ГЛАВА 26

Ева

Сначала я впала в отчаяние. Ни одной идеи, как сбежать от охраны, не было. Казалось, что я обречена всю жизнь провести в этой золотой клетке. Кто-то может сказать, что мне не на что жаловаться. Я живу в шикарном особняке с прислугой, ношу дорогую одежду, питаюсь вкусной и свежей едой, и удостоилась звания жены самого завидного жениха этого города. Но я не об этом мечтала, и ехала сюда не за богатством, а за любовью …. Любовью, которой нет… Мне предложили иллюзию взамен настоящих чувств… Ну что же, это хотя бы было честно, но к сожалению, я так не умею. Не могу и не хочу делить его с другими женщинами, ради сытой жизни. Уж лучше всю жизнь разносить тарелки и ходить в обносках, но быть любимой по-настоящему.

Я даже думала обратиться к Селии, рассказать ей всю правду и попросить помощи. Но потом передумала, оставив этот вариант на самый отчаянный случай. Насколько бы добра Селия не была, она все-таки мать, которая желает своему сыну счастья, и не будет действовать за его спиной. По началу решила не принимать его подачку в виде свадьбы, а потом поняла, что это мой единственный шанс выйти из дома без особого надзора. Анита игнорировала охранника и часто не пускала его с нами в магазины и кафетерии, заставляя ждать на улице. Пусть Давид думает, что я смирилась со своей участью.

Шанс выпал неожиданно. Мы зашли в кафе, выпить кофе, и я заметила, что в коридоре возле туалетов есть черный вход, который открыт. Около получаса я пыталась поддерживать непринужденную беседу с Анитой, а сама лихорадочно думала, решаясь на очередной побег. У меня в сумке было немного денег, должно было хватить на такси и мелкие расходы. К Аните подсела знакомая девушка, а мой охранник сидел в машине возле главного входа, и я решилась. Намеренно оставила свой телефон на столике и пошла в сторону туалета. Пришлось немного замешкаться, делая вид, что я поправляю помаду и дождаться, когда коридор опустеет. Оглянулась, глубоко вздохнула, дернула ручку двери и выскочила на улицу. Медлить было больше нельзя, и я побежала как можно дальше от этого места.

Как назло, начался дождь. Настоящий ливень с порывистым ветром. Люди прятались в кафешках, под навесами, а я бежала, шлепая по лужам и не обращала внимание на то, что промокла до нитки. Я очень боялась, что меня догонят и больше такого шанса у меня не будет. Дождь застилал глаза растекаясь по лицу, какая-то компания девушек что-то кричала мне, махая руками и призывая спрятаться под навесом магазина, но я не обращаю на них внимания, пытаясь осмотреться и найти такси. Увидела стоянку с желтыми машинами и рванула туда. Залетела в первое попавшееся такси, захлопнула дверь и сразу начала искать деньги на проезд, утирая мокрое лицо.

— Llévame a lapolicía,[5] — прошу я таксиста, который осматривает меня с недовольством, поскольку я намочила заднее сидение и с моих волос продолжает стекать вода. Надеюсь, он меня понимает, я специально учила эти фразы, готовясь к побегу.

— Policía? — переспрашивает полный седовласый мужчина.

— Sí. Porfavor[6]! — протягиваю ему деньги, надеясь, что этого хватит. Мужчина хмурится, словно понимает, что я бегу, но потом берет деньги и выезжает со стоянки. Расслабленно откидываюсь на сидении, обнимая себя руками, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Мне кажется, что теперь все будет хорошо и у меня получится. Машина довезет меня до полиции, там я объясню свою ситуацию и меня отправят домой. Бояться больше нечего. Пока мы ехали, на меня вдруг накатила непонятная тоска. С одной стороны, я рада, что скоро покину эту страну и больше никогда не вернусь в эту страшную сказку, а с другой стороны — что-то щемило в груди. Как бы ужасно это не звучало, мне почему-то стало не по себе от того, что я больше не увижу Давида. Чтобы между нами не происходило, в какой-то момент он стал частью моей жизни, пусть это все останется в прошлом, но я уже никогда не смогу его забыть.

Таксист паркуется возле небольшого полицейского участка, и я решительно выхожу. Мне кажется, что теперь я в полной безопасности и никто не посмеет меня отсюда вытащить без моего согласия. Я еще верю в справедливость, добропорядочность и вижу защиту в полиции, еще не зная, как я ошибаюсь…

В участке, как ни странно, на меня вообще не обращают внимания, за стойкой стоит очень молодой парнишка в форме и спорит со взволнованной женщиной, что-то записывая, напротив, на металлических лавках, сидят пару бомжеватых мужчин и женщина с ребёнком, и никто совершенно не обращает на меня внимания. Из коридора выходят еще пару полицейских, и я подхожу к ним.

— Porfavor, ayúdame,[7] — прошу я. Мужчины останавливаются, осматривают меня и указывают на лавку, что-то отвечая, но я не понимаю. Они обходят меня и выходят из участка. Женщина за стойкой начинает заполнять какие-то бумаги, а к стойке подходят мужчины, и я понимаю, что мне тоже нужно ждать своей очереди. Я совершенно забыла, что люди безразличны друг другу, не важно, где мы в полиции или больнице — никому до вас нет дела, они просто выполняют свою, возможно, нелюбимую работу. Сажусь, начиная мерзнуть от того, что попадаю под потоки кондиционера. Тереблю ремешок сумки и постоянно повторяю заготовленные фразы. Спокойствие сменяет сомнение и страх. Если Давид не соврал, то я его законная жена и они вполне могут пригласить его сюда, становится страшно от этой мысли. А что если ничего не получится?! Нет, я не пойду с ним, буду кричать, что он держит меня насильно. Это почти правда, за исключением того, что я добровольно прилетела в эту страну и на какое-то время поверила в любовь.

Моя очередь приходит примерно через минуты сорок. Подхожу к парню и пытаюсь ему объяснить, что мне нужна помощь, я гражданка другой страны и у меня нет паспорта, но я очень хочу попасть домой. Парень меня плохо понимает, и предлагает мне изложить все на бумаге, отрицательно качаю головой, потому что пишу на испанском я еще хуже, чем разговариваю. Перехожу на английский, начиная дрожать, поскольку окончательно замерзла под кондиционером. Парень куда-то звонит, предлагая мне присесть, долго разговаривает, постоянно посматривая в мою сторону. Потом мы долго чего-то ждем, а на меня накатывает усталость. Ещё через полчаса ко мне выходит мужчина постарше и приглашает в свой кабинет, где я тоже ему долго объясняю, что мне нужна помощь. Мужчина постоянно кивает, внимательно слушая, потом меня фотографируют и угощают кофе. Горячий сладкий напиток немного бодрит, и я вновь обретают надежду, что скоро окажусь дома. Ведь, как сказала Лора, все просто. Меня проверят по базе, отошлют запросы, выяснят что я не преступница и отправят в консульство, там сделаю запрос в Россию, выпишут мне справку об утере документов, и отправят домой. По крайней мере я очень на это рассчитывала и повторяла про себя, что теперь все будет хорошо.

Меня проводили в комнату отдыха с диванами и телевизором, принесли еще кофе, печенья и велели ждать. Несмотря на то что я пила кофе, по телу растеклась слабость, словно из меня выжали все силы. Я даже задремала, положив голову на спинку дивана. Проснулась от того, что за дверью что-то упало. Открыла глаза и увидела за окном знакомую машину, из которой выходил водитель и охранник Давида. Тот, кто приезжал с ним в Россию. Мужчина поправил костюм, а к нему вышел полицейский, который допрашивал меня в кабинете. Вскакиваю с дивана и кидаюсь к двери. А потом выдыхаю и сажусь назад. Меня не заберут без моей воли! Мужчины обмениваются парой фраз и входят в здание. Через десять минут в комнату входит человек Давида. Я вжалась в диван и стиснула зубы, пытаясь держать себя в руках.

— Пойдемте со мной, — на ломаном русском, но четко произнес мужчина.

— Нет, — мотаю головой из стороны в сторону.

— Пойдемте со мной! — словно робот, повторяет он, будто больше ничего не знает на русском.

— Я никуда не пойду! — уже громко кричу я, привлекая внимание. Мужчина обреченно вздыхает, а потом идёт на меня. Хватает за руки и тащит за собой.

— Нет! Отпустите меня! — громко кричу, начиная сопротивляться, наши силы несоизмеримы, мужчина обхватывает меня за талию, буквально приподнимая, и выводит на улицу. — Porfavor, ayúdame! — кричу уже на испанском, но никто не обращает на меня внимания. Не понимаю, что происходит! Это же полиция, и моя последняя надежда, которая тает на глазах. Не знаю, откуда у меня берутся силы, изворачиваюсь, пинаю мужика по ногам, и у меня получается вырваться. Бегу изо всех сил, не оглядываясь, сворачивая на узкую улочку, куда не может проехать машина. Поворачиваю, забегая во дворы домов, петляю, начиная задыхаться.

Выбиваюсь из сил, глотая кислород, который жжет легкие. Останавливаюсь, потому что в глазах начинает темнеть и кружится голова. Глубоко дышу, оглядываясь по сторонам понимая, что я в каком-то маленьком дворике на детской площадке. За мной никто не гонится, но я совершенно не знаю, где нахожусь и что теперь делать. Выхожу со двора и медленно бреду вперед. Куда я бежала? А главное зачем?

Все. Все пути отрезаны. Я сдаюсь… Выбора нет… Он прав — я должна смириться. Никто мне не поможет. Я никому не нужна, кроме Давида! Выдыхаюсь, сажусь на лавочку в каком-то парке и покорно жду, когда он меня найдет. А он найдет, я не сомневаюсь. Ветер треплет волосы, прилипшие к мокрым от слез щекам, высушивая их. Вокруг ходят чужие люди, совершенно не обращая на меня внимания. Бесчувственные и безучастные. Можно пробежаться по этому парку голышом, и никто тебя не осудит, все подумают, что это самовыражение или протест.

Почему-то вспомнилось: когда было плохо Иришке, она всегда звала маму, а когда грустно или трудно становилось мне, рядом со мной всегда оказывалась Иришка. Она была мне и за маму, и за папу, и подругу, и за сестру… Как и я ей. А я не послушала ее, дура! Она ведь пыталась меня остановить, а я… Зачем я гналась? За красивой картинкой, за романтичными наивными надеждами? Или за сытой жизнью?

Давид затмил мне разум. Я сама согласилась на добровольный плен, побежала за ним сломя голову, и сломала себе все, что могла, а теперь придется отдать ему и душу. Он будет хранить меня как трофей. Интересно, сколько в его коллекции таких сломанных душ? Не хочу! Только не так! Когда ломают, лишают права голоса и выбора, и хотят слепить из тебя того, кем ты не являешься. Я не кукла, не игрушка и не подопытная. Я всего лишь хочу быть собой!

Я была готова отдать ему все… подарить все, что он хочет добровольно, но не при таких жестких условиях. Я не вещь, не его собственность, чтобы так обращаться со мной.

Говорят, за любовь можно отдать все. Ради любимого человека можно поменять себя, перевернуть жизнь и стать таким, как хочет предмет любви. Но разве любят не просто так? Вопреки! И я бы стала такой, как он хочет, но не смогу прожить всю жизнь в золотой клетке и смириться с очередным заточением.

Сейчас мне очень хочется в общагу, в нашу с Ирой маленькую комнатушку с тараканами, пить чай с печеньем из треснутой кружки, а потом пойти в общий пошарпаный душ, помыться дешевым ромашковым шампунем и лечь спать в тесную кровать, но быть свободной. Господи, как я ошибалась… Оказалось, богатство не приносит счастья. Кажется, за все время, проведенное здесь, я повзрослела лет на сорок. Чувствую себя не юной девушкой, а болезненной старухой.

Обнимаю себя руками, пытаясь не трястись от холода. Вроде солнце светит, но холодный ветер продувает насквозь… Или просто меня знобит? За холодом приходит головная боль, тело ломит, словно у меня жар. Может, я и правда заболела, когда промокла под дождем? Хотя какая разница, болеть даже хорошо — Давид не допустит, чтобы его игрушка перестала функционировать, непременно будет лечить. Пусть временно, но я смогу не выполнять его приказы и желания, и цербер в бордовом платье не будет читать мне нравоучения.

Уже почти стемнело, а за мной никто не пришел. Странно. Я думала, и часа здесь не просижу. А может, он отпустил меня? Не может быть, мне не могло так повезти. Скорее, он ждет, когда я приду к нему сама. Вернусь и признаю его полную власть, сломаюсь и упаду к его ногам. Так я и так уже сломлена! Разве он не понимает этого? Или безвольная кукла его тоже не устраивает, и я должна жить по определенному сценарию?

Мимо меня проходит компания парней, один из них присаживается рядом и что-то спрашивает, а я не понимаю ни единого слова. Не воспринимаю чужой язык, мозг отказывается его запоминать, как бы я ни старалась.

— Я вас не понимаю… — отвечаю по-русски, мотаю головой, чувствуя, как вслед за холодом меня накрывает жаром и слабостью.

— Ты русская что ли? — отзывается парень. — Туристка? Заблудилась? — говорит с легким акцентом.

— Нет, я не заблудилась.

— Тебе помочь? — Откуда он взялся такой сердобольный? Не поможет он мне. Что он может сделать?

— Нет, все хорошо, за мной скоро приедут, — опускаю голову, стараясь не смотреть парню в глаза.

— Точно? — спрашивает с подозрением, а у меня уже нет сил отвечать, и я просто киваю.

Над головой раздается знакомый голос. За мной пришли. Поднимаю взгляд и вижу цепного пса Давида — одного из моих охранников. Да, у меня их много, словно я опасная преступница. Сердобольный парень быстро уходит, постоянно оборачиваясь, а я встаю с лавочки, ноги подкашиваются, и я начинаю оседать. Но упасть мне не позволяют сильные руки охранника, который подхватывает меня и ведет к машине.

В этот раз меня не затолкали в машину, как вещь, может, потому что я не сопротивляюсь, как раньше, а вызываю жалость. Меня бросает в пот. Я только сейчас понимаю, что нахожусь в рабочей машине Давида. Он сидит рядом со мной, его колено почти соприкасается с моим. Перегородка медленно закрывается, отделяя нас от водителя. Машина трогается, а мне кажется, что в ушах звенит от напряжения. Рядом с Давидом нельзя почувствовать себя спокойно, я словно в клетке с огромным тигром. Он вальяжно сидит рядом и даже не смотрит на меня, но это обманчивое спокойствие — в любой момент хищник сожрет. Его присутствие давит на меня.

Сглатываю, потому что очень хочу пить, горло дерет, но попросить воды не могу — голоса совсем нет, будто онемела. Я жду своей участи, наказания за очередной побег.

Мне даже не нужно на него смотреть, чтобы понять, что он злится. Нет, он не повысит на меня голос и не поднимет руку — у него свои методы наказания. Иногда мне кажется, что кто-то из нас — неизлечимо больной психопат. Либо он, потому что ему нравятся мои страдания. Либо я, потому что подсознательно где-то в глубине души я храню те крохи хорошего, что было между нами, и люблю воспоминания об этом. Каждое мгновение.

— Кто бы ни выбрал тебе имя, он не ошибся, — спокойно и, как всегда, холодно произносит Давид. Мне становится хуже. Я уже не могу сдержать дрожь и озноб, начинаю стучать зубами. — Ева, как первая женщина и прародительница всех женщин, так и не смогла выучить правила Рая, и тем самым обрекла себя на вечные мучения…

Хочется крикнуть, чтобы подавился своими философскими изречениями. Неужели нельзя хоть раз поговорить со мной нормально?! Выслушать и понять меня! Спросить, чего хочу я! Дышать становится тяжело, в глазах темнеет и плывет.

— …Надеюсь, ты усвоишь урок и больше не совершишь подобного, — заканчивает он.

Откидываю голову на спинку сиденья и постепенно отключаюсь. Испытываю облегчение, потому что вслед за темнотой в глазах придет долгожданный покой. Чувствую, как Давид наклоняется, запах горького парфюма и сигар окутывает меня, и я начинаю дрожать еще больше.

— Ева? — его теплая ладонь ложится на мое лицо и осторожно поглаживает. — Ты меня слышишь?

Слышу, но не могу ответить. Потому что уплываю в другую реальность, где мне так приятны его прикосновения и скупая ласка, и я, словно кошка, трусь щекой о его ладонь, требуя большего. Но все быстро заканчивается, потому что я отключаюсь от этого мира. Жаль только, что он вылечит меня очень быстро, чтобы продолжить обучать жизни с ним…