Картина одиннадцатая, в которой сначала бегом-бегом. Потом нервы-нервы. А потом – любовь-любовь.
Он проснулся и долго не мог понять, какое сейчас время суток. И где он находится. А потом Фёдор резко сел на кровати.
Это гостиничный номер – его гостиничный номер. Время… взгляд на часы на стене… утро. Очевидно, что утро следующего дня. Следующего после премьеры дня.
Премьеры, которая…
Воспоминания нахлынули волной.
Собственный нервный тремор в грим-уборной, сообщение от Ди Мауро, всплеск жгучей радости и накатившая уверенность в том, что ему все по плечу.
Он взял зал, как его излюбленный герой Аттила взял Европу. Легко и непринужденно. Триумф, такой, каких еще не было в карьере Фёдора. А следом – тоже первый в его жизни обморок.
А потом… потом… потом… Лола.
Лола!
Фёдор подскочил в кровати как ужаленный.
Ее не было нигде. Снова. Как тогда, в Нью-Йорке. Ни записки, ни сообщения в мессенджере. В тот раз единственным свидетельством ее присутствия в его постели стала кровь на простынях. В этот же раз – ворох бумаг.
Фёдор растерянно перебирал листы. Это были наброски одежды. Разнообразной, причудливой. Кажется, красивой – но Фёдор сейчас не чувствовал себя способным оценить это адекватно.
Черт побери, где Лола?!
Ее телефон не отвечал. Как тогда, в Нью-Йорке.
Ну зачем, зачем он уснул?! Изображает на сцену Аттилу, брутального мужика, а сам ведёт себя как избалованная принцесса! Сначала, как кисейная барышня при виде мыши, грохнулся в обморок, а потом уснуть умудрился – когда любимая девушка обнимает!
Обнимала же. Мурашки закололи кожу, когда он вспомнил – последнее, что помнил, перед тем, как уснуть – как она обнимает его.
Не исчезну. Буду. Клянусь.
Как ты могла обмануть меня, Лола? За что ты так со мной?!
Фёдор снова схватился за телефон. Но вместо того, чтобы в очередной раз звонить – по какому-то непонятному наитию полез в ленту новостей.
Дыхание перехватило, Фёдор похолодел. Медленно осел на кровать. И остекленевшим взглядом смотрел на фото и подпись к нему.
Здание, охваченное пламенем. Столб черного дыма, перечеркивающий небо. «Пожар в миланском офисе «Лолику» пока не удается погасить. О количестве жертв ничего не известно».
Нет. Только не ее. Господи, только не ее. Что угодно забери – только не ее!
***
На подступах к офису «Лолику» было много людей. Зеваки, которые просочились несмотря ни на что. Так же, как и он. Взгляд Фёдора панически метался от лица к лицу, он несколько раз хватал за плечи каких-то женщин, поворачивая их к себе. Но нет, это не Лола. И это не Лола.
Где же ты, родная, где?!
Пахло дымом и гарью. Но пламени уже почти не было видно – значит, пожарные все-таки справились со своей работой. Рядом с двумя пожарными машинами стоял автомобиль скорой помощи, и Фёдор кинулся к нему с колотящимся сердцем. Но там было пусто, лишь водитель что-то крикнул ему в окно – но Фёдор уже мчался дальше.
Где же ты, Лола, где?!
Черное обугленное здание офиса «Лолику» и все еще идущий от него дым возвышались над окрестностями как траурный обелиск. Сверху посыпалась какая-то морось, лишь усиливая запах гари. Дышать было трудно, нещадно кололо в боку слева, но он продолжал бежать, искать, заглядывать в лица, поворачивать к себе.
А ее все нет.
Ты же обещала мне, что никуда не уйдешь!
Еще машины – на этот раз полицейские, с включенными мигалками. Может быть, полицейские знают подробности. И есть ли… жертвы. Фёдор стиснул зубы, сжал руки в кулаки и двинулся в сторону машин.
И увидел Лолу.
Она стояла рядом с двумя карабинерами и что-то говорила, отчаянно жестикулируя. Облегчение было столь сильным и опустошающим, что ноги чуть снова не подвели.
Фёдор остановился. Стоял, тяжело дышал и смотрел.
Всклокоченные волосы. Кое-как запахнутый плащ. Кажется, след сажи на щеке. Она постоянно трогает свое лицо, губы – словно пытается то ли удержать рвущиеся изнутри слова, то ли, наоборот, проверяет – говорит ли она вообще.
Прекрасная. Живая. Любимая.
Как он подходит - первыми заметили карабинеры. Они замолчали и смотрели на Фёдора с профессиональным подозрением. Один даже положил руку на кобуру. Фёдор не стал дожидаться, когда обернётся Лола – и молча сгреб ее в объятья. Смотреть – это прекрасно. Но лучше все же удостовериться вот так, руками, наощупь.
Лола вздрогнула - и умудрилась вывернуться и обернуться в его руках.
- Фёдор?!
- Ты как? В порядке? Не пострадала? – теперь он вглядывался внимательно в ее лицо. Да, не показалось, на щеке и еще на лбу – черные росчерки сажи. Но этим, кажется, весь ущерб и исчислялся.
- Ты что здесь делаешь? - огорошила его Лола требовательным вопросом. – Ты сошел с ума! На улице сыро, а ты с голой шеей. Тебе доктор велел соблюдать постельный режим! Ты что, простыть хочешь?! А голос? Ты о голосе своем подумал?! - она жестом фокусника выудила из кармана плаща шелковый красный с зеленым платок и принялась заматывать ему шею. – Синьор Кавальери мне велел вернуть тебя в полном здравии, а ты… - Боже!- ахнула Лола, опустив взгляд вниз. – У тебя мокрые ноги! - легкие матерчатые кроссовки и в самом деле промокли, здесь повсюду лужи воды после тушения. – Так, офицер! – Лола завязала на шее Фёдора платок и обернулась к одному из карабинеров. – Это - Фёдор Дягилев, - она произнесла это таким тоном, будто это все объясняло. – Можно, он подождет у вас в патрульной машине, пока мы с вами улаживаем все формальности?
- Мы даже дадим синьору Дягилеву горячий кофе, - ухмыльнулся страж порядка.
- С места не сойду! - рявкнул Фёдор. Содрал не без усилий со своей шеи шелковый платок и в свою очередь принялся заматывать Лоле горло. Потом начал шарить по своим карманам, ничего не нашел и принялся оттирать сажу с ее лица рукавом куртки, ворча при этом: - С ума сошла, стоишь тут с голой шеей, все чумазая, на улице сыро, ноги голые. Это тебе положен постельный режим, а пока… Где там ваш кофе, синьор полицейский? Угостите даму.
Спустя пять минут они в компании карабинеров пили обжигающе горячий кофе из бумажных стаканчиков, Лола давала пояснительные показания, Фёдор слушал. Слушал и ноющая боль слева возвращалась. Версия поджога сейчас, по горячим следам, считалась самой вероятной. Поджог… Вспомнились беспорядки у офиса «Лолику» в Нью-Йорке. Тогда все кончилось довольно безобидно - по сравнению с тем, что произошло сейчас, вот только что. Сгорела вся новая коллекция. Слава богу, что пожарные уже отрапортовали, что тел в здании не обнаружено. Это самое большое облегчение сейчас. Сам офис был застрахован, но как возместить потерю результата многомесячного труда? То, во что его девочка вложила столько энергии, усилий, таланта?! А Лола хорошо держалась, его маленький стойкий оловянный солдатик. Отвечала на вопросы, давала пояснения. Мужественно перенесла объятья и шквал вопросов от прорвавшегося к ним Ди Мауро, потом еще один шквал - но уже телефонных звонков от родственников. Фёдор просто был рядом. Чтобы поддержать. Чтобы, если потребуется, помочь. И забрать, как только представится такая возможность.
***
До гостиницы их доставила полицейская машина.
- Это Милан, синьор Дягилев, - прокомментировал такой эскорт водитель-полицейский. – Вы заставили говорить о себе весь город. Вам полагаются все возможные почести.
Фёдор буркнул что-то – тоном, как он искренне надеялся, похожим на благодарный. А про себя подумал, что езда в полицейской машине – сомнительная почесть, по крайней мере, на его скромный вкус. И без которой он бы преспокойно обошелся. Но, главное, что Лола рядом. В так и не оттертой саже, с вороньим гнездом на голове, пережившая только что сильнейшее крушение своей профессиональной карьеры и, кажется, начавшая это осознавать. Но, главное – живая. А значит – всё можно исправить. Главное, что она рядом, прижимается к его плечу щекой, а руки сплетены.
А со всем остальным они справятся.
***
- Так, я набираю тебе ванну!
Фёдор не смог сдержать улыбку. Повторяется сценарий вчерашнего вечера. Но теперь он не даст себя одурачить. И пусть Лола даже не думает, что он хоть на миг выпустит ее из рук!
- Нет, это я набираю тебе ванну.
- Ты замерз. У тебя мокрые ноги! Ты хочешь простыть? Охрипнуть? Потерять голос?!
- Марш в ванну!
- Нет! – кажется, противостояние – самая естественная форма их существования. – Ты первый. Я не прощу себе, если ты заболеешь!
- Значит, мы пойдем в ванну вдвоем.
И, пока Лола осмысливала это предложение, он впихнул ее в ванную комнату.
Струя горячей воды ударила в ванну шумно, гулко, с брызгами во все стороны. И сразу комната стала наполняться паром, начало заволакивать дымкой большое зеркало.
Фёдор обернулся к Лоле. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами. Да, сажу он всю так и не оттер с ее щеки и лба. Но не сажа же придавала ее лицу это выражение… паники? Отчаяния? Страха? Это накатывает отложенный стресс, вероятно. И все словно повторяется, как там, тогда, в Нью-Йорке.
И не самая сейчас подходящая ситуация, чтобы обнажаться друг перед другом. Это совсем не то, что нужно Лоле, но куда уже деваться? Ее попробуй переупрямь. И ванна уже на треть наполнена.
- Давай раздеваться. Не одетыми же в ванну лезть.
Она ничего не сказала. И даже не улыбнулась. И Фёдор молча стянул через голову футболку. За ней отправились на пол джинсы. На этом сеанс стриптиза он пока завершил и снова обернулся к Лоле. Она так и стояла, все с теми же широко распахнутыми глазами. Растрепанные волосы, кое-как запахнутый плащ, сажа на щеке и лбу и босые ноги.
- Тебя раздеть или ты сама?
Лола помотала головой. Надо полагать, это значит «сама». Она взялась за ворот плаща и замерла.
- Раздень меня, - прошептала тихо-тихо.
Как скажешь, дорогая.
К его футболке и джинсам присоединился пропахший дымом плащ. А под плащом оказалось платье, в котором она была в театре – вчера такое красивое и элегантное, а сейчас – измятое и порванное по боковому шву. Но Фёдор все равно безошибочно нашел замок на спине и расстегнул его. Платье без помех упало к ногам девушки.
Белье на ней было тоже очень красивое. Черное с синим. Атлас и кружево. Два крючка застежки на спине расстегнуты быстро и уверено.
А потом Лола отступила. И тихо сказала:
- Дальше я сама.
Ну сама – так сама. Изящный бюстгальтер лег сверху на платье. Лола под взглядом Фёдора вдруг прикрылась. А на щеках проступил густой румянец.
А ведь это они еще не все сняли с себя. Абсурдная эта идея с совместным принятием ванны, но… Фёдор заметил, что Лола мелко дрожит.
Девочка замерзла. Неизвестно, сколько времени она там проторчала на улице с пожарными и карабинерами, в раннем миланском осеннем утре, с босыми ногами, посреди дыма и луж.
Так, все. В ванну, отогреваться! Он протянул руку, взял стоящую на полке бутылочку и щедро вылил под струю воды. Ванна тут же стала обрастать белоснежной пеной.
Не давая больше себе времени на «посомневаться» и «подумать», Фёдор снял с себя последний элемент одежды и залез в облако белой пены. Это хорошо, что ванная в номере такая большая. Пена скрыла его уже почти по грудь.
Он обернулся к Лоле. Она по-прежнему стояла, в одних трусиках, прикрывая руками грудь. Не очень у нее выгодное положение, учитывая ее невесть откуда взявшееся смущение. А ведь мы были близки, девочка моя. Я видел тебя без одежды. Хотя, будем честны – ни хрена не рассмотрел. Да и сейчас не самый лучший вариант – пялиться. Лолу как-то надо загнать в ванну.
- Я закрываю глаза и считаю до трех. В твоих же интересах успеть до счета «три» залезть в воду.
Он откинул голову назад, уперся затылком в кафель и прикрыл глаза.
- Раз… - тишина. – Два… - едва слышный шорох. Фёдор сделал паузу. – Три!
Движение воды вокруг, легкое прикосновение к ноге. А потом Фёдор почувствовал, как на его правую руку, лежащую на бортике, невесомо легла ее рука. И открыл глаза.
За то время, пока он медленно и нараспев считал до трех, Лола успела раздеться донага, как-то скрутить и поднять волосы вверх и оказаться рядом с ним, в ванной.
И теперь сидела перед ним спиной, не касаясь его тела, только на его правой руке лежала ее правая рука. Левой он без промедления обхватил Лолу поперек живота и прижал к своей груди.
Лола, поначалу сжавшаяся в комок, через несколько секунд расслабилась. Сама легла на него, прижалась лопатками к груди, макушкой уперлась ему в скулу, пальцы тут же привычно переплелись.
И замерли.
Вот и хорошо. Вот и славно. Еще пару минут такого тепла и покоя, а потом надо будет выключать воду – ванна и так почти полная. И можно продолжать греться дальше. А то, что там Лола может почувствовать нижней частью спины – ну, что поделать? Некоторые части мужского организма не подчиняются командам из головы и функционируют в автономном режиме.
Не бойся, девочка моя, я больше не причиню тебе боли. Клянусь.
***
Они лежали в облаке белой пены, почти под ним скрытые. Лежали и молчали. Даже шум воды больше не нарушал эту тишину. Но нарушила ее первой Лола.
- Как ты себя чувствуешь? Согрелся? В горле не першит? Дышится нормально?
Фёдор глубоко вдохнул – и шумно выдохнул. Эта роль мамочки, которую не пойми с чего, напялила на себя Лола, его уже порядком утомила.
- Если ты не прекратишь спрашивать меня про мое самочувствие, я сделаю что-нибудь ужасное.
- Что, например?
Задав этот вопрос, она вдруг подняла к нему лицо. А он повернул свое. И тут же сгорел в пламени темных бездонных глаз.
Все. Больше нет сил сдерживаться.
Но наклонялся к ней медленно. Успел еще заметить, как опустились в предвкушении длинные темные ресницы. Как приоткрылись в ожидании мягкие розовые губы.
А потом они оба ухнули в поцелуй с головой. А чуть позже чуть не ухнули под воду, увлекшись.
Потому что оторваться, продышаться, сдержаться – невозможно. Как он прожил эти месяцы - вечность! – без ее поцелуев? Без прикосновений мягких губ, без движений быстрого языка, нежной идеальности скул под его большими пальцами?
Да чуть не сдох без этого!
- Это и в самом деле ужасно… - выдохнула Лола, когда они все же решили вдохнуть немножко воздуха.
- Я знаю, - грустно согласился Фёдор. Он сам виноват, что воспоминания о близости у Лолы ассоциируются с таким словом!
- Ужасно прекрасно!
А потом она, обнаженная, скользкая и горячая, извернулась, оказалась сверху и…
И еще один поцелуй, при котором переход от прелюдии к основному действу – одно неосторожное движение. И совершить его с каждой секундой хочется все сильнее!
- Так, пора заканчивать с водными процедурами и переходить к постельному режиму! - прохрипел Фёдор.
- Вдвоем? – Лола не сводит с него совершенно сводящего его с ума взгляда.
- Конечно!
Халат он в этот раз оставил за собой – все равно он Лоле катастрофически велик. Зато ее получилось отлично укутать в большое белое полотенце и на руках отнести в постель.
С водными процедурами у них не заладилось – если рассматривать этот процесс в буквальном смысле. А с постельным режимом - если его тоже рассматривать в буквальном смысле - вышло и вовсе полное фиаско.
Халат и полотенце полетели на пол. Туда же Лола с шипением спихнула одеяло, которым Фёдор попытался ее укрыть. Ну что же… придется греть собой.
У нее возражений не было.
Доверчиво обнимала, прижималась, раскрывала губы для поцелуев. Так ли было в тот, первый раз, в Нью-Йорке? Он не помнил. Знал точно сейчас только одно. Это доверие и желание нельзя предать. Третьего шанса у него не будет, а за второй он поблагодарит судьбу потом. Сейчас есть дела важнее.
Целовать жадно приоткрытый рот. И все остальное тоже. Смотреть. Любоваться. Ужаснуться – от того, какая она маленькая и хрупкая – на фоне его рук, да и всего остального. Где были его глаза и мозги тогда, в Нью-Йорке?! Ладно, сейчас, сейчас он все исправит.
Поцелуями. Прикосновениями. Вдохами и выдохами. Согреть дыханием небольшую – но абсолютно идеальную грудь. И пупок – совершенно совершенный.
Трогательно выступающие подвздошные косточки погладить пальцами. Там, дальше, в треугольнике сжатых бедер она совершенна ослепительно, почти непереносимо.
Нежно, едва касаясь кончиками пальцев… кожа ее живота покрывается мурашками. Я же должен был тебя согреть…
Пальцы замирают, не решаясь хоть капельку надавить.
- Не бойся, ужасно не будет.
- А ужасно прекрасно? - выдыхает она.
- Это – обещаю.
Нежно. Трепетно. Не смея надавить хоть капельку сильнее. Осторожно трогать. Гладить. Раздвигать.
Утонуть на хрен в ее горячей влажности. Оглохнуть от жалобного стона. Ослепнуть от широко и стремительно раздвинутых бедер. И окончательно утратить хоть какое-то подобие разума, почувствовав требовательное давление ее пальцев на своем затылке. Одно лишь все это время помнил, не позволял себе забыть: «Третьего шанса не будет».
***
Она прижимается к нему прекрасно горячим и еще слегка дрожащим телом. Гладит по груди и что-то шепчет. Не сразу ему удается разобрать слова сквозь накрывшую от возбуждения ватную глухоту.
- Федечка… хороший мой… хочу тебя…
Осознать услышанное он смог не сразу. Ему даже казалось, что эти слова… ну последние два точно… сказал он сам. Потому что это желание надсадно билось внутри – давя в висок, в пах – да везде. Опрокинуть, рывком развести ноги и напористо взять.
Так, как он сделал тогда, в первый раз.
Нет уж, Фёдор Михайлович, сцепи зубы… и что-нибудь там еще сцепи - и терпи! Ты обещал ей, что ужасно не будет. Ты себе поклялся, что не причинишь ей боль. А сам-то, сам сейчас способен контролировать себя?! Рывком он собрался развести ноги. И взять напористо. Сцепи, я сказал! И веди себя как джентльмен!
- Конечно, - пальцы дрожат – и это неконтролируемо! И он так и ведет дрожащими пальцами по безупречному изгибу спину. – Конечно, девочка моя. Сейчас я сделаю тебе еще раз ужасно прекрасно.
Пальцы уже уверенно, миновав изгиб округлых женских ягодиц, коснулись того места, что недавно еще было ласкаемо мужским языком. Лола ахнула. Выгнулась. Закинула ногу. Прижалась плотнее. И огорошила.
- Я хочу не так!
- А как? – осторожно переспросил Фёдор. Джентльмен в нем держался на какой-то последней хлипкой ниточке.
- Внутри! – жарко выдохнули ему на ухо.
Твою ж мать…
- Ло, девочка моя… - он поспешно скользнул рукой обратно вверх. – Я не хочу причинить тебе боль еще раз. Тебе же было больно, в тот, первый раз, тогда, да? – она лишь моргнула, и он решил, что это положительный ответ. Хоть и был уверен в этом сам, но пришлось подавить вздох разочарования. – Не надо так сейчас… Давай я тебя еще раз… снаружи… пальцами… губами… языком… как ты хочешь…
- Ты что?! – она приподнялась так резко, что взметнулась грива спутанных темных волос. – Ты о чем вообще говоришь?!
- О том, что сейчас снова буду ласкать тебя.
- А внутри?!
- А… это… ну…
- Боже мой… - Лола не стала дожидаться конца этого потока невразумительных междометий. Она села на кровати и зажала рот ладонью. Какое-то время смотрела на него поверх ладони – такая невозможно красивая, что джентльмен внутри экстренно попросился в отставку. Вот-прямо-сейчас. – Меня посетила ужасная догадка. Ты что, не собираешься заниматься со мной сексом?!
- Тебе же будет больно.
- Почему?! – голос Лолы явно был близок к тому, чтобы перейти на визг.
- Ну тебе же было больно в прошлый раз. Очень больно.
- Да кто тебе такое сказал?!
- А почему ты тогда ушла? Почему не захотела со мной разговаривать после?
Именно в этот момент, сидя напротив него и слушая этот вопрос: «Почему ты ушла?» - Лола осознала весь масштаб бедствия. А еще говорят, это женщины себя накручивают! Некоторые оперные звезды мужского пола это умеют делать просто виртуозно!
- Я ушла не поэтому!
- А почему?!
И она поняла вдруг, что без внятного ответа на этот вопрос с места они дальше не сдвинутся. Только вот внятного ответа у Лолы не было. А невнятный было произносить невозможно. Но деваться... деваться, похоже, некуда.
- Я ушла, потому что мне стало стыдно.
- Господи, да за что?! – он тоже сел, а потом придвинулся вплотную, на ее плечи легли тяжелые горячие ладони. Зеленые глаза смотрели пронзительно и требовательно. – За что тебе может быть стыдно?!
- Я же сама… практически тебе навязалась… поцеловала… разделась перед тобой… предложила себя. Что ты обо мне подумал?
Он смотрел на нее ошарашенно. Лола чувствовала, как начинают пылать щеки. Господи, ну зачем она скинула одеяло с постели?! Теперь даже не прикрыться.
- Вообще-то, это я тебя раздел, - тихо проговорил он.
- Точно? – ничего не оставалась, как вести этот абсурдный диалог. А ведь еще каких-то пять минут назад они были заняты совсем другим.
- Точно. Я снял с тебя халат. И поцеловал. Точнее, сначала поцеловал, а потом снял халат. А потом отнес в постель и…
Он замолчал. Молчала и Лола. Поняла, что начинает замерзать. И что с разговорами пора заканчивать. Разве что… последний вопрос.
- Что ты тогда обо мне подумал? - она смотрела ему в глаза. На другие части тела смотреть сейчас было неловко. – Что я… легкомысленная? Слишком доступная? Что?!
Он медленно покачал головой.
- Я подумал, что ты удивительная. И что мне очень-очень повезло.
Все. Дальше разговаривать смысла не было. И желания. И сил. Она закинула руки ему на шею и прижалась.
- Пожалуйста… пожалуйста… прошу тебя… давай повторим то, что было в Нью-Йорке.
- Но тебе же было больно…
- Если ты еще раз скажешь про то, что мне было больно – я сделаю что-нибудь ужасное!
- Например?
- Например, вот это!
Он поддался ей и от легкого толчка в грудь упал на кровать, увлекая и ее за собой. И они снова целовались. И руки его никак не могли насытиться нежной гладкостью ее тела. Она никак не могла перестать ласкаться, прижиматься и тереться об его сильное и горячее тело. И, очевидно, от всего этого Фёдор совершенно потерял голову, потому что не заметил… не понял заранее… как его вдруг…
Лола ахнула. Вздрогнула всем телом.
Ну, ей-богу, он этого не делал, это она сама, и…
Его ухо опалил стон.
- Тебе больно, да?
- Федя, прекрати!
В следующую секунду ему в грудь уперлись две женские ладони, а сама женщина… она уже сидела на нем верхом. Облако темных волос, маленькие аккуратные груди, но самое главное – то место, где они теперь были соединены. Внутренний джентльмен козырнул и удалился в закат. Закат его, Фёдора, связных мыслей. Острая горячая тяжесть внизу живота тягучей неумолимой лавой сметала на «нет» все попытки думать. Безумно хотелось двигаться. Но двигаться начала Лола. Прогнувшись в спине, забросив за спину гриву волос и продолжая упираться ему в грудь ладонями, она начала медленно раскачиваться. Пробовала, примеривалась, прислушивалась к себе и своим ощущениям. Прикусила губу и прикрыла глаза. Все это в совокупности с мерно двигающейся женской грудью на какое-то время отвлекло Фёдора – он любовался.
Но постепенно горячее облако от низа живота расползлось по всему телу. Даже выдыхал уже, кажется, пар. И движения Лолы виделись ему словно через горячее жаркое марево. А она вдруг упала на него, такая же горячая, и тихо и жалобно прошептала:
- Федечка, давай дальше ты… Я больше не могу…
Это было то, чего он хотел сейчас больше всего. Спустя секунду они уже поменялись местами. И сладость того, как можно вжать ее в матрас, и самому, самому перехватить в свои руки их общее наслаждение – была почти непереносимой.
- Ло… девочка моя… ты умеешь кусаться?
Она не стала задавать дурацких вопросов. И просто впилась зубами в его плечо. И это тоже – непереносимо, до боли сладко.
- Кусай сильнее. Кусай до крови. Если тебе вдруг станет больно. Это единственное, на что я среагирую.
Горячие быстрые пальцы пробежались по затылку, шее, плечам, ладони, распластавшись, легли на лопатки. По телу Лолы прошла сладкая судорога, которая уже совсем непереносимо сладостно-остро сжала его там, внизу. Сказать после этого хоть слово было уже невозможно. Дальше заговорили только тела.
Обоюдным движением друг к другу. Взаимным жаром. Извечным противостоянием жесткости и нежности, твердости и влажности, сплетаясь, переплетаясь, проникая и рождая в этом противостоянии под аккомпанемент тихих хриплых стонов нечто новое и удивительное.
***
Тишина была оглушительной. Она давила на уши. Фёдор несколько секунд прислушивался к этой тишине – а потом резко сел на кровати.
Он что, опять уснул?!
Фёдор крутанулся вокруг себя, оглядываясь. В постели он был один. Лолы снова рядом нет! Но самое ужасное, что он вдруг вспомнил. Последнее, что он услышал, прежде чем отключился – тихое, нежное, мягкое и невероятное сладкое: «Я люблю тебя, Феденька…» Да чем же его доктор в театре накачал – что Фёдор вторые сутки постоянно вырубается в самый неподходящий момент?!
Зародившийся поток нецензурного рева остановил шорох, послышавшийся из соседней комнаты. Фёдор спрыгнул с кровати, выдернул из-под ног валяющееся на полу одеяло и, спешно кутаясь в него на ходу, бросился в соседнее помещение.
Лола был там. Она стояла возле сервировочного столика на колесах. На ней была его футболка все с теми же бурыми пятнами на плече. Одна щека у Лолы была значительно круглее и объемнее другой, а в пальцах руки зажата брускетта. Весь столик был заставлен всевозможной едой.
При виде Фёдора Лола попыталась спешно проглотить то, что у нее было за щекой, как результат – поперхнулась и потянулась за стаканом с водой, чтобы запить.
- Я… я заказала еды, - Лола вернула стакан на столик. – Я ужасно голодная, не помню, когда ела в последний раз.
- Почему ты меня не разбудила?!
- А почему ты на меня кричишь?
И в самом деле – почему? Лола говорит тихо. А он – он орет. Потому что Фёдор Дягилев – чёртов неврастеник. А если он еще раз в ближайшее время проснётся в постели один, без нее – то и параноиком станет.
- Хочешь панцеротти? – Лола действительно протянула ему пирожок.
В этот момент Фёдор Дягилев окончательно и искренне смирился с тем, что с этой девушкой никогда не будет так, как положено. Вот стоят они, разделенные столиком с едой. На Лоле – его футболка, укрывающая ее почти до колен. На Фёдоре – одеяло, которое могло бы его укрыть даже ниже колена, но его никак не удается закрепить на себе так, чтобы оно не сползало. И сейчас, именно сейчас ему хочется – да нет же, не хочется, а просто необходимо! - сказать что-то очень, очень важное.
- Попробуй, они еще теплые!
- Послушай меня… - Фёдор наконец-то соорудил некое подобие узла из одеяла. Если в самый ответственный момент узел развяжется – это будет самое сокрушительное фиаско в его жизни, куда там отваливающемуся хвосту Мефистофеля. – Ло, я прошу тебя, забудь на время про еду и выслушай меня.
- Хорошо, - она вернула пирожок на тарелку к остальным. – Но имей в виду, они остынут…
- Лола!
- Хорошо, я тебя слушаю, - она облизнула пальцы и вытерла их… о его футболку. Фёдор проследил за ее действиями, мягко говоря, ошарашено.
Да, момент сейчас… Более неподходящего трудно придумать. Она ему о пирожках, а он ей… Куда как лучше в прекрасном парке, на фоне старинного замка, перед огромной поляной, полной зрителями, в свете софитов и с бриллиантовым кольцом в руке. Идеально.
Идеальное вранье.
А сейчас все по-настоящему.
- Ну раз они стынут… - Фёдор сцапал панцеротти и с наслаждением им захрустел. Моцарелла, помидор и базилик – что может быть вкуснее! Пальцы он демонстративно облизал и вытер их об одеяло, попутно поправив почти развязавшийся узел. – Вкусно.
Лола молчала и смотрела на него. Такая красивая. Такая настоящая. Такая его.
- Знаешь, я всю свою жизнь не мог понять выбора отца, - Лола даже моргнула от резкости смены темы, от такого перехода – от пирожков к отцу. – Как он мог бросить свою карьеру, чтобы посвятить всю свою жизнь матери. Как это вообще возможно? Зачем? Ради чего? Я не мог представить, что это можно сделать добровольно – отказаться от возможности заниматься тем, что ты любишь и умеешь. Я не мог понять, почему это сделал мой отец. И не мог представить, что когда-либо сделаю это сам. До сегодняшнего утра.
- Что ты имеешь…
- Дай мне договорить. Пожалуйста.
Лола неуверенно кивнула.
- Сегодня утром, когда я не обнаружил тебя рядом… - откуда-то вдруг возник и встал в горле комом судорожный вздох. – Когда я искал тебя там, в гари и воде… Когда я даже думать боялся, что с тобой могло что-то случиться… Я… просил… там… - рука неосознанным жестом коснулась золота тяжелой цепочки. – Я просил… Пусть заберут все – талант, голос, пусть я никогда больше не выйду на сцену и не спою ни одной ноты. Но только не тебя. Ты важнее и нужнее всего – в том числе и возможности петь и этой дурацкой карьеры.
Рот ему запечатали сразу двумя ладонями.
- Ты с ума сошел?! – Лола шипела как заправская змея и смотрела на него огромными потрясёнными глазами. – Ты что такое говоришь! Не смей такое произносить!
У Фёдора получалось только мычать в теплые женские ладони. А его между тем продолжали отчитывать.
- Ты должен петь, тебе нельзя даже думать про такие вещи! Твой талант принадлежит миру, и ты даже думать не должен про то, что можешь не петь, понял меня?!
Ее руки от своего лица он оторвал не без труда. Но едва успел раскрыть рот, как…
- И все-таки тебе надо поесть. Хочешь пирожок?
- Да выслушай же ты меня! – снова сорвался он на крик.
- Хорошо. Прости… - она вдруг низко опустила голову. – Я опять все делаю не так и все порчу, да?
Господи, да что же такое… Они - что, совсем не умеют говорить, только спорить и кричать? Или это он – не умеет?!
- Ло, послушай… - он протянул руки и обнял ее лицо, поднимая. – Это же я… Я испортил наш первый раз. Я уснул, когда ты говорила мне о своей любви. Дай мне хотя бы одно дело сделать правильно!
Она медленно опустила и снова подняла свои длинные черные ресницы. Его пальцы пришли в движение, огладили скулы, виски.
- У меня такая работа… Я буду часто в разъездах. Я ничего не могу с этим поделать, к сожалению. Но я обещаю тебе, что мои мысли будут всегда с тобой. И что каждую возможную секунду я буду проводить с тобой. С тобой и с нашими детьми.
- К-к-какими детьми?! – сначала она снова моргнула от неожиданности. А потом стала заикаться.
- Которыми ты вполне могла осчастливить нас сегодня, - безмятежно ответил Фёдор. Его давешнее отчаяние от бессилия все объяснить вдруг разом куда-то делось. Наверное, причиной стал ее распахнутый до неба и потрясенный взгляд. И ему мгновенно сделалось легко. – Когда ты… меня… хм… Хочешь пирожок?
Она смотрела на него, приоткрыв рот. Вложить ей туда панцеротти, что ли?
- Кстати, - продолжил Фёдор, поскольку Лола так и не ответила ему. – Пообещай мне одну вещь.
- К-к-какую?! – продолжала заикаться она.
- У наших детей не будет тройной фамилии. Дягилев-Ингер-Кузьменко – это уже перебор, согласись?
- Федька! – у него мгновенно расползлись в широкой улыбке губы. Так его никто не называл уже миллион лет. Теодор, Тео, на крайний случай – Фёдор. А Федькой последним его называл, наверное, дед. А бабушка – Феденькой. Ему нравятся оба эти обращения. – Феденька… Ты что… Ты вообще о чем говоришь? – взгляд у Лолы стал совершенно беспомощный.
- Это я так говорю, что люблю тебя. И прошу стать моей женой. Так ты хочешь пирожок?
- Федя!
Он рассмеялся и крепко-крепко обнял Лолу. А она ткнулась носом в его грудь и смешно и счастливо сопела ему туда.
- Ты ответишь мне? – Фёдор отвел от женского уха темную и по-прежнему спутанную прядь. – Я бы хотел услышать «да», - подсказал он.
- Ладно, пусть будет «да». - Лола подняла голову. – Да, я хочу, где он там, этот пирожок?
- Ло, прекрати меня мучить!
Она подняла руку и медленно провела по его заросшей щеке.
- Ты что, в самом деле, думаешь, что я могу дать какой-то другой ответ? – она завороженно гладила его лицо самыми кончиками пальцев. – Конечно, да. Я буду твоей женой. Я готова на все, чтобы быть с тобой. Я бы и любовницей твоей быть согласилась. Я бы согласилась на все, что ты предложишь.
- Вот еще! – счастливо возмутился Фёдор. – Я признаю только законный брак!
- Как скажешь, любимый, - она так же счастливо прижалась щекой к его груди. – Ну, я заслужила пирожок?
Одеяло упало именно в тот момент, когда Фёдор потянулся за пирожком. И поэтому – а, может, по иной причине – остывшие пирожки и такой же остывший кофе составили их трапезу спустя некоторое, скажем откровенно, довольно продолжительное время.
***
Женские пальцы медленно скользят по мужской груди, зарываются в густые темные волосы – и замирают. Так и не коснувшись края золотой цепочки. Лола смотрит завороженно – на широкую, мощную, уже медленно вздымающуюся грудь. И на лежащую на ней тяжелую цепочку.
Она задаст этот вопрос. Потому что он вдруг почему-то стал очень важным. И она все-таки касается самыми кончиками пальцев тусклого золота.
- Федь, как ты думаешь, я бы ей понравилась?
Его ресницы дрогнули, приподнимаясь. Взгляд зеленых глаз был мягкий. Так же мягки и касания его пальцев к ее спине.
- Моя мать очень любила ярких, талантливых людей. Думаю, она меня бы сама привела за руку к твоим ногам - если бы я слишком долго думал.
Это было весьма мало похоже на правду. Но Лоле очень хотелось поверить.
- Правда?
- Истинная. Ты бы очень понравилась моей матери. И отцу тоже.
***
- Федя, ты хочешь есть?
- Лола!
- Что – Лола? Синьор Кавальери велел мне вернуть тебя завтра в целости и сохранности и в прекрасном расположении духа.
- Я в прекрасном расположении духа.
- Не голодный?
- Нет.
- Горло не болит?
- А у тебя?
- При чем тут мое горло?
- А вот я тебе сейчас покажу…
***
- Так это про этот хвост говорил синьор Кавальери?
- Какой еще хвост?
- Он мне велел следить. Чтобы у тебя не отваливался хвост. По-моему он весьма… надежно держится.
От взрыва его хохота она чуть не оглохла.
***
- Господи, как же я не хочу никуда уходить…
- Надо, Федя, надо.
Они провели весь день в постели. Занимались любовью, проваливались в легкий неглубокий сон - точнее, спал Фёдор. А Лола в это время корректировала свои наброски. Потом он просыпался, они снова занимались любовью. Ели. Принимали ванну вдвоем. И снова любили друг друга.
Но этот прекрасный день все же закончился. Спали они, крепко обнявшись. И утром Фёдор наконец-то проснулся первым и долго смотрел на свою спящую любимую. И был совместный душ, и ласковый неспешный утренний секс там, и невероятно вкусный завтрак.
И вот уже пора собираться в театр.
- Какие у тебя планы? – Фёдор смотрит, как Лола примеряет заказанную в интернет-магазине одежду – о том, что ей нечего надеть, они сообразили только сегодня утром. А весь вчерашний день она провела либо в его футболке, либо без одежды вовсе.
- Меня ждет Гвидо, нам нужно решить вопросы по офису, бумаг кучу подписать и вообще… - она передёрнула плечами.
- Если возникнут какие-то проблемы – ты мне скажешь, - это не вопрос, это утверждение.
- Да, синьор Дягилев, всенепременно.
Он любуется на проказливую ямочку на ее щеке. Потом переводит взгляд на кипу листов на столике.
- Это очень красиво.
- Я знаю.
- Скромность – это не про тебя.
- И не про тебя.
Он рассмеялся и привлек Лолу к себе.
- Как же я не хочу тебя отпускать…
- Я бы пришла сегодня на спектакль, но…
- Но у тебя куча дел?
- Но, боюсь, что не смогу достать билет.
Его крупное тело вздрогнуло от тихого смеха.
- Думаю, за то, что ты так ответственно выполнила его просьбу, синьор Кавальери найдет для тебя контрамарку.
- Две! Гвидо меня не простит.
- Договорились.
***
- Я сегодня был в полиции, - Гвидо рассеянно размешивал кофе. – Мне сказали, что у них есть подозреваемые.
- Да? – так же рассеянно ответила Лола.
- Тебе совсем это не интересно? - Гвидо вперил в нее внимательный взгляд.
- Нет, почему же… - начала Лола и беспомощно замолкла. Это, конечно, важно. Очень важно. Но все ее мысли упорно утекают к Фёдору.
- Ло, я понимаю… - пальцы Гвидо коснулись ее руки. – Я понимаю, коллекцию не вернуть. Даже если виновных в пожаре завтра посадят в тюрьму. Но мы что-нибудь обязательно придумаем, ты только не отчаивайся, я прошу тебя.
Коротко сжав пальцы Гвидо, Лола обернулась и, сняв со спинки стула, положила на стол папку с эскизами.
- Посмотри, пожалуйста.
Пару минут было заполнено лишь шелестом листов. А потом Гвидо поднял на нее совершенно потрясенный взгляд.
- Лола, это великолепно!
- Ты, правда, так считаешь?
- Это… это… это… - Гвидо торопливо перебирал листы, перебегая взглядом с одного на другой, следующий. – Я глазам своим не верю! Как это возможно? Как они уцелели, Лола, как не сгорели? И почему ты мне не показала их раньше?!
- Потому что я сделала эти эскизы прошлой ночью.
Ди Мауро смотрел на нее, сосредоточенно морща лоб. Лола вдруг заметила, как за одну ночь разом Гвидо… Нет, она не хотела произносить никаких негативных слов, даже мысленно. Но как резко вдруг запали у него носогубные складки. И темные тени залегли под глазами. Но Гвидо рядом, и говорит ей слова поддержки. Потому что это настоящий друг и надежное плечо.
- Знаешь, я думал, что прошлой ночью ты была занята отнюдь не эскизами, - фыркнуло, наконец, надёжное плечо.
- Ты сплетник, Гвидо Ди Мауро!
- Да мне после премьеры Энрико все уши прожужжал о том, что он давно знает, что у вас роман. Почему Кавальери знает, а я нет, Лола?
- Потому что синьор режиссер тоже сплетник! – Лола не знала, то ли возмущаться, то ли смеяться. И решила сменить тему, коль скоро основные вопросы по работе они решили. – Мы идем сегодня с тобой в «Ла Скала».
Ответом Лоле неожиданно стал смущенный взгляд. Гвидо потянул себя за кудрявую прядь.
- Лола, прости, но я не смогу.
- Ты не пойдешь слушать своего любимого Тео?
Гвидо посмотрел на нее укоризненно. Потом вздохнул.
- Я пойду. Просто… просто… - он совсем по-юношески зарозовел. - Просто синьора Альфано оказала мне честь предложить быть ее спутником на сегодняшний вечер.
- Ах вот как… - медленно проговорила Лола. – И ты даже готов ей простить размер больше сорок восьмого?
- Этой женщине можно простить все! - с придыханием ответил Гвидо.
Лола все же рассмеялась.
- Ты не сердишься? – Гвидо подвинул свой стул вокруг стола ближе к Лоле. – Мы все равно там увидимся. И потом, ты же наверняка будешь занята тем, что станешь слушать, не сводя глаз со своего любимого, да? Да, Лола, он же любимый?
- Я не обсуждаю личную жизнь с коллегами! И даже с друзьями не обсуждаю! - поправилась Лола в ответ на возмущенный взгляд Гвидо. А потом встала из-за столика. – Ну все тогда. Встретимся в театре.
- Хорошо, - кивнул Гвидо. – Я оставлю это у себя? - он указал пальцем на эскизы.
- Да. Ты знаешь, что с этим делать.
Когда она уже была в дверях кофейни, ее нагнали слова Ди Мауро:
- Имей в виду, я уже придумал, какое у тебя будет свадебное платье!
***
Сегодняшнее посещение театра разительно отличается от предыдущего. Позавчера она сходила с ума от волнения и сжимала до крови в руках букет роз. Сегодня она сжимает в руках лишь крошечный клатч. И волнение – есть, но оно совсем другого свойства.
Теперь Лола даже рада, что у Гвидо есть другая компания на этот вечер. А ей… ей представился шанс подумать. Осознать – как незаметно, исподволь этот мир стал ее миром. Весной, в тот первый судьбоносный визит сюда, в «Ла Скала», Лола пришла как чужак, случайный гость. И смотрела на все окружающее с любопытством и немного снисходительно. Теперь же все, что окружало, было ей близким, понятным, родным. А самым родным был человек на сцене. Сегодня она смотрела на Фёдора на сцене иначе, совсем не так, как два дня назад. Два дня назад у нее замирало сердце в груди от беспокойства за него. Ей было страшно. И одновременно она была полна решимости сражаться на его стороне со всем миром. Сегодня же Лолу не отпускало состояние тихого внутреннего триумфа. Она была совершенно уверена, что сегодня спектакль тоже пройдет блестяще. И что Фёдора снова будут купать в овациях. Зал будет кричать «Браво» и стоя аплодировать. И только один человек во всем зале знает, на что еще способны эти губы, которые так виртуозно дарят залу поток восхитительных звуков. И какое красивое мощное тело таится под этим черным мешковатым костюмом – кстати, Лола бы одела Мефистофеля совершенно иначе! И спустя пару часов она этого боготворимого публикой мужчину разденет донага и завалит в постель. А, может, и он ее. Тут, как говорится, возможны варианты.
И снова овация. Уже, наверное, не такая длительная – так Лоле кажется, а на часы она не смотрит. Она смотрит на него и не может сдержать глупых, но искренних слез. Талантливый, харизматичный, красивый. И это ее мужчина. Ее будущий муж. И пусть об этом никто в зале не знает. Лола знает. И знает он.
Вдруг овация как по мановению волшебной палочки прекратилась и наступила тишина. Лола насторожилась. На сцене между тем остался один Фёдор. Он завел руку за спину - и в пальцах его оказался хвост, который Фёдор кинул кому-то за кулисы. Оттуда высунулась рука – и поймала реквизит. Затем он расстегнул пару крючков на вороте кафтана. А на сцену неспешно и неумолимо выкатывался рояль. Остановился, за него сел человек – и это оказалась Джульетта Альфано!
Фёдор Дягилев обернулся к своему педагогу и кивнул ей. Она кивнула ему. Огромный театр замер в гробовой тишине, не дыша. И звучный голос, благодаря акустике зала, долетал до всех его уголков.
- Уважаемая публика! Вы уже второй раз дарите мне удивительный праздник. Я очень тронут вашей поддержкой. Но сейчас я хочу попросить вас поддержать меня еще один раз.
После небольшой паузы зал снова захлопал – и стих, едва человек на сцене поднял руку. Фёдор еще раз кивнул Джульетте – и хрустальным перезвоном капель зазвучал рояль. А потом полился голос. Он звучал не на родном для «Ла Скала» языке. Но не было в зале ни одного человека, который бы не понял, о чем рассказывал этот голос.
Между мною и тобою гул небытия
Звездные моря, тайные моря
Как тебе сейчас живется, вешняя моя
Нежная моя
Странная моя
К концу песни Лола ничего не видела перед собой из-за слез. Они текли сами собой, не переставая. И никаких мыслей в голове, ничего вообще, просто мощный поток любви, который лился на нее, именно на нее, только для нее, со сцены.
Тишина. Взрыв аплодисментов. Снова, мгновенно - тишина. А потом стал нарастать какой-то шум. Который через несколько секунд оформился в скандирование.
Выходи одна! Выходи одна! Выходи одна!
Лола спешно полезла за носовым платком, вытерла, как сумела, слезы. И, наконец, смогла снова разглядеть сцену. А там… там… там стоял ее любимый. Преклонив колено. С протянутой рукой.
Чувство, что сейчас самое время упасть в первый в жизни обморок. Но не дали. На нее направили свет софита. Чей-то голос слева кричит: «Лола, выходи!». Это, кажется, Гвидо.
Скандирование сменяется на «Лола, выходи! Лола, выходи! Лола, выходи!». А когда она, почти ничего не видящая снова от слез, на едва держащих ее ногах, поддерживаемая сзади Гвидо поднимается на сцену – крики из зала снова меняются. Теперь публика скандирует «Скажи да! Скажи да! Скажи да!».
Лола успевает сделать несколько шагов – и буквально падает в руки успевшего вскочить Фёдора. Сейчас ею владеет только одно жгучее желание.
- Я тебя придушу!
- Все в лучших традициях синьоры Ингер-Кузьменко, главы модного дома «Лолику», разве нет?
Ей хочется спрятаться. Не поднимать голову. Так и дышать ему в грудь, будучи хотя бы отчасти прикрытой его руками. А там, за спиной, огромный темный зал и …
- Я не синьора Ингер-Кузьменко, я синьора Дягилева!
Он мягко смеется. Его теплые ладони находят ее, внезапно холодные. Лола поднимает руку к глазам. На безымянном пальце теперь красуется кольцо с вульгарно огромным бриллиантом. За спиной ревет зал.
Скажи да! Скажи да! Скажи да!
- Я же уже сказала… - тихо шепчет Лола.
- Так это же было про пирожок, - пожимая плечами, отвечает ей невозможный и бессовестный зеленоглазый тип, который еще пятнадцать минут назад щеголял по сцене с хвостом.
Девушка оборачивается лицом к залу. В свете софитов ослепительно сверкнул бриллиант. Звонкое «Да!» долетело до каждого уголка зала. И, отразившись от стен, тихим мягким котенком свернулось в сердце стоящего за спиной Лолы мужчины.
***
За окнами такси мелькал вечерний Милан. Лола была тиха. Молчал и Фёдор, только прижимал ее к себе крепче. А потом прошептал ей в висок.
- Мне кажется, я сойду с ума, когда придет время нам расставаться.
- А зачем нам расставаться?
Он вздохнул.
- Через неделю мне надо в Москву. Меня позвали петь Бориса Годунова. Я очень ждал и надеялся на это приглашение. Там премьера, но партию я уже давно выучил. Я мечтал об этой роли! - Фёдор еще раз вздохнул. – А теперь… А тебе же надо работать над новой коллекцией.
- А ты не знаешь, кто будет делать костюмы для спектакля в Москве?
- Нет.
- А я знаю.
- И кто же?
Лола молча уткнулась носом ему в шею.
- Лола… - Фёдор недоверчиво попытался заглянуть ей в лицо. – Уж не хочешь ли ты сказать…
Она подняла к нему лицо и виновато взглянула в глаза.
- Прости, что не сказала. Это не потому, что я хотела тебя обмануть. Я просто не знала, как мне еще тебя увидеть. И предложила свои услуги. Меня взяли.
- А новая коллекция?!
- Я сделала основные эскизы. Дальше дело до ума доведет Гвидо.
Он задохнулся ответом – и молча прижал ее к себе еще крепче.
- Ты не сердишься?
- Я счастлив.
Их идиллию разрушил телефонный звонок. Лола вытащила телефон из сумочки, посмотрела на экран – и вздохнула.
- Вот и пришел час расплаты за твою любовь к красивым жестам, - Фёдор не успел ничего сказать, как она произнесла уже в трубку: - Привет, папа. Нет, в этот раз все по-настоящему. А почему ты на меня кричишь? Нет, я тебя не обманывала, просто… Да просто поменялось все! Папа, послушай…
«Дай мне», - раздалось тихое на ухо. А потом у Лолы из рук мягко забрали телефон.
***
Фёдор знал, как зовут человека на том конце телефонной трубки. Он многое уже о Лоле знал. Поэтому сказал уверенно:
- Здравствуйте, Лев Аркадьевич. Да, это Фёдор Дягилев. Я понимаю. И это я тоже понимаю. А давайте мы поступим так. Через неделю мы с Лолой прилетим к вам в Москву. Ничего, что-нибудь придумаю. Есть вещи важнее спектаклей и гастролей. Да, хорошо. Спасибо. Взаимно.
Он вернул Лоле телефон. Они еще какое-то время помолчали. Машина подъехала к гостинице.
- Наверное, не стоит говорить папе, что мы едем в Москву работать.
- Ну почему же… - Фёдор первым выбрался из автомобиля и подал Лоле руку. – Мы ему это обязательно скажем. Но не сегодня.
***
Это было только начало череды звонков. Они поднимались в номер под непрерывный разговор Лолы с родственниками.
- Нет, Крис, это не как всегда. Все серьёзно. Нет! Нет, он будет теперь на руках носить только меня. Даже если ты еще похудеешь - не мечтай! У тебя есть двое братьев, пусть они тебя на руках носят. О, нет! Не давай им трубку. Привет, Шу. А, Рю, это ты. Я пока не знаю. Правда, не знаю. Что? Что?! Я должна дату своей свадьбы согласовывать с графиком хоккейного чемпионата?! Слушай, а ты не… Федя, прекрати у меня отбирать телефон!
- Рю, привет. Как жизнь? Я смотрел, да. Потрясающий матч. Вы красавцы с Шу! Нет, мы подстроимся, не переживай. Спасибо, бро. Ага, пока.
***
- Да быть такого не может! – Лев Аркадьевич Кузьменко методично разливал темное пиво по высоким бокалам. Полюбовался крепкой кремовой пеной. – Не выдумывай, Ло. Быть такого не может, что Фёдор откажется от пива. Так ведь, Фёдор?
- Да, я собственно…
- Фёдор не будет пить пиво, - Лола забирает поставленный перед Фёдором бокал себе.
- Нет, вы посмотрите на нее! – Лев уставился на дочь с нарочитым изумлением. – Еще не жена, а уже командует!
- Да я правда не… - снова попытался вставить слово в диалог экспрессивных Кузьменко и Ингер Фёдор.
- Ему нельзя пиво!
- Это почему нельзя?
- Ты сам это сообразишь, если подумаешь хотя бы минуту, - прекращает спор Дина. Ставит перед мужем два винных бокала. – Мы с Фёдором будем пить вино, а вы с Лолой – если так хотите – пиво. У тебя мясо не горит?
- Не горит, - буркнул Лев, оборачиваясь к мангалу. А потом принялся наливать вино, ворча при этом: - Куда катится этот мир? Грубый век, грубые нравы, романтизьма нет…
Два винных и два пивных бокала сомкнулись над щедрым столом.
- Ну что, добро пожаловать в прайд, Тео…
***
- Тот, кто пригласил эту женщину заниматься костюмами – гений!
- Это же вы, Энрико!
- Ах, да, точно! - режиссер поцеловал сначала свои пальцы, а затем запечатлел пылкий поцелуй на руке Лолы. - Что за женщина, что за женщина! Фёдор, вы не ревнивы?
- Нет.
- Он врет! – раздался выкрик из оркестра.
Фёдор подошел к краю оркестровой ямы.
- Я ведь могу царский посох к вам уронить. Нечаянно.
- Нет, но вы послушайте, - режиссер вцепился в руку Фёдора мертвой хваткой. – Вот скажите, почему хор, - Кавальери махнул рукой в сторону стоящих большой группой хористов, - почему хор всегда знает, в какой одежде ему выходить?
- А хор не должен знать?
- Ах, какой непонятливый! Пятьсот! Восемьдесят! Костюмов! А у нее, - Лолу удостоили еще одного поцелуя руки, - у нее все четко и точно - как в аптеке. Божественная, божественная женщина! И вообще, - Энрико раскинул руки. – Все прекрасно. Какие артисты! Какие солисты! Прямо как в Большом театре!
Дружно и слаженно - как и положено - расхохотался хор, ему вторили из оркестровой ямы.
- Энрико, это и есть Большой театр.
- Да? Тогда почему лавка для бояр стоит не на своем месте?!
В каждом режиссер есть тиран. Главное, чтобы и человек тоже был.
***
- Я в этом кафтане похож на Нео.
- Хочешь черные очки?
- Хочу гульфик.
- Обойдешься. Я не хвастаю тем, чем владею.
- А что – есть-таки чем хвастаться? – его крупные красивые губы дрогнули.
- Как же меня бесят твои улыбки!
- Почему?
- Потому что ты улыбаешься как наглый самодовольный кот!
- Я могу попробовать не улыбаться.
- Улыбайся. Я умру без твоих улыбок. Нет-нет, не лезь обниматься!
- Почему?!
- Потому что костюм весь на булавках! Стой смирно.
- О, женщины!
- Женщина. Привыкай к этой мысли. Одна женщина.
- Единственная.
***
Мир оперного театра принял Лолу так, будто давно ее ждал. И это было такое удивительное чувство… возвращения домой. В место, где ты никогда не был, но внутренне горячо и крепко верил, что это место где-то есть. Здесь Лола заново нашла, вернула себе ту детскую веру в сказку. В чудо.
***
- У меня никогда… никогда это не получится! Я не понимаю, как это делают! У меня ничего не получается!
Лола раздосадовано хлопнула по крышке рояля.
- Прекрати лупить инструмент, он ни в чем не виноват, - невозмутимо ответила Джульетта. – Так и быть, сделаем паузу, иди, съешь пирожное.
- Если я буду есть пирожное каждый раз, когда у меня у меня ничего не получается – я не влезу в свое свадебное платье.
- Тогда пой и не ной! – Джульетта была неумолима. – Это была твоя идея – спеть своему жениху любовную песню.
- Я лишь заикнулась, исключительно в виде гипотезы – и вы вцепились в меня мертвой хваткой! - Лола все же прошла к столу и, обреченно вздохнув, взяла пирожное.
- Но, согласись, это же очень красивая идея, - Джульетта последовала ее примеру. Но, в отличие от Лолы, она ела пирожное с наслаждением, а не с остервенением, будто кусала врага. – Ты споешь ему любовную песню. Он придумает тебе свадебное платье.
- Надеюсь, Фёдор справляется со своей частью работы лучше, чем я, - пробормотала Лола, вытирая пальцы салфеткой.
- Можешь в этом не сомневаться. Ты доела? Тогда марш к роялю. И помни, что я тебе говорила – как должны петься звук «А» и звук «И», чтобы они проходили, не останавливались, не застревали в горле, не затыкались.
***
- Почему нельзя?!
- Потому! – Гвидо вскочил и заметался по мастерской. - Это нарушит все пропорции платья! И к тому же, Лоле такое совершенно не идет.
- Не может такого быть. Ей идет все.
- О господи, упрямее тебя нет человека! Вот, смотри! – Ди Мауро снова подсел за стол, взял лист бумаги и карандаш. Фёдор завороженно наблюдал, как вслед за легкими движениями карандаша на бумаге появляется красивый силуэт. Который тут же становится уродливым, когда Гвидо добавляет к нему то, что предложил Фёдор.
- Понимаешь?
- Вроде, - неуверенно пожал плечами Фёдор. Некоторое время он смотрел на рисунок, а потом взял в руки карандаш – но не решался рисовать рядом с творением Гвидо, а просто произнес свою очередную идею вслух: - А если вот так…
Дослушав, Ди Мауро схватился за голову.
- Надеюсь, у Лолы и Джульетты получается лучше!
***
Гвидо Ди Мауро дело свое знал. Да что там скромничать – древний римский род разродился, наконец-то, настоящим гением. Именно об этом думал Фёдор, когда смотрел на Лолу, выходящую на небольшую авансцену ресторана.
Заслуга Фёдора в платье, что сейчас украшало Лолу – или это Лола украшала платье – впрочем, неважно - заслуга эта была минимальной. Большинство его идей Гвидо отверг, но что-то – что-то, наверное, все-таки было и его, Фёдора – в этом шедевре из атласа цвета «гейнсборо». Да, Фёдор теперь знал и такие оттенки. Лола была невероятно хороша в этом платье - одно хрупкое плечо открыто, по единственной лямке вьётся сложная вышивка из шелка и жемчуга, двойная юбка – атлас и шифон – мягко колышется при каждом шаге. Волосы убраны жемчужной диадемой, а в руках… В руках у невесты был отнюдь не букет. А микрофон.
Фёдор не смог расколоть Джульетту, как ни старался. И песня, которую будет петь Лола, так и осталась для него тайной. До сегодняшнего дня.
Лола подошла к краю небольшой сцены и остановилась. Фёдор затаил дыхание. Джульетта положила руки на клавиши, зазвучал рояль, и Фёдор несколько секунд напряженно вслушивался, пытаясь узнать мелодию. Узнал. И, не сдержавшись, выругался сквозь зубы.
Джульетта выжила из ума! Есть миллион простых по исполнению песенок о любви! Но она выбрала эту… для которой нужен сильный мощный голос. Фёдор помнил, как эту песню исполняла его мать. Да, когда есть голос – это великолепная песня, но Лола же не профессиональная певица. Да чем Джульетта думала?!
Лола начала петь. У нее приятный голос, есть музыкальный слух. И начало там спокойное. Но Фёдор чувствовал, как бешенно колотится сердце, как шевелятся губы, беззвучно повторяя за ней слова начала песни. Словно помогая.
Как много лет во мне любовь спала,
Мне это слово ни о чем не говорило…
- Не дергайся, - на плечо Фёдора легла мужская рука. – Не дергайся так, парень.
- Вы не понимаете, Лев Аркадьевич! – Фёдор не сводил взгляда с невесты. – Сейчас начнется… а если она не справится… девочка моя, ну зачем…
А если она, в самом деле, не выдержит, не удержится на ноте… сорвется… Если хоть кто-то в зале… хоть что-то скажет… засмеется… Он лично передушит таких людей – и плевать, что это гости на его свадьбе!
Рука на его плече сжалась сильнее.
- Она справится. Ей под силу все. Это же Лола.
И это оказалось правдой. Фёдор не мог поверить, что этот сильный, глубокий, летящий по залу ресторана голос принадлежит его любимой. Она гениальный дизайнер, но, боже мой, как она поет!
И вся планета распахнулась для меня,
И эта радость будто солнце не остынет,
Не сможешь ты уйти от этого огня,
Не спрячешься, не скроешься,
Любовь тебя настигнет.
Как она поет для него.
***
- Лола идет бросать букет. Так, демоны, на вас вся надежда! Вы же знаете, что делать?
- Обижаешь, сестричка!
***
- Вы что натворили, идиоты?!
- Букет тебе урвали! – Юра оттирает пот со лба. – Девки, которые хотят замуж – это страшное дело. Еле поймал. Отобрали бы, отвечаю, но…
- Но у Рю идеальный пас! – обнял младшего старший, вручив сестре букет. – Держи и не благодари.
- Болваны… - стонет Крис. – Я же знала, что мне не отвертеться. И что Ло придумает какую-нибудь хитрость, чтобы попасть букетом в меня! А она уж если что задумает… Я хотела, чтобы вы как-то прикрыли меня от букета! А не тащили его ко мне!
Братья Кузьменко озадаченно уставились друг на друга.
- Так он тебе не нужен? – уточнил Юрий.
- Нет!
- Слышь, Шу, похоже, Крыся не хочет замуж. А ты говорил – лови, лови!
- Да, похоже, - взлохматил и без того буйную шевелюру Александр. – Ну а с другой стороны – хрена ли там ей делать, правда, за мужем этим? Когда у нее мы есть.
- Вот! – Крис вручила букет Саше. – Поэтому - забирайте!
- На хрен мне он нужен! – Александр передал букет Юре, а тот, в свою очередь, попытался его обратно отдать сестре.
Некоторое время два брата и сестра Кузьменко смотрели на букет, который побывал у всех троих в руках.
- Ребят, - прошептала Кристина. – А давайте его сожжем? Как чучело Масленицы?
В итоге эта развеселая троица чуть не подожгла ресторан.
***
- Ты все-таки сорвала голос.
- Угу, - сипит она ему в грудь.
- Лучший подарок мужчине в первую брачную ночь – молчаливая жена.
Они тихо смеется, пока мягкие теплые губы не начинают покрывать поцелуями ее шею.
***
- У всего мира семь нот. А у меня есть еще.
- Статус мужа и первая брачная ночь разбудили в тебе спавшие до этого музыковедческие таланты? - Лола гладит его по плечу. – И что же это за новые ноты?
- Их две. «Ло» и «Ла». Две самые прекрасные в мире ноты. Ло-ла. Ло-ла. Ло-ла.
Он повторял шепотом и целовал. От этой нежности хотелось прикрыть глаза. Но Лола не закрывала. Любовалась. Как двигаются губы, выговаривая эти две ноты. Как мелькает между ровных зубов при этом кончик языка.
Если твой муж – оперный певец, то это означает, что своими губами и языком он владеет в совершенстве. А это, в свою очередь, сулит очень много приятностей жене оперного певца.