Картина десятая, в которой пожинают то, что посеяли. Каждый – свое.
- Смотри, вон там сидит синьора Альфано.
- Где? И кто она такая? Она из клаки?
Они с Гвидо переговаривались шепотом. Совершенно непонятно, почему – в зале перед началом спектакля стоял равномерный гул. Но они оба чувствовали себя практически шпионами на задании.
- Ты с ума сошла! Клакеров так просто заранее и не вычислишь. А синьора Альфано – педагог Тео по вокалу.
Лола впилась взглядом в женщину, сидевшую в следующем ряду, на несколько кресел левее. И узнала ее. Та самая Джульетта на балконе. Оказывается, это его педагог. Она вдруг показалась Лоле ужасно красивой – красивой настоящей итальянской красотой, с кремовой бархатистой кожей, темными влажными глазами и затейливой прической блестящих черных волос. А роскошные формы только добавляли ее красоте шарма.
- Она хороший педагог? – прошептала Лола Гвидо на ухо.
- Очень, - кивнул он.
- Настолько хороший, что ты готов простить ей размер больше сорок восьмого?
- Лола! – возмутился Ди Мауро, но тут подал голос оркестр – и они притихли. Еще не поднят занавес, но винтики в невидимом механизме премьеры уже вовсю крутятся.
***
- Господи… он собрался свистеть.
- Что?!
- Эта знаменитая ария Мефистофеля со свистом. Обычно свист изображает оркестр. Но Шаляпин, например, свистел сам.
- Что в этом такого?
- Тео не хватит дыхания, вот что! И он сорвет арию! Ну зачем, вот зачем он выпендривается, а?
«Потому что это Фёдор Дягилев!», - хотелось ответить Лоле. Но сказала она другое.
- Не каркай!
- Лола… - Гвидо смотрит на нее умоляюще. Его безупречные римские кудри сейчас прилипли ко лбу. – Я видел у тебя в сумочке бутылочку из-под йогурта. Но там же не йогурт, да?
- И даже не пиво, - Лола ловко передает ему под столом бутылочку. Отхлебнув из нее, Гвидо закашлялся и вытаращил глаза.
- Это…
- Граппа. Оставь мне.
Прозвенел звонок. Группа поддержки Фёдора Дягилева в составе Лолы Ингер-Кузьменко, Гвидо Ди Мауро и граппы «Нонино» поспешила занять свои места в зале.
***
- Почему клака ничего не делает? – тихонько шепчет Лола на ухо Гвидо. Фёдора нет на сцене, можно передохнуть. Партию со свистом он исполнил блестяще, вызвав овацию в зале. Но напряжение не отпускает. Лола чутко присушивается к каждому звуку, всматривается в каждое движение в зале.
- Не знаю, - слегка растерянно отвечает Гвидо. – Наверное, ждут финальной арии. Чтобы… - он судорожно вздохнул. – Ждут, когда у него кончатся силы.
«Не дождутся», - мрачно и уверенно сказала себе Лола. Пальцы ее в очередной раз сжали букет. Шипы в очередной раз укололи ладонь, но она не чувствовала этой боли.
На сцене снова появился Фёдор. Лола снова про все забыла.
***
«Запомни, здесь мощное крещендо. Если оно будет у тебя звучать дольше оркестра – ты король. Если, конечно, ты сможешь это вытянуть. Именно так делал Шаляпин. Но если ты не уверен в себе – не рискуй. Главное, допеть ровно до финала». Эти слова Кавальери Фёдор вспоминал, выходя на сцену.
Нет, Энрико, допеть ровно до финала – не для меня. Сегодня я буду рисковать на все деньги. Сегодня мне есть, для кого рисковать.
***
Крещендо шло к финалу. И вот уже смолк оркестр, утих последний звук гобоя. А голос все звучал и звучал. Он словно зажег своим звучанием притушенную под потолком огромную хрустальную люстру – и она озарила невидимым глазу светом все. Как будто на крупный бриллиант направили мощный прожектор – и полетели брызги ослепительного света во все стороны.
Дальше - тишина.
Свет и тишина.
А потом старые стены «Ла Скала» дрогнули от взрывной волны оваций. Спектакль был остановлен на десять минут, но потом все же продолжился.
Финальная овация длилась уже сорок пять минут. Последние двадцать из зала кричали одну и ту же фразу: «Выходи один! Выходи один! Выходи один!». Это кричала клака, которая забыла о своих коварных планах. А за ней скандировал весь зал.
Выходи один! Выходи один! Выходи один!
И он выходил. С солистами. Со всей труппой. С Энрико. С дирижёром. И один.
Триумфатор. Победитель. Фёдор Дягилев.
***
- Мы, итальянцы, такой народ, да! – Ди Мауро пытался перекричать овацию. – Сегодня мы любим, боготворим, а завтра - заметили помарочку - и понеслась нелегкая по кочкам. Но бывает и наоборот. Сегодня Тео заставил настроенную против него клаку аплодировать себе!
А потом он снова порывисто обнял Лолу. Его щеки были мокрые от слез. У Лолы были мокрые ладони. Она слишком сильно сжимала букет роз.
***
- Я тебя умоляю, Гвидо!
- Лола, это совершенно нереально. Ты просишь невозможного!
- Невозможного нет. Пожалуйста! Ты же многих тут знаешь. Мне очень надо его увидеть!
Жизненно необходимо. Она просто умрет, если не увидит его в самые ближайшие минуты. Его телефон не отвечает, но ведь Фёдор же здесь, рядом, между ними всего несколько стен и дверей. А что такое двери и стены? Ерунда. Лоле не привыкать открывать пинком двери и ломать стены.
- Давай заплатим, кому надо, - она хватает Гвидо за руку, пачкая его ладонь своей кровью. – Давай дадим взятку, давай встанем на колени. Давай убьем кого-нибудь, в конце концов!
Ди Мауро посмотрел на нее совершенно безумным взглядом, а потом крепко взял за руку и потащил за собой.
***
- Я не верю, - бормотал Гвидо, пока их вели по коридорам закулисных помещений. – Я не верю, что у нас это получилось.
- У тебя получилось!
- Господи… Неужели я его увижу?!
- Мы увидим.
У двери грим-уборной Дягилева им пришлось пробираться сквозь толпу желающих засвидетельствовать свой восторг. Но никого не пускали. А перед ними, а точнее, перед сопровождавшим их лицом – Лола так и не поняла, кто это был, но кто-то важный в театре - каким-то чудом дверь распахнулась. И они вошли.
***
- Я просил тебя спеть так, чтобы я потерял дар речи, - Кавальери медленно подходил к Фёдору. – А ты что сделал?! Что ты натворил, мерзавец?! Ты заставил меня рыдать!
Под смешными круглыми очками и в самом деле блестели слезы, и узкий рот как-то по-детски кривился. Энрико крепко обнял Фёдора, шепнув на ухо одно слово: «Спасибо!». А потом отступил на шаг, снял очки, оттер слезы и, уже улыбаясь, спросил:
- Ну как хвост, держался? Не отваливался?
Фёдор обернулся назад, словно хотел проверить – на месте ли хвост. И через секунду хвост упал. Вместе с Фёдором.
От удара тяжелого тела о доски дрогнула старая сцена.
***
Снаружи грим-уборной стояла толпа. Но и внутри было тоже немало людей – особенно для такого небольшого помещения. Но среди всех этих людей Лола сразу заметила одного. Это был невысокий, коренастый, с маленькими пухлыми руками, одетый в клетчатую рубашку и серые брюки человек. С виду – совершенно ничем не примечательный. Он стоял, наклонившись вперёд, и в его облике была одна важная деталь, которая сразу привлекала внимание - фонендоскоп на шее. Лола замерла.
- Я же сказал – никого не пускать! – раздался рядом визгливый фальцет. – Какого черта?! Что за проходной двор вы тут устроили?!
- Что с ним?! – Лола сделала несколько шагов вперёд – и перед ней расступились все, даже человек с фонендоскопом выпрямился.
Фёдор лежал на диване. Уже без сценического костюма и грима, в джинсах и футболке. Глаза закрыты, лицо непривычно бледное. Левая рука согнута в локте и прижата к груди.
Доктор отбросил на столик использованный шприц.
- Энрико, что происходит? У синьора Дягилева крайняя степень нервного и физического истощения, ему необходим покой!
В этот момент Фёдор открыл глаза. И увидел Лолу.
- Нет-нет, синьор Дягилев, вам нельзя вставать, ни в коем случае!
Но Фёдор не слушал врача. Он встал. Глаза цвета бутылочного стекла совершенно измученные, вместо рта – запавшая линия.
- Ты пришла.
И Лола бросилась к нему.
Она чувствовала, как он дрожит. Какой он непривычно не горячий, а едва теплый. Обхватила руками за широкую спину. Она испачкала своей кровью его футболку. Он своей – рукав ее тонкого синего платья. В эту минуту Лола была твердо уверена, что удержит его, даже если Фёдор вдруг пошатнется. Но он стоял недвижно, лишь пальцы его путались в ее волосах.
Предельно уставший, выжатый досуха, дрожащий от перенапряжения, часто дышащий. Самый лучший на свете. Великолепный. Любимый.
Где-то на периферии их маленького, только что созданного мирка на двоих слышались голоса, хлопнула дверь. Лолу от Фёдора сейчас можно было оторвать только тягачом, которым вывозят ракету на старт. И то – не факт.
- Синьора Ингер, - ее локтя коснулись. – Минуту внимания, всего минуту.
Одну руку она все же от Фёдора оторвала и обернулась.
Оказывается, ушли все – даже доктор. В грим-уборной остались четверо – они с Фёдором, режиссер и Ди Мауро с букетом цветов. Гвидо, похоже, просто прирос к полу.
- Да, синьор Кавальери?
- Синьора Ингер, я отдаю вам Теодора на день. Даже – на полтора. Завтра у нас поет второй состав. А вот послезавтра… послезавтра днем я прошу вас вернуть мне Теодора в полном здравии и прекрасном расположении духа. И чтобы хвост у него больше не отваливался.
Про хвост Лола ничего не поняла, а всему остальному старательно кивала. И крепко держала Фёдора за руку.
- Так, Тео, машина у служебного входа, - обратился режиссер уже не к Лоле. - Мы организуем коридор, но в твоих же интересах как можно быстрее сесть в автомобиль. Ты справишься? – Фёдор кивнул. - Там на улице творится что-то невообразимое.
- Могу себе представить, - неожиданно подал голос Гвидо.
Кавальери резко обернулся и смерил Ди Мауро внимательным взглядом.
- Так. Вы разбираетесь в опере, молодой человек?
- Я скромный любитель и большой поклонник.
- Отлично! – Кавальери энергично подхватил Гвидо под руку. – Мне по зарез надо обсудить спектакль с кем-то непредвзятым, но не полным идиотом.
- Я именно тот человек, который вам нужен! – клятвенно уверил режиссёра Ди Мауро. У него был вид человека, внезапно при жизни вознесенного в рай. И это Гвидо еще не знал, что к их диалогу за столиком ресторана присоединится Джульетта Альфано, что этот вечер он будет вспоминать всю жизнь, и он станет лучшим подарком на день рождения.
А Лола стояла и смотрела, как собирается Фёдор. Как неловко он натягивает куртку, как медленно рассовывает по карманам ключи, портмоне и телефон. А все потому, что он не сводил с нее взгляда глаз цвета бутылочного стекла. Бесконечно усталых и бесконечно счастливых.
***
До машины они добрались почти без потерь – насколько это было возможно. На лица, проплывающие за стеклами автомобиля, Лола не смотрела. Она смотрела на Фёдора. А он смотрел на нее. Они молчали.
У гостиницы дежурили папарацци, засверкали вспышки камер. Когда-то Лола считала эти вспышки хорошим, удачным признаком, знаком успеха. Теперь же они от этих вспышек убегали.
Убежали. Скрылись. Спрятались в тишине и уединении гостиничного номера.
Фёдор привалился к стене. И по-прежнему не сводил с нее взгляда. И руки их были все так же ладонь в ладони.
- Тебе надо принять ванну, Фёдор, - его пальцы едва теплые. – Горячую ванну. А я пока закажу ужин.
- Нет.
- Ты едва стоишь на ногах! Тебе нужно согреться, поесть и в постель.
- Обними меня.
Словно удар под дых. Непонятно, что действует сильнее, сами слова, его тон, его взгляд. Или шаг, который он делает к ней. Но вот они снова обнимаются.
- Ты здесь… - шепчет он. – Ты здесь…
- Я здесь, - Лола пытается говорить сквозь комок в горле. – И я очень тебя прошу – давай я наберу тебе ванну.
- Нет.
- Но почему?!
- А если ты исчезнешь, пока я буду в ванной?
- Как?!
- Как в прошлый раз.
Лола замерла, слушая его частое дыхание. Так, нет, это она обдумает потом!
- Я не исчезну, обещаю.
Он прижал ее к себе крепче.
- Все равно не пойду в ванну.
Это было так по-детски. И так… так…
- Ну хорошо, давай хотя бы ты поешь.
- Я не хочу есть.
Лола вздохнула. Ну что с ним прикажете делать?!
- Ну а в постель ты ляжешь?
- Только с тобой.
Он снял только куртку и кроссовки. И так и стоял у огромной кровати - в белой футболке с бурыми пятнами на плече и джинсах.
- Ты первая.
- Так! – у нее лопнуло терпение. И Лола толкнула его в грудь. Но на постель они упали вдвоем, потому что ее руку Фёдор так и не выпустил. А она, уже лежа в постели и чувствуя, как трещат швы на платье, которое сама и сшила, обняла Фёдора, как смогла – руками, ногами, оплела. Отчетливо ощущая, как ему это сейчас необходимо. Прижалась щекой к груди. Его ладонь прижалась к ее спине.
- Ты не исчезнешь?
- Не исчезну.
- Не уйдешь?
- Не уйду.
- Я завтра проснусь – и ты будешь рядом?
- Буду.
- Обещаешь?
- Обещаю
- Клянешься?
- Клянусь.
Лола ждала очередного вопроса – и не дождалась. Не потому, что у Фёдора кончились вопросы. А потому, что синьор допрашивающий уснул.
Она лежала, слушая его тихое ровное дыхание. Потом подняла голову – он не пошевелился. Лола села и принялась его рассматривать. Из соседней комнаты падал свет, и теперь, без театрального грима, было видно, как Фёдор осунулся и похудел. Но все равно сейчас его лицо было безмятежным. Безмятежным и прекрасным.
Она сидела и смотрела. Сначала смотрела с кровати. Потом перебралась на стул, придвинув его к кровати. А потом Лола вдруг резко встала на ноги. Только бы… только бы в номере нашлось…
Нашлось. Целая стопка бумаги и карандаш. На чистых белых листах стаяли появляться линии, превращаясь с силуэты. Ломался грифель, но нашлась и точилка. Затекла спина, но Лола не обращала на это внимания. Она смотрела. Смотрела и рисовала. Рисовала и смотрела. Убывали чистые листы. Множились листы, испещренные удивительной красоты эскизами. Никогда в жизни она не создавала ничего лучше.
Лола со стоном разогнулась, когда за окном стало светать. Наклонилась, коснулась руки. Привычно теплая, почти горячая, расслабленная, красивая. Как и он сам. Ее любимый. Ее источник вдохновения. Ее всё.
Лола покосилась на дверь в ванную. Нет, а вдруг Фёдор именно этот момент проснется – пока она будет в душе? Она же пообещала, что будет рядом, когда он проснется.
Сняв беспардонно измятое платье, Лола забралась под одеяло, обняла свое счастье поперек груди и мгновенно уснула.
Она не знала, что спать ей осталось всего пару часов.