165

Часы сплетались в дни, дни в недели, а они в месяцы, отмеченные не только стуком молотков и запахом свежей извести, но и переменчивой погодой тёплого, влажного климата Иштгольда.

Сезон дождей, которого так опасалась Эмма, прошел, почти не причинив замку вреда – новая крыша над главным залом и восточным крылом, законченная как раз вовремя благодаря неусыпному контролю мистера Флинна и усердию деревенских мастеров, выдержала испытание тропическими ливнями. Замок словно вздохнул полной грудью, избавляясь от вековой сырости.

Иштгольд оживал. Стук молотков сменился пением птиц в обновлённом саду Грега и смехом слуг, радующихся своим светлым, отремонтированным комнатам в восточном крыле. Запахи сырости и плесени уступили место ароматам цветущего сада и свежей выпечки – Мэт, получив новую утварь и немного свободы в составлении меню, кажется, решил превратить замок в филиал столичной кондитерской.

Мы с Нордом были счастливы в этом замке. Дни и ночи проводили вместе, то на прогулке, то в библиотеке. Мне нравилось наблюдать за ним, а ему за мной.

Мы почти не говорили о прошлом, сосредоточившись на настоящем – на ремонте замка, на повседневных делах. Он много времени проводил с капитаном Броком и своими людьми, укрепляя оборону замка, патрулируя окрестности. Я же с головой ушла в хозяйственные заботы, находя в этом странное удовлетворение.

Жизнь в замке постепенно налаживалась, обретая свой ритм. Лорана, оправившись от потрясения, обрела неожиданных… коллег. Грагуолы, хоть и оставались невидимыми для большинства обитателей замка, стали появляться чаще на границе леса.

Лорана, преодолев первоначальный страх, начала осторожно обмениваться с ними знаниями – она делилась своими секретами травницы, а они приносили ей редкие растения и коренья из глубин Черного леса, о целебных свойствах которых люди давно забыли.

Эта странная дружба была тихой и тайной, но я видела, как загораются глаза Лораны, когда она рассказывала мне о новом ингредиенте для мази или редком цветке, способном снять любую боль.

Дорлин… она нашла в себе силы простить Алабиуса. После долгих, трудных разговоров, слёз и признаний, они решили дать своему прошлому второй шанс.

Их тихая свадьба в обновлённой часовне замка, на которой присутствовали лишь мы, Ардан, Эмма да пара самых близких слуг, стала символом этой хрупкой, выстраданной надежды.

Ардан, хоть и не сразу принял выбор сестры, в конце концов смирился, видя её робкое, но настоящее счастье. Напряжение между ним и Алабиусом сохранялось, но открытой вражды больше не было.

Даже между Эммой и мистером Флинном пробежала какая-то искра. Их деловое сотрудничество над сметами и планами незаметно переросло в нечто большее – в совместные чаепития в кабинете поздно вечером, в робкие улыбки, которыми они обменивались поверх учётных книг, в затянувшиеся паузы в разговорах о бюджете на ремонт западной башни. Их сдержанная, немного старомодная симпатия добавляла этому суровому замку нотку тепла и уюта.

Я получила ответное письмо от Абиры, написанное нашим условным шифром. Оно было странным, сбивчивым. Она писала, что после того магического взрыва в храме ей пришлось возвращать тело Дантора с того света. Конечно, мне не сразу удалось точно расшифровать письмо, но некоторые игровые слова были единственным, что вообще могло описать произошедшее, а я не особо много играла и что такое респа и хилки вспомнила с трудом. Так же она упоминала Дэонара и почему-то назвала его твинком. Вот это выражение я не знала точно, поэтому спросила ее в ответном письме.

Одно из послания было очевидным ‒ у Абиры бы все было непросто, но она держалась. Про мать ничего не писала, но я думаю, что если бы все было плохо, она бы мне сообщила.

С Дамьером мы тоже наладили общение. Вышло это как-то само собой, правда, позже я узнала он Норда, что Дамьер догадался о том, что я не сантис и просто принял это. Мне было непонятно, но я решила не вникать. Тот хрупкий мир, что образовался между нами я предпочла не трогать. Не задевать за живое.

И вот, наконец, настал день, когда последние штрихи в хозяйских покоях были завершены. Рабочие убрали инструменты, слуги внесли мебель, служанки расставили вазы со свежими цветами. Комнаты, ещё недавно бывшие символом запустения, теперь сияли чистотой и уютом.

Я стояла посреди просторной спальни, залитой тёплым светом послеполуденного солнца. Массивная кровать с новым балдахином из тёмно-синего бархата, уютные кресла у камина, который теперь обещал тепло долгими дождливыми вечерами, высокий книжный шкаф… Это было не просто отремонтированное помещение. Это был символ. Новый этап.

Норд вошёл в комнату, неся свой дорожный ларец. Он остановился рядом, оглядывая покои. На его лице не была задумчивость.

– Нравится? – спросил он, его взгляд встретился с моим.

– Да, – кивнула я, чувствуя, как теплеют щёки. – Здесь… хорошо.

– Да, – согласился он, ставя ларец на комод.

Он подошёл ко мне, его руки легли мне на плечи. Я не отстранилась, только подняла голову, встречая его взгляд.

– Ничего не изменится, – сказал он тихо.

Я посмотрела на него, на эти преобразившиеся комнаты, на знакомый, но уже не такой враждебный вид из окна.

– Наверное, – ответила я, и на губах сама собой появилась улыбка. – Разве что, теперь не нужно будет бегать из комнаты в комнату.

– Не нужно, – кивнул он, и его руки крепче сжали мои плечи, притягивая в короткое, но значимое объятие из которого мне пришлось выпутаться.

‒ Сначала прогулка, дорогой мой муж.

Норд улыбнулся, но последовал за мной вниз.

Весна в Иштгольде набирала силу. Сад, ещё недавно представлявший собой печальное зрелище из сорняков и запущенных кустов действительно радовал глаз. Грег сотворил настоящее чудо и я не уставала благодарить его за это.

Мы с Нордом часто гуляли здесь после ужина. Эти прогулки стали нашим ритуалом – временем, когда мы могли поговорить без свидетелей, без напряжения дворцовых приёмов или деловой суеты ремонта. Мы всё ещё учились понимать друг друга, преодолевая пропасть прошлого, но с каждым днём это становилось немного легче.

Сегодняшний вечер был особенно тёплым. Лёгкий ветерок доносил запах цветущих деревьев. Мы стояли у старого каменного парапета, глядя на замок, башни которого золотились в лучах заходящего солнца. Я стояла спиной к нему, облокотившись на прохладный камень, и рассказывала о том, насколько многообразен был мой мир.

Норд слушал молча, но я чувствовала его тёплое дыхание на своей шее. Вдруг его рука легко коснулась моего плеча, там, где вырез нового голубого платья слегка обнажал кожу. Его пальцы нашли тонкий, бледный след – один из шрамов, оставшихся после того ужасного дня на площади. Он замер, и я услышала его тихий, едва заметный вздох.

Я медленно повернула голову, встречая его взгляд. В синих глазах была только глубокая сложная нежность… которая на моих словах сменилась иным огнем.

– Знаешь, – я улыбнулась, чуть наклонив голову и касаясь его руки своей, – мне даже начинает нравится твоя реакция на них.

Он удивлённо приподнял бровь, не убирая руки, но взгляд его потемнел, становясь опаснее.

– Особенно ночью, – добавила я тише, чувствуя, как к щекам подступает жар, но не отводя взгляда от его глаз, в которых разгоралась голодная, жаркая бездна. – Когда ты принимаешься их целовать.

Удивление на его лице сменилось хищной усмешкой. В его глазах вспыхнуло пламя – огонь желания, собственничества, почти первобытной страсти. Он не смутился. Наоборот, мои слова словно стали искрой, поджёгшей порох.

– Тебе нравится? – прошептал он, его голос стал ниже, бархатным, но с опасными обертонами. Он шагнул ближе, вторгаясь в моё личное пространство, его рука скользнула с плеча на спину, снова находя пальцами рубцы под тонкой тканью платья.

Он не ждал ответа. Притянул меня к себе резко, властно, и его губы нашли мои в глубоком, обжигающем поцелуе.

Это не было нежностью. Это было утверждением его желания, его власти надо мной. Поцелуй был требовательным, почти яростным, словно он хотел не просто стереть шрамы, а выжечь на мне своё имя, заявить свои права перед всем миром.

Я почувствовала, как подкашиваются ноги, но его руки держали крепко, не давая упасть, вжимая в его сильное тело. Здесь, в тишине возрождающегося сада, под темнеющим небом Иштгольда, разгорался совсем другой пожар – пожар страсти, который грозил поглотить нас обоих.

И я хотела бы гореть в нем вечно.