ГЛАВА 24

Ева

Мне открывает сам Давид. Первое что бросается в глаза — на всегда безупречном Давиде мятая расстегнутая рубашка, а в нос бьет приторно-сладкий запах ягодных духов. Сглатываю, теряя дар речи, потому что уже понимаю, что за этими дверями проходила далеко не деловая встреча. Ничего не изменилось. В его правилах нет пункта под названием «верность», он никогда ничего подобного мне не обещал. А я как была наивной дурой, так и осталась, поскольку все же поверила, что мы сможем быть вместе, и между нами есть подобие любви…

— Что ты здесь делаешь? — очень спокойно с легким недовольством спрашивает он.

— С кем ты? — тоже стараюсь говорить спокойно, хотя внутри зарождается буря, злость, обида и горькое разочарование.

— Ева, у меня важные переговоры. Будь добра, поезжай домой. Где твоя охрана? — он держит меня у двери, так что я, к сожалению, ничего не вижу.

— Я хочу знать, с кем ты! — выкрикиваю, и голос срывается, начинает дрожать.

Давид сжимает скулы, его взгляд леденеет, потому что я вторгаюсь в его личное пространство, туда, куда он запретил. Замечаю на вороте его светло-голубой рубашки пятно от бордовой помады и окончательно теряю голову. Толкаю Давида со всей силы в грудь, чтобы прорваться в кабинет. Он не ожидает от меня такой агрессии, отступает, и я прорываюсь в кабинет. Потом я буду жалеть о своем поступке. Ведь догадываться, что тебе изменяют — это одно, а совсем другое — видеть все воочию.

Я никогда не задумывалась, сколько женщин было у Давида. Были ли у него серьезные отношения, любил ли кого-то по-настоящему. Как вел себя с другими, как ласкал и целовал, и каков был их секс. А сейчас, смотря на шикарную ухоженную женщину с пышными формами и идеальной фигурой, кажется, представляю все, что здесь происходило до моего прихода. За какие-то секунды всеобщего замешательства я смогла рассмотреть очень много деталей: женщина сидит на столе в окружении каких-то папок и бумаг, на ней черное длинное платье с разрезами почти до бедер, юбка расходится, обнажая ее идеальные ноги в черных чулках. Брюнетка крутит в руках бокал с вином, рассматривая меня с интересом и легкой снисходительной ухмылкой, словно я диковинная зверушка. Верх ее платья стянут вниз, обнажая пышную идеальную грудь в прозрачном кружевном бюстгальтере. Но больше всего поражает, что ее помада смазана, а по щекам растекается косметика, будто она плакала, но женщина очень довольная.

— Buenas noches, — бархатным голосом произносит она и салютует мне бокалом, даже не думая слезать со стола.

А я перевожу взгляд на кожаный диван возле окна, замечая там небрежно брошенные маленькие трусики. Такие красивые, кружевные, и, наверное, очень дорогие.

— Ева, поезжай домой! — настойчиво повторяет Давид, а я опять перевожу взгляд на женщину и понимаю, что между нами пропасть. Она очень красивая, ни одного изъяна, я по сравнению с ней — невзрачная серая мышка. — Ева, ты меня слышишь?!

Давид хватает за плечи, а мне не хочется, чтобы он меня касался. Надо на самом деле уйти, убежать от этого мужчины не оглядываясь, но я словно врастаю в пол и не могу пошевелиться, кажется, я и дышать нормально не могу, каждый вдох отдает болью в грудной клетке. Женщина отпивает глоток вина и продолжает внимательно меня изучать. Кажется, она очень подходит Давиду. Они бы очень гармонично смотрелись вместе, как голливудская пара.

— Сантьяго! — рявкает Давид, и в кабинет забегает мой охранник..

Давид что-то говорит по-испански, и его преданный пёс спешит исполнить команду — хватает меня за плечи и выводит из кабинета. Подчиняюсь, но оглядываюсь, смотря в глаза Давиду, и вины не нахожу — в них злость, что посмела его потревожить. Вот такие у него предсвадебные дела, о которых говорила Анита.

Я плохо помню, как мы спустились вниз, сели в машину и как доехали домой. Меня не покидал образ женщины с размазанной косметикой и довольным лицом. Очнулась я только в ванной, рассматривая себя в зеркало. А главное, я не имею права закатить ему скандал, да и не хочется. Хочется домой, в Россию. Улететь прямо сейчас и представить, что ничего не было, что мне просто приснился страшный сон. Я не смогу так жить, зная, что его руки касаются других женщин, а губы шепчут им слова, которые он, возможно, говорил мне. Не смогу ложиться с ним в одну постель и знать, что он имел других женщин, я сгорю от ревности и боли. Боже, почему так мало воздуха?! Почему мне больно дышать?! Кажется, что у меня вырвали сердце, а потом вновь пришили, но оно теперь функционирует с перебоями и обливается кровью.

Умываюсь холодной водой, пытаясь прийти в себя, и выхожу на балкон. Хватаюсь за перила и дышу, дышу, хватая ртом воздух. Ну не должно быть так больно, я ведь не люблю его. Не люблю? Не люблю! Не люблю! Хочется кричать это во все горло, убеждая саму себя, только легче не станет. Чувствую себя никем. Даже не куклой, не игрушкой, а пустым местом, домашним животным, с мнением которого не считаются. Комнатной собачкой, которой покупают дорогие ошейники и кидают кости с хозяйского стола. Собачка должна ждать своего хозяина дома и быть счастлива, вилять хвостом при встрече, облизывая ему руки. Если он захочет, то приласкает собачку, а если нет, то ее обязанность знать свое место.

Я не плачу, совсем не плачу, но что-то мокрое скатывается по щекам. Ничего не выйдет, не нужна ему моя ласка и нежность, ему нужна бесправная рабыня, исполняющая роль его жены на публике. Казалось бы, можно вытерпеть все что угодно. Его характер, правила, приказы, холодность, властность — все, но только не измены! Да кто вообще сказал, что он мне изменяет?! Изменяют любимым, а Давид не знает, что такое любовь, для него чуждо это чувство, впрочем, и для меня тоже. Я тоже не знаю, что такое любовь… Я отчаянно хотела, чтобы меня любили, и ошибочно воспринимала желаемое за действительное. Боже, как же гадко и нестерпимо больно осознавать свою никчемность!

Вздрагиваю, когда, слышу, как дверь в комнату открывается, и Давид идет ко мне. Глубокий вдох, задерживаю дыхание, пытаясь сохранять спокойствие. Никакой свадьбы не будет, я хочу домой! Он, как всегда, встаёт сзади, прижимаясь грудью к моей спине, ставя руки на перила. Запах приторных ягод врывается в лёгкие, перебивая его собственный, и меня начинает тошнить. Давид пропитался этой женщиной! Мы молчим, смотря на спокойное море. Ночью волны кажутся чёрными, а море — бездной, у которой нет конца.

— Свадьбы не будет, — тихо сообщаю, стискивая перила до боли в руках. — Заставишь, я все равно скажу перед алтарем «нет», а может, еще и истерику устрою, — каждое слово дается с трудом, очень трудно говорить, когда заканчивается кислород.

Давид усмехается мне в ухо, словно это всего лишь игра, хотя для него так и есть. Разве он боится меня потерять, дорожит мной, разве ему больно? Нет! Нет! Нет! И ещё тысячу раз «нет» на все мои вопросы. У этого мужчины нет души и жалости, он не умеет или не хочет любить. Тогда ради чего я это все терплю?! Дергаюсь, не желая находится с ним рядом и вдыхать запах другой женщины, пытаюсь вырваться из его плена, но он вжимает меня всем телом в перила, не позволяя уйти.

— Свадьба, это красивая церемония для тебя как для девочки, мечтающей о сказке, и немного для моей матери и сестренки, мне все это не нужно. Мы уже десять дней как женаты, Ева.

Вдыхаю, а выдохнуть не могу, не в силах воспринять его слова. Потому что этого не может быть! Я не давала согласия и не подписывала никаких документов!

— Как женаты?

— Официально, Ева. Ты моя жена и скоро станешь гражданкой Испании, — заявляет он.

— Я не давала своего согласия, ничего не подписывала! Все эти бумажки, которые ты подделал, не имеют никакой юридической силы! — кричу ему в ответ.

— Имеют, все вполне законно, ты подписывала разрешение на временное проживание в стране, этого мне было достаточно. Так что если хочешь лишить себя свадебной церемонии — пожалуйста, мне все равно! — в его голосе нет эмоций, он становится холодным и бездушным. Вот и из меня он пытается вылепить бездушную куклу, а я так не хочу и не могу.

— Этого не может быть! Зачем ты так со мной поступаешь?! — чувствую, как от безысходности меня накрывает истерикой, и я ничего не могу с собой поделать. Обида, боль и горькое разочарование рвутся наружу. — Я не хочу так жить! Я не смогу! Понимаешь?! Не могу ложиться с тобой в одну постель после других женщин, не смогу с этим смириться! Зачем ты так со мной поступаешь, что я тебе сделала?! — кричу и плачу, пытаясь освободиться от его удушливого плена. — Я же на все была готова ради тебя: поменять страну, выучить твои чёртовы правила, начать новую жизнь. На что угодно! А взамен хотела твоей любви, а не грязи и измен. Я нужна тебе всего лишь для статуса! Тихая мышка жена и шикарная любовница! Так у вас положено?! А я так не смогу, я сойду с ума! — всхлипываю, задыхаясь и глотая слезы.

Давид хватает меня за плечи и резко разворачивает к себе.

— Успокойся! — приказывает он. — Всё, что ты видела в кабинете, это просто методы ведения бизнеса и достижение цели любыми путями… — Смотрю на его вполне серьёзное лицо и отказываюсь понимать. — Да, Ева, да! Это цинично, грязно, но я бы ничего не добился, если бы играл благородно. Проблема в тебе! Для этого и существуют правила! Ты не должна врываться ко мне без предупреждения, и тогда все будет хорошо. Я не могу дать тебе любви, которую ты придумала в своей наивной голове. Я могу дать тебе иллюзию и поддерживать её всю жизнь, если ты не будешь лезть в мои дела!

Застываю, всматриваясь в его холодные кофейные глаза. Как такой красивый внешне мужчина может быть настолько бездушным?!

— Мне не нужна иллюзия, у меня их было предостаточно! Все они разбились, благодаря тебе! Не хочу жить, как ты, в погоне за материальными благами, убегая от настоящих искренних чувств! Отпусти меня! Отпусти меня, пожалуйста! Найди себе другую куклу, тебе же все равно, главное, чтобы соблюдала твои правила!

— Нет! — сквозь зубы кидает он, резко отпускает меня и уходит в комнату.

— Неужели тебе доставляет удовольствие держать меня, насиловать мне душу и ломать?! Отпусти меня! — иду за ним следом. — Ты не мужчина, ты холодное бездушное животное! — кидаю ему от отчаянья, когда он идет к двери.

Давид резко останавливается, разворачивается, и я замолкаю, поскольку в его взгляде что-то меняется. Там злость, даже ярость, там зарождается блеск, от которого мороз по коже. Он обхватывает мою шею и немного сжимает, продолжая уничтожать тяжелым взглядом, который невозможно вынести, и меня трясет уже от страха.

— Рекомендую смириться и соблюдать мои правила, иначе вся сказка, которую я для тебя создаю, превратится в кошмар! — сквозь зубы выдает он и швыряет меня на кровать.

Давид разворачивается и быстро выходит из спальни, хлопая дверью, сотрясая стены. И я уже плачу навзрыд, утыкаясь лицом в подушку, заглушая свой вой. Я не останусь здесь, чего бы мне это ни стоило — улечу домой!