Глава 16

София

Утро начинается тяжело. Вроде ничего не болит, немного саднит между ног, но это не страшно, почти неощутимо, скорее, с непривычки, чем от повреждений. Голова не болит, признаков простуды тоже нет. А подниматься с кровати очень сложно. Какая-то апатия ко всему и слабость. Хочется залечь на весь день в кровать и спать, спать, чтобы время не тянулось. Но я заставляю себя подняться, умыться, расчесаться, заплести косу, одеться в брюки и блузку и спустится к ритуальному завтраку.

Я вроде не первый день в этом доме, и завтрак один из многих, каких будет еще множество, но сегодня он дается с трудом. Мне всегда было сложно смотреть Константину в глаза, но сегодня это просто невыносимо. Хочется провалиться сквозь землю. Стыдно, оттого что мое тело меня предало, и неловко, оттого что я отдалась Адамади полностью и стонала, как дикая кошка, но не от боли, а от удовольствия. Произошедшее кажется ужасным и грязным.

Адамади, как всегда, за столом, пьет кофе, но не ест, пока я не сяду рядом.

- Мы вроде не просыпались в одной кровати, - произносит он.

- Что? – поднимаю на него глаза и тут же опускаю, хватаясь за йогурт.

Не могу объяснить свою скованность, мне не страшно, все самое страшное уже произошло. Разве что неловко, ведь он получил мою уязвимость. Накануне я стонала и дрожала от удовольствия... Глупо это все, но мне стыдно.

- Доброе утро, София, - с нажимом произносит он.

- Доброе, - отвечаю и запихиваю в себя йогурт, совершенно не чувствуя вкуса. Я готова сделать все что угодно, лишь бы он не смотрел на меня так. А Константин смотрит, и я кожей чувствую его пронзительный взгляд.

- Как ты себя чувствуешь?

Выдыхаю и поднимаю голову.

- Хорошо, спасибо.

Глаза у него сегодня иные. Вроде такие же холодные, но с неким блеском, смотрит на меня, словно трогает взглядом. Так откровенно и пошло. Или, может, мне только так кажется. Вновь утыкаюсь в тарелку и беру себе еще блинчик с творогом. Хочется крикнуть «хватит», потому что он все смотрит и смотрит на меня, улавливая каждое движение.

- Что ты любишь? – вдруг спрашивает он.

- В каком смысле?

- За завтраком ты очень мало ешь, больше - для приличия. Делаю вывод, что тебе не нравится еда.

- Мне все нравится. Я просто мало ем, - отвечаю ему.

- И лгать ты не умеешь. Вообще. Да и не нужно больше лгать! Искренность - это достоинство. Посмотри на меня, - уже требовательно просит он.

- Я просто не могу есть, когда на меня так пристально смотрят, - говорю правду, как он того и требует.

- Ты просто очень сексуально ешь и губки облизываешь, - выдает Адамади, а я краснею. – Прекрати смущаться. Ты прекрасна. Мне нравится на тебя смотреть. День должен начинаться с прекрасного, - произносит он, а я замираю. – И краснеешь ты тоже красиво. - Я улыбаюсь, становится легче и немного отпускает. Он впервые говорит мне что-то подобное. Прячу улыбку, но губы предательски растягиваются сами. – Можешь спокойно кушать, я удалюсь, - он поднимается, останавливается позади меня, наклоняется и глубоко вдыхает запах моих волос, и это тоже стало какой-то его традицией. – Хорошего дня.

- Можно я навещу маму? Ей вчера сделали операцию, – тихо объясняю.

- Конечно, - просто отвечает он. – Только вместе с Артемом.

- Да, я помню, - киваю, и Константин удаляется.

Наверное, нужно отпускать себя и расслабляться. Принимать все, что он делает легче. Адамади прав: если все принимать как должное, то это не больно, и я сейчас не только про секс. Мне еще долго здесь жить...

***

Прохожу в клинику с замиранием сердца. Я еще не знаю, как прошла операция, но надеюсь, что все хорошо, поскольку мне бы уже сообщили. Здороваюсь с девушкой, которая сидит на входе в отделение, улыбаюсь, а вот медсестра смотрит на меня, бегая глазами.

- Я к Уманской. Или к ней еще нельзя?

- Ммм, - мнется девушка. – Я не знаю, поговорите с хирургом, - предлагает она, указывая на кабинет.

- Хорошо, - киваю, а у самой сердце сбивается с ритма.

Стучу в кабинет хирурга и обтираю потные ладошки о брюки. Так, наверное, и должно быть - сначала нужно поговорить с доктором, узнать, как все прошло. Но по телу растекается дурное ощущение тревоги, и внутри что-то сжимается.

- Войдите! – отзывается доктор.

«Боже, боже, боже», - повторяю про себя и вхожу в просторный светлый кабинет. За столом сидит мужчина лет сорока пяти и что-то печатает, глядя в монитор.

- Садитесь, - он указывает на кресло. – Вы дочь Уманской?

- Да, я хотела бы узнать, как прошла операция, - спрашиваю и сжимаю ручку сумки, повторяя про себя, что все хорошо.

- Она сейчас в коме, - так спокойно произносит он, продолжая печатать, а у меня земля уходит из-под ног.

- Что?! – вскрикиваю и зажимаю рот рукой. В глазах темнеет, кажется, еще немного и потеряю сознание. Я мало понимаю в медицине. Но четко уверена, что кома - это очень плохо!

- Черт, извините, ночь была тяжёлая. Я не с того начал, - доктор встает с места, подходит к подоконнику, берет оттуда стакан и наливает мне воды из графина. – Операция была тяжёлая, мы ввели вашу мать в искусственную кому, - поясняет он мне и вручает стакан. А я ничего не понимаю, отпиваю воды, но истерика все равно рвётся из горла. – Успокойтесь, мы выведем ее из комы. Так пока необходимо. Так лучше переносится терапия после сложной операции.

Замираю, прекращая рыдать, выпиваю всю воду и смотрю на мужчину с надеждой.

- То есть все будет хорошо?

- Ну, как доктор, я не могу дать стопроцентных гарантий на жизнь. Никому, даже вам, - вдруг выдает он. А я мотаю головой, отказываясь понимать этого человека. - Черт! – мужчина трет лицо. – Это юмор такой медицинский, не всем понятный и циничный, - устало усмехается он. - Я уже вторые сутки не сплю. – Простите, несу всякую чушь. Все будет хорошо.

Мне разрешили навестить маму в реанимации, всего пять минут, чтобы взглянуть на нее. И там, на высокой больничной койке, подключённый к аппаратам, с перебинтованной головой и с большой трубкой во рту, в которую вкачивают кислород, лежал кто угодно, только не моя мамочка. Моя мамочка красивая, добродушная женщина, с персиковой кожей и веснушками. Моя мама всегда теплая и полна жизни. Это она всегда говорила мне, что все будет хорошо, и давала силы. А сейчас она кажется бледной, постаревшей и вмиг похудевшей женщиной. Я невесомо касаюсь ее чуть теплых пальцев, глубоко дышу, хватая стерильный воздух. Хочется сползти по стеночке на пол и сидеть здесь, раскачиваясь из стороны в сторону, пока ей не станет лучше.

- Мам, я солгала тебе... Прости, - слезы жгут глаза, но я стараюсь не плакать, и каждый писк прибора режет слух. Но этот писк дает надежду на жизнь. – Я продала себя взрослому мужчине. Продала, чтобы оплатить операцию. Прости, я солгала... - всхлипываю, набирая побольше воздуха. – Но, если ты не придешь в себя, тогда все это было зря, и я не выдержу. Слышишь? Я не смогу с этим жить. Не оставляй меня. Дай мне сил... - замолкаю, кусая губы, потому что если еще что-то скажу, у меня начнется истерика…

Домой я ехала, в какой-то прострации глядя в окно. Мыслей не было никаких, словно в тумане. Там, за дымкой, мелькает большой город, живущий своей жизнью. А мне хочется лишь одного – проснуться и понять, что все происходящее - всего лишь сон.

Даже не заметила, как машина остановилась. Не заметила, сколько времени прошло. Но когда дверь с моей стороны распахивается, я вижу Артема с мороженым в руках.

- Мятное, манго и фисташковое, - он тянет мне рожок с тремя шариками, а я оглядываюсь и понимаю, что мы стоим возле киоска с мороженым.

- Я не просила, - растерянно моргаю, пытаясь стряхнуть с себя туман, а в груди что-то больно сжимается.

- Это для поднятия настроения, - улыбается мужчина.

- Спасибо, - беру рожок, но он выскальзывает из моих рук и падает на брюки. – Ой, извини, - смотрю на растекающееся пятно, и глаза начинает нещадно жечь.

- Да ничего страшного, - мужчина берет рожок, собирает липкие шарики с моих ног и выбрасывает это все в урну на обочине.

А я, словно умалишенная, смотрю на пятна на брюках и борюсь с подступающими слезами. Меня будто прорывает, и это мороженое служит толчком, последней точкой, не могу сдержаться. Артем достает из бардачка пачку влажных салфеток и протягивает мне. Беру их, пытаясь затереть пятна, и всхлипываю, размазывая слезы. Понимаю, что это некрасиво и неуместно рыдать в присутствие мужчины, но сдержаться уже не могу, мне нужно выплеснуть все, иначе я умру.

Закрываю лицо руками и вою в ладошки. Проходит минута, я чувствую, как Артем садится рядом со мной, а потом замираю, закусывая щеки с внутренней стороны, потому что он меня обнимает, притягивая к себе за плечи. Тишина, слышны лишь мои всхлипы, а потом меня вновь срывает, и я уже рыдаю, утыкаясь в грудь Артема. Чувствую теплоту, молчаливую поддержку и не могу остановиться. Кажется, Артем сейчас единственный человек, который меня понимает. Очень трудно держать все в себе. Артем просто поглаживает меня по плечу и немного раскачивает, а я все не могу успокоиться. Понимаю, что это все ненормально, я не должна рыдать, прижимаясь к чужому мужчине, но ничего не могу с собой поделать, он такой тёплый и пахнет от него чем-то легким и цитрусовым, свободой и беспечной жизнью, которую я продала.

У мужчины вибрирует телефон, и я быстро отстраняюсь, приходя в себя. Отодвигаюсь подальше, беру салфетки и протираю заплаканное лицо.

- Да, - он отвечает на звонок, а я отворачиваюсь, потому что не хочу никак объясняться. Это просто слабость... И мне стыдно за нее. – Да, наверное, не слышит. Она просто очень расстроена. Нет, не в курсе. Плачет. Мы в центре. Да, хорошо, - четко отвечает Артем и скидывает звонок.

А я вынимаю из сумки телефон и вижу три пропущенных от Константина. Забыла включить звук после посещения больницы.

- Константин Александрович хочет, чтобы я привез тебя к нему в компанию, - так же четко сообщает он мне.

- Хорошо, - киваю, так и не посмотрев Артему в глаза. Мужчина пересаживается за руль. Еще пять минут он просто сидит и никуда не едет. - Извини, я не должна была... - пытаюсь оправдаться, рассматривая опухшие красные глаза в зеркало заднего вида.

- Это я не должен был... - отвечает он. Но не договаривает. Заводит двигатель и трогается с места.