефистофель в этот раз?!
- Арриго Бойто.
- Я не в курсе, кто это. Ты же знаешь, я не разбираюсь в опере.
- Это заметно, - Гвидо вдруг протянул руку и взял ее чашку. Одним глотком допил кофе. Лола следила за его действиями с все возрастающим изумлением. Ди Мауро был очень щепетилен в вопросах личной гигиены. И теперь пьет из ее чашки. А Гвидо, между тем, продолжил: - Арриго Бойто – итальянский композитор. Его опера «Мефистофель» на премьере потерпела сокрушительное фиаско. Триумф настиг это произведение только в одна тысяча девятьсот первом году, когда Мефистофеля спел Фёдор Шаляпин. Фауста в том историческом спектакле пел Энрико Карузо, а за дирижёрским пультом стоял сам маэстро Тосканини. Спектакль имел оглушительный успех, а роль Мефистофеля стала одной из коронных у Фёдора Шаляпина.
- Хорошо, - после паузы кивнула Лола. – Я впечатлена.
- Нет, Лола, пока нет, - покачал головой Гвидо. – Главное твое впечатление впереди. Грядет самая громкая премьера последних десяти лет. Новое прочтение старого. Спектакль будет ставить Энрико Кавальери.
- А это кто еще?!
- Это современный Станиславский – только в мире оперного искусства. Оркестром будет руководить Адольф Чичевский - а его называют реинкарнацией фон Караяна.
- Про Станиславского и фон Караяна я что-то слышала.
- Про Теодора Дягилева, исполнителя главной роли, ты тоже, кажется, слышала, - Лола неловко кашлянула. – Ну тогда мне остается рассказать о последнем аспекте.
Гвидо молчал. Лола начала что-то бездумно чиркать на листе бумаге.
- Вокруг этой премьеры ходит куча слухов, сплетен, домыслов. Вся информация держится в строжайшем секрете. Но…. Но я знаю из совершенно достоверных источников два факта.
- Каких?! – Лола первая не выдержала последовавшей многозначительной паузы.
- Во-первых, на Теодора ополчилась клака.
Лола нахмурила лоб. Слово было ей совершенно незнакомо.
- Кло-а-ка? – неуверенно переспросила она.
- Можно сказать и так, - криво усмехнулся Гвидо. – Но правильнее – клака. Клака – это некоторая группа лиц в зале во время спектакля. Которая задает тон реакции зрителей. В нужных местах эти люди смеются, плачут, аплодируют, кричат «Браво» или…
- Или?.. – Лола снова не выдержала паузу. – Гвидо, ты можешь говорить связно и внятно?!
- Или – освистать. Улюлюкать. Издавать любые неподходящие звуки – «бу-бу-бу», мяуканье или кукареканье. А могут и помидорами закидать. Или яйцами.
- Да ладно! – Лола откинулась в кресле и неверяще уставилась на друга. – Это происходит сейчас? В наше время? Это какое-то средневековье. Быть такого не может!
- Да куда там Средневековью, - хмыкнул Ди Мауро. – Эта явление зародилось еще в Древнем Риме, пережило свой расцвет, начиная с восемнадцатого века, и почти угасло к середине двадцатого. Но! – тут Гвидо поднял вверх указательный палец. – Мы, итальянцы, чтим традиции.
- Чтоб вас! – в сердцах воскликнула Лола. Взяла в руки чашку, повертела ее. – И что это значит? Что Фёдору будут мешать на премьере?
- Не исключено, - серьезно кивнул Ди Мауро.
- Но зачем?! Кому это надо?
- Ходят слухи… это всего лишь слухи, но…
- Гвидо! Говори без пауз!
- Да я и так… В общем, поговаривают, что клаке заплатили из «Бикман Медиа».
Лола несколько секунд хмурила лоб. Бикман, Бикман… Она где-то слышала эту фамилию. Но где, когда, в какой связи…
Вспомнила. Ахнула, прижав пальцы к губам.
- Это невеста Фёдора?!
- Бывшая, - церемонно склонил голову Гвидо.
- О, господи…
Действительно. О, господи.
В разрыве Фёдора с невестой виновата, как ни крути, Лола. Что бы он тогда ни говорил, Лола приложила к этому руку. Ну, или не совсем руку. И теперь… теперь ему за это мстят. По ее, Лолы, вине!
Она сейчас не думала о том, что было бы, если бы Фёдор не расстался с невестой. Скорее всего, ничего бы тогда у самой Лолы с Фёдором не было. Ничего. Вообще. В том числе, и той горькой-сладкой ночи в Нью-Йорке. Но и этой вопиющей, безобразной несправедливости, которая грозила Фёдору сейчас - не было бы тоже!
Несправедливость Лола не выносила. А если она грозит тому, кто очень дорог… О, попадись ей хоть кто-то из этих… из этой клаки!
- Что мы можем сделать?
- Ничего, - вздохнул Гвидо. – К сожалению, ничего. Разве что пойти на премьеру, и силой наших рук поддержать его.
- Я пойду, - твёрдо сказала Лола. А потом ее осенила внезапная мысль. – Погоди. Ты говорил о двух фактах. Какой второй?
Гвидо молчал.
- Гвидо… - ласково прошипела Лола. – Я тебя умоляю… заклинаю… скажи, что второй факт - хороший!
- Это не совсем факт… Это все же не проверено, но… Не кидай в меня ничем!
- ТАК ГОВОРИ!
- Прошла информация, что у Тео пропал голос.
А вот теперь ей захотелось сползти под стол. Спрятаться. От ужасной перспективы, которую сулили эти слова. Да еще клака эта…
- Как это могло произойти?!
- Я не знаю, Лола, - Гвидо виновато развел руками. – Такое иногда случается. Горло и связки певца – в постоянном напряжении. Они подвержены… разным рискам. Он мог простудиться. Или какая-то инфекция. Реакция на медикаменты. Стресс. Много разных факторов.
Лола смотрела на Гвидо. Но его она не видела. Она вообще, кажется, ничего не видела. Страх ослепляет. Лола не помнила, чтобы когда-то испытывала такой страх – настоящий, животный, парализующий. А вот сейчас ей стало страшно, именно так, по-настоящему. С ним не шел ни в какое сравнение даже тот страх, что она испытала, когда ее забрали в полицию. Оказывается, самый сильный страх ты испытываешь не за себя.
Фёдор - триумфатор. Победитель. Лучший из лучших. Рожден для оваций, криков «браво» и восхищения публики. А если все-таки случится провал? Как он это переживет?!
Она снова зажала рот рукой. Лоле казалось, что иначе она начнет кричать от этого страха. Страха за Фёдора.
Гвидо сидел напротив нее и молчал. Наконец Лола опустила ладонь.
- Нам нужен будет букет роз, - голос почему-то звучал хрипло. – Огромный букет роз.
- Хорошо, - кивнул Ди Мауро.
- Если что, я каждому этому клакеру засуну розочку в ж*пу. Пора, знаете ли, вводить в вашем итальянском болоте новые традиции.
Тишину почти пустого офиса нарушил звонкий смех Гвидо. Но, говоря откровенно, веселого в этом смехе было мало.
***
- Я не могу петь, когда у меня постоянно отваливается хвост!
Несколько секунд тишины. А потом вся постановочная труппа впервые услышала, как смеётся Энрико Кавальери. До слез, согнувшись и хлопая себя по коленям. Никто порыв режиссера не поддержал.
Кавальери снял очки, вытер выступившие от смеха слезы и вернул оптику на место.
- Дамы и господа, прошу любить и жаловать: новый припадочный истерик на этой сцене – Теодор Дягилев!
- Я не припадочный и не истерик! - рявкнул Фёдор. – Извольте сами видеть! – он протянул руку, в которой был зажат… да-да, именно хвост. - Я только слегка поворачиваюсь – и эта хрень уже на полу! Как я могу петь, если я постоянно должен следить за своим хвостом?!
Теперь не выдержала уже Виктория Войня – прыснула. И тут же осеклась под взглядом Фёдора. На сцене, между тем, появились художник по костюмам и один из костюмеров.
- Вы знаете, он на магните, и я не понимаю, почему… он должен держаться…
- Но он не держится! – Фёдор изо всех сил пытался унять раздражение. Ситуация дурацкая, и он сорвался зря. Но все попытки держать себя в руках нельзя было назвать удачными. – Значит, надо было другой вариант застежки сделать. Надежный! Чтобы держался. Эх, нет на вас Лолы Ингер! Она бы объяснила вам, как надо делать костюмы для оперы.
Художник по костюмам нахмурился. Кавальери хмыкнул.
- На шуруп ему этот хвост прикрутите. На гвоздь прибейте. Пришейте. Приклейте. Мне все равно, что – но чтобы про хвост я больше не слышал! Все, продолжаем.
***
- Скажи мне, - они сидят на краю сцены, свесив ноги в оркестровую яму. – Ты пел сегодня в полную силу?
- Нет. Процентов шестьдесят-семьдесят.
- Не можешь больше?
- Берегусь.
Режиссер помолчал. Вздохнул.
- На премьере сто процентов дашь?
- Дам.
Энрико Кавальери поверил. Или сделал вид, что поверил. А Фёдор Дягилев делал вид, что верит в себя. И они оба делали вид, что не знают про планы печально известной клаки театра «Ла Скала».
***
Хвост ему пришили. И вставили в него упругую гибкую проволоку – теперь его можно загнуть, чтобы он не мешал при хождении по сцене.
Фёдор смотрел на себя в отражении зеркала. Надо начинать гримироваться. Он предпочитал это делать сам, если грим не слишком сложный. В этом спектакле грим простой. Нарисовать брови, подвести глаза. Да, и еще рога. В общем, есть куда руки приложить. Но Фёдор не торопился.
Он пообещал Энрико, что выдаст сто процентов того, на что способен. Он не дал этого обещания в память о своей матери, но он все равно дал слово. Однако не был уверен, что сдержит его. Фёдор взял черный карандаш, повертел его в руках. Будет символично, если он сломается именно на Мефистофеле.
Вот же черт…
Фёдор отбросил карандаш, резко встал, прошелся, тронул многострадальный хвост. Странная мысль посетила вдруг: а если бы это была другая роль, другой образ – было бы ему проще? Если бы в таком состоянии, как сейчас, он мог бы найти в своем герое что-то, близкое себе? Хоть на что-то опереться? В Мефистофеле человеку опереться не на что. По крайней мере, не в том состоянии, в котором находился сейчас Фёдор.
Он снова сел за гримировальный столик, поставил на стол локти, уперся подбородком в переплетённые пальцы. Вспомнился почему-то дед. Он был далеким от музыки человеком – не считая того, что был женат на пианистке. А сам дед был инженером и заядлым спортивным болельщиком. Заядлым и разносторонним. И хоккей числился в круге интересов деда, и многие другие виды спорта. Сам же дед до самой глубокой старости участвовал во всевозможных городских спортивных мероприятиях. В последние годы он даже выступал не в своей возрастной категории, а в более младшей – потому что его возраста больше не было участников, он был единственный. Тогда Фёдор, который был занят совершенно другими, далекими от спорта, вещами, относился к увлечениям деда-пенсионера с легкой снисходительностью. Теперь же он многое бы отдал, чтобы оказаться рядом с дедом перед экраном телевизора, на котором показывают какие-нибудь соревнования. Но, увы…
Именно дед рассказывал ему про такое явление, как плюс-старт. Означало оно, что в решающий момент, выходя на самый важный старт, некоторые спортсмены совершенно непостижимо находят в себе какие-то не поддающиеся объяснению дополнительные внутренние резервы. Которые и позволяют этим спортсменам в итоге победить.
Возможно, это справедливо не только для спорта. И когда Фёдор шагнет сегодня на сцену перед заполненным до отказа залом, эффект плюс-старт поможет ему. С этой мыслью он, наконец, начал гримироваться.
Телефон завибрировал, когда Фёдор, ругаясь сквозь зубы, приделывал рога и уже подумывал о том, чтобы просить о помощи. Он покосился на телефон, уже почти решил не брать – но зачем-то взял в руки. Пришло сообщение от Сола, Фёдор даже не стал смотреть – ничего нового или интересного там нет, очередное, наверняка нарочито бодрое пожелание удачи, которое сейчас Фёдору нужно, как мертвому припарка. И когда он уже собрался окончательно убрать телефон в ящик стола, пришло еще одно сообщение. От Ди Мауро.
Рука его замерла. Что там может быть? Еще одно пожелание удачи – только не от циничного продюсера, а от слегка экзальтированного дизайнера? Нет, никакие пожелания уже не изменят того, чему суждено сегодня случиться. Он выдвинул ящик.
И зачем-то открыл сообщение.
Прочитал Фёдор его трижды. Оно было не коротким. Но и не слишком длинным. Но весь смысл его дошел до Фёдора Дягилева далеко не сразу.
«Мы с Лолой желаем тебе удачи. У нас пятый ряд партера, центр, надеюсь, нам будет все прекрасно видно и слышно. И я лично надеюсь, что мне удастся не упасть в обморок от наслаждения. А Лола сказала, что лично отлупит каждого, кто откажется признавать, что ты - лучший из лучших, вот этим»
«Этим» оказался букет кремовых роз, что красовался на следующим за сообщением фото.
Фёдор сел на хвост. Вскочил, проверил – нет, на месте, держится. И принялся метаться по гримерке.
Лола. На спектакле будет Лола. Она пришла. Сама пришла. Сама захотела. Ну и что, что с Ди Мауро. Если бы не захотела – никакая сила ее бы не заставила. Значит, захотела, значит, сама.
Эти слова – «пришла», «сама», «захотела» - крутились и стукались в его голове, как бильярдные шары после соударения. А потом вращение остановилось. Фёдор – тоже.
Вот он – его личный плюс-старт. И нет у него теперь никакого права на ошибку. Потому что Лола будет в зале. Он обещал Энрико сто процентов. Ха! Сто двадцать не хотите? А сто сорок? А двести?!
И закинув хвост на руку, Фёдор Дягилев шагнул к двери.