ГЛАВА 30

Давид

Никогда не думал, что меня будет так ломать. Даже не представлял, что в свои тридцать пять буду воспитывать себя и пытаться измениться. Доктор Евы запретил ей волноваться и нервничать, только положительные эмоции и полная гармония. А как добиться, мать её, этой гармонии если она принимает меня за монстра и желает сбежать? Я делал все, чтобы Еве было хорошо, психовал, злился от её безразличия и полной отрешенности, наступал на горло своим принципам и правилам, лишь бы моя девочка была спокойна. Тяжело понимать, что как бы ты ни выворачивался наизнанку для своей жены, она все равно остается холодной и неживой. И черт бы меня побрал, раньше меня бы это вполне устраивало! Все по правилам, без истерик — идеальная жена. А сейчас хотелось настоящей семьи, а не суррогат для видимости. Кажется, с беременностью Евы мое сознание перевернулось, а может, это случилось, когда я увидел в её глазах полное повиновение и обреченность.

Ева не знает, но я сотни раз срывался, закрывался в кабинете, глотал виски, даже вызывал к себе женщин в желании пуститься во все тяжкие и доказать самому себе, что мне не нужны все эти сантименты. Голый расчёт — вот главная составляющая отношений. А потом ловил себя на том, что алкоголь не пьянит, а еще больше приводит в ярость, а женщины, насколько бы красивы и сексуальные не были, кажутся грязными и отвратительным. Прикасаешься к ним и пачкаешься, потому что представляешь, сколько мужских тел на них побывало. А моя девочка чистая, кристальная, искренняя, настоящая — такая какой мне понравилась изначально. Самобытная красота, нетронутая никем, и вся моя. И не моя одновременно… Понимал, что это мое наказание за грубость, холодность, и злился, смотря, как раскрывается перед матерью, Анитой и даже, мать её, с прислугой она искренне смеётся, а со мной словно играет роль. Утверждает, что у нас будет дочь, и придумывает для нее имя без моего участия. От этого и ломало, каждый день, неделю за неделей, месяц за месяцем. Не могу взять ее силой, не могу встряхнуть — ничего не могу, кроме как стискивать челюсти и пытаться подавить гнев. Иногда смотрел на нее спящую, и думал — а что, собственно, происходит? Я хотел чистую, милую домашнюю жену — вот она, рядом со мной, уже не пытается бежать. Я хотел соблюдения правил — она их соблюдает. Я хотел достойную жену — и Ева прекрасно держится в обществе. Я хотел детей — у меня скоро будет ребёнок. Все, что хотел — я получил. Только почему-то не получил удовлетворения.

Я прекрасно понимал, чего хочет Ева: любви, единения. Нужно открыться ей, но как бы я ни хотел, не мог ей этого дать. Что угодно: дом, машина, шмотки, украшения — любой каприз, но не то, чего она хочет. Точнее, я пытался дать ласку и нежность и сам кайфовал от этого, но ей было мало. Маленькая девочка хотела моего падения. Нет, она ничего не просила, но все написано в ее грустных глазах. А я не могу… не могу и не хочу раскрываться. Я не умею раскрываться. Я давно закалился настолько, что стал железным, и не могу себя сломать окончательно…

Помнится, моя мать просила отпустить Еву. Теперь, когда она ждет от меня ребенка, это невозможно. Но если бы этого не случилось, я бы все равно не отпустил мою девочку. Я почему-то больше не представлял своей жизни без Евы. Она, сама того не зная, заставляет делать неприемлемые для меня вещи, вертит мной как хочет. Я исполняю любой ее каприз, стоит ей попросить, но просит она редко. Сам не заметил, как привязался к ней настолько, что считаю часы на работе и бегу домой при первой же возможности, чтобы увидеть ее… и вновь наткнуться на стену безразличия. Но я ведь вижу, что она тает от моих ласк, поцелуев, ее красивое тело подвластно мне. Значит, она будет моей. Я эгоист и собственник, возможно, тиран, но мне нужна Ева.

* * *

В жизни бывают моменты, когда ни деньги, ни статус, ни принципы не работают. Деньги превращаются в ничто, а принципы и правила можно засунуть в одно место. Ничего не поможет, кроме всевышнего, который и решил жестоко тебя наказать. Настолько жестко, что ты сгибаешься пополам и дрожишь от страха. И ничего не имеет значение, кроме твоей женщины и ребенка. Увидел кровь, стекающую по белому кафелю, и показалось что это меня полоснули по животу. У моей девочки огромные испуганные глаза, в них столько боли и страха, и мне некогда анализировать или утешать ее. Я не знаю, что происходит, но четко понимаю — счет идет на секунды. Выключаю воду, вылетаю из душевой кабины, хватаю халат, быстро надеваю его на Еву и выношу ее из ванной.

— Давид, мне страшно! Живот болит, и кровь… — задыхаясь, говорит Ева и цепляется за меня как за единственное спасение.

Сначала хочу вызвать скорую помощь, но потом понимаю, что мы теряем время.

— Отпусти меня на минутку, малышка, — прошу ее, укладывая на кровать. Быстро надеваю первые попавшиеся брюки и футболку, хватаю телефон и набираю водителя. — Машину! Немедленно! Прямо к входу! — кричу на всю комнату, прячу телефон в карман и возвращаюсь к моей маленькой девочке.

Ева кусает губы, держась за живот, а мне кажется, что я сам сейчас сдохну от боли и страха.

— Больно, — стонет она и глубоко дышит, а меня бросает в пот, руки начинают трястись, но я стараюсь этого не показывать.

— Потерпи, моя маленькая, иди сюда…

Поднимаю Еву на руки, а она утыкается мне в шею и тяжело прерывисто дышит. Спускаюсь вниз, сажусь вместе с женой на заднее сидение и приказываю гнать в клинику. По пути звоню доктору и описываю состояние Евы. Ехать недолго, и нас уже ждут.

— Давид, — Ева стонет мне в шею и стискивает мое плечо. — Давид что-то не так, я боюсь потерять ребенка. В глазах темнеет, кажется, я потеряю сознание, Дави-и-ид! — почти взвывает, и я прокусываю щеку, чувствуя вкус собственной крови.

— Все будет хорошо, малышка, — шепчу ей на ушко, поглаживая по влажным волосам. — Расслабься и глубоко дыши, всё будет хорошо, — сам не знаю, кого успокаиваю, ее или себя. — Верь мне, моя любимая девочка… — Ева замирает, еще сильнее сжимая мои плечи, а потом опять тихо стонет мне в шею. — Ты родишь мне маленькую доченьку, и мы назовем ее Марией, — продолжаю гладить ее дрожащими руками.

— Ты хочешь сына, — всхлипывая, произносит Ева, а я чувствую, как теплая кровь течет на мои брюки, а шею обжигают ее слезы.

— Ну мало ли чего я хочу, ты родишь мне сына… позже.

— В глазах темнеет, и голова кружится… — говорит Ева. Смотрю на дорогу и понимаю, что мы почти приехали.

— Смотри на меня, mi niña! — буквально требую я. — Не смей меня покидать, слышишь! — Ева поворачивает голову, опускает ее на мое плечо, и я вижу слезы в ее глазах. Она плачет и тяжело дышит, вся покрытая испариной. — Mi corazón[8]. Mi alma[9]. Mi vida[10]. Mi favorita[11], — шепчу ей, а сам молюсь всем богам, чтобы все обошлось.

Я, идиот, только сейчас понимаю, насколько мне дорога эта девочка и признаюсь себе, что она моя любовь. Я думал, что больше всего на свете боюсь любви, избегал и глушил это чувство на корню, не хотел верить в нее. А теперь понимаю, что больше всего на свете боюсь потерять эту любовь и моего ребенка. И я готов взорвать этот гребаный мир ради них. И я так и сделаю, если будет нужно, но они останутся со мной.

* * *

У меня забрали ее три часа назад. А точнее — три часа восемнадцать минут и двадцать три секунды. Да, все это время я смотрел на часы, следя за секундной стрелкой, пытаясь успокоиться. Нихрена не выходило! К черту время! Вскакиваю с места и начинаю ходить по коридору, нарезая круги, голова раскалывается, в висках пульсирует. Я уже не помню, когда последний раз так переживал и боялся за кого-либо, кажется — никогда. Мне звонит мать, и я не могу нажать на значок «ответить» — руки не слушаются, палец соскальзывает, и я по ошибке сбрасываю звонок. Останавливаюсь, собираюсь с силами и набираю номер матери сам. Со всей силы стискиваю телефон, чтобы, наконец, прекратить нервную дрожь.

— Как Ева? Все хорошо? — взволнованно спрашивает мать. — Почему я все узнаю от посторонних людей, почему ты сразу мне не позвонил?! Мы с Анитой уже едем в клинику! — на одном дыхании выпаливает она.

— Мама я не знаю! Я ничего не знаю! — кричу на весь коридор и глубоко дышу, слыша, как хрипит мой голос.

Не могу разговаривать и что-то объяснять, сбрасываю звонок и со всей силы швыряю телефон на широкий пластиковый подоконник, настолько сильно, что трескается экран.

Наконец, из операционных выходит доктор. Вижу на его халате пятнышки крови и понимаю, что это кровь моей жены! Моей девочки. И зверею, поскольку врач хочет пройти мимо меня.

— Стой! — преграждаю ему путь, наплевав на правила приличия. — Как моя жена и ребенок?!

— Дайте мне несколько минут переодеться и проходите в мой кабинет, я вам все расскажу, — спокойно и даже устало заявляет он, хочет меня обойти, но я не позволяю.

— Нет, вы расскажите мне все прямо сейчас!

Никогда себя так не вел, всегда был сдержанным, особенно перед теми, от которых зависело мое будущее. А сейчас кажется, что моя жизнь зависит от слов этого человека. Аааа! Зажмуриваю глаза, пропуская доктора в кабинет. Он спокойно обходит меня и скрывается за белыми дверьми. И вновь начинаю отсчитывать секунды, складывая их в минуты. Сколько ему нужно времени, чтобы переодеться? На моих брюках тоже пятнышки ЕЕ крови, и я тру их пальцами. Нет, не пытаюсь оттереть, а вдавливаю в себя.

Ну все, пяти минут достаточно, чтобы переодеться! Стучу в кабинет, мне разрешают войти, а я вдруг медлю, потому что боюсь узнать, что все плохо. Набираю в легкие больше воздуха и все-таки вхожу.

Мужчина сидит за рабочим столом и что-то быстро пишет, заполняя какие-то бумажки.

— Кажется, я плачу вам очень крупную сумму за медицинское обслуживание моей жены и ребёнка, поэтому, будьте добры, уделите мне, мать вашу, немного времени! — срываюсь, потому что ожидание невыносимо.

Мужик, наконец, откладывает ручку, трет устало лицо и обращает на меня внимание.

— У вас родилась дочь. И вам крупно повезло: если бы вы вовремя не отреагировали, ребёнок мог бы погибнуть…

У меня дочь! Моя девочка чувствовала… нет — она знала! Это я бесчувственная скотина, а она чуткая, нежная девочка. Теперь у меня есть дочь, ещё одна маленькая девочка, и ради этого стоит жить и рвать этот мир на куски!

— С ребенком все в порядке? — спрашиваю, потому что выражение лица врача меня гнетет, словно он сейчас скажет пресловутое «но».

— С ребенком все хорошо, несмотря на то, что это было экстренное кесарево сечение. Но девочка вполне развита и здорова, дышит сама. Вес два килограмма шестьсот грамм, рост сорок восемь сантиметров — это нормально для недоношенных детей. Патологий пока не выявлено…

И я счастлив, меня буквально распирает от восторга, настолько, что спирает дыхание.

— …Но… — произносит доктор, и по спине идет холодок. Хочется зажать уши и ничего не слышать! Хочется тряхнуть этого мужика посильнее и запретить сообщать мне плохие новости. — …ваша супруга потеряла много крови…