ГЛАВА 29

Прошло 7 месяцев

Ева

Все устоялось. Человек может приспособиться к любым условиям жизни. Главное — желание. А желания выжить в этом мире у меня появилось хоть отбавляй. Это когда ты одна, то жалеешь себя и плачешь по несбывшимся надеждам, а когда у тебя под сердцем малыш, здоровье и счастье которого зависит от тебя, то и мыслишь ты уже по-другому, не думая о себе.

Мы уже большие, нам почти восемь месяцев, и мой живот растет не по дням, а по часам. Моя маленькая крошка очень активная, постоянно толкается и пинается, не позволяя мне расслабиться. На самом деле я точно не знаю, кто у меня будет. Это мой маленький каприз. Давид продолжает утверждать, что скоро у него родится сын, а я чувствую, что у меня под сердцем девочка. Поэтому я решила не узнавать пол ребёнка.

Как оказалось, когда есть стимул, все дается легко. Давид все же был прав: дело не в языке и не в учителях. Дело в восприятии. Я не могу сказать, что хорошо знаю испанский, но у меня было достаточно времени, чтобы подтянуть его. Я уже многое понимаю, и Лаура говорит, что мое произношение намного лучше. Я недооценивала эту женщину — она прекрасный педагог.

Давид… У нас видимость семьи на публике. Мы посещаем разные мероприятия, приемы, презентации, благотворительные вечера, где я изображаю преданную супругу, а он — идеального мужа. Все шепчутся и смотрят нам вслед, наверное, обсуждая меня, но мне все равно. Я выучила правила поведения в этом фальшивом обществе. Все друг другу льстят в глаза, и обсуждают за спиной, поливая грязью.

Мой муж по-прежнему много работает, но, как ни странно, все это время исправно завтракает и ужинает дома вместе со мной. Я не перечу ему, не нарушаю его правила, но и не пытаюсь больше подарить свою ласку и любовь. У меня есть моя крошка, и нам совсем не скучно вместе. Между мной и Давидом только секс, но и он не доставляет мне морального удовольствия. Физически мое тело, как всегда, сдаётся его рукам и губам. А иногда мне кажется, что только в моменты физической близости Давид открывается и даже любит меня. Ничего не могу с собой поделать, мое тело слушается его, но физическая близость ничто без душевной. Раньше мне казалось, что между нами может быть что-то большее, чем расчёт. Но это только казалось… Это иллюзия, которую он дает…

Он назначил меня хозяйкой в нашем доме, и я научилась ею быть. В этом мне тоже помогла Лаура. Оказалось, если прислушиваться к её советам, много приобретаешь. Теперь я составляю меню на завтраки и ужины, выбираю цветы для гостиной и все, что касается дома, тоже решаю я. Прислуга привыкла ко мне, а я вот никак не могу к ним привыкнуть. Все как у зверей. Законы стаи. Самка забеременела и все приняли её, негласно даря новый статус.

Несмотря на то, что весь первый триместр сохранялась угроза выкидыша, беременность протекала хорошо. Как говорит мой доктор — мы здоровы и полны сил, и я была счастлива от этой новости. Конечно, токсикоз и гормоны меня не обошли, но все мои капризы тут же выполнялись, а после каждого чиха вызывались самые лучшие врачи. Давид был идеальным мужем и отцом, но так бы смог каждый мужчина, когда все выполняли за него, по приказу.

Есть и по-настоящему хорошие новости — я помирилась с Иришкой. Новости о моей беременности растопили её обиду. Теперь мы общаемся почти каждый день. Только вот она думает, что у меня все хорошо, и я счастливая жена богатого мачо… Пусть думает так, мне почему-то очень стыдно рассказывать, как я живу на самом деле, ведь она меня предупреждала, что я пролью немало слез.

— Ты с ума сошла? — усмехается Лариса, когда я отправляю повара отдыхать и сама готовлю блинчики.

Мне вдруг захотелось самой приготовить настоящие блины. А последнее время я ни в чем себе не отказываю. Ларису тихо ненавидит вся остальная прислуга. Не потому что она меньше работает, а потому что она дружит со мной. Но Лариса не парится по этому поводу, мы видим друг в друге частичку родины.

— Давай хоть помогу тебе? — предлагает Лариса.

— Нет, просто сиди и не мешай, надоело мне бездельничать, — поглаживаю уже довольно большой животик, разбиваю в чашу миксера несколько яиц, добавляю сахар и немного соли, оборачиваюсь, а Лора уже подаёт мне молоко.

— Я же просила сидеть, — наигранно хмурю брови. — Не нужно со мной носиться, как с больной, я всего лишь беременна.

— Если сеньор увидит, что ты готовишь, а я сижу просто так, я стану безработной. Так дай хоть создам видимость помощи, подмигивает мне Лариса.

— Не уволит он тебя, — усмехаюсь я, потому что Давид выполняет любой мой каприз, а я по совету его мамы пользуюсь моим безотказным мужем. На самом деле все, что мне было от него нужно — это верность и искренняя любовь, но раз он не может этого дать, я беру все что могу.

Как известно, хочется именно того, чего нет, или это сложно достать. Так сложилось, что в Испании совсем нет сметаны, творога и гречки, а всю беременность мне хотелось гречки с молоком, блинов со сметаной и сырников. Поэтому наш холодильник и шкафы заставлены гречкой и русскими молочными продуктами. Я не знаю, где их берет Давид, но Лора говорит, что их не так просто достать. Испанская прислуга смотрит на меня как на сумасшедшую, они не понимают, как я могу есть крупу для скота и скисшие сливки.

— Привет! — На кухню залетает Анита и сразу кидается меня обнимать и целовать.

Потом она присаживается на корточки, долго гладит мой животик, разговаривая с ним по-испански. Мы с Анитой придумали имя нашей крошке — Мария. Универсальное имя, которое очень подходит и русским, и испанцам. Мы не спрашивали мнение Давида, поскольку он утверждает, что у него будет сын. Следом за Анитой в кухню входит Селия и тоже меня обнимает, а мои блины доделывает Лора.

— Как там моя внучка, моя маленькая Мария? — Селия накрывает ладонями мой живот и замирает, улыбаясь, когда чувствует, как малышка ее толкает. — Ох и достанется нам от Давида, если там мальчик, — смеется свекровь.

— Почему? Детская у нас в нейтральных зеленых и белых тонах, мебель и одежда тоже. Так что все будет хорошо. Но вы же понимаете, что там девочка? — подмигиваю я Селии, и она кивает мне в ответ.

— Ну, нашей маме виднее, кто там. А что это мы тут готовим?

— Блинчики со сметаной.

— И где вы нашли сметану? — спрашивает Селия.

— Не знаю, это Давид где-то достал, и творог тоже.

— Ммм, а ты знаешь, как он любил блины с… — Селия задумывается, — ну такой белый крем, из молока.

— Сгущенное молоко?

— Да. Точно. Я многое уже забываю, — пока Анита помогает Лоре смазывать блинчики, Селия уводит меня из кухни в гостиную и сажает на диван.

— Ты такая у нас красавица, поправилась немного, щечки округлились. Тебе так идет беременность.

— Ну что вы, я похожа на неповоротливого колобка.

— Нет, — смеется Селия, — женщина в положении всегда красива. А где… тут висело фото девушки со шрамами? — удивленно спрашивает женщина, осматривая огромное фото с черно-белыми ромашками с яркими пятнами в виде желтых подсолнухов.

— Я ее заменила. Она гнетет меня.

— Ммм, это забавно, — загадочно произносит свекровь, а потом поясняет: — Давид очень любил это фото знаменитого британского фотографа, он купил его на аукционе за немалые деньги. Мой сын видел в этой фотографии много скрытого смысла. А тебе так просто разрешил ее снять и заменить цветами, которые совершенно не вписываются в интерьер, — уже смеется Селия.

— Да? Я не знала. Я как-то сказала, что меня гнетет это мрачное фото, Давид ответил, что я могу заменить его на что хочу, — я, конечно, последнее время капризная и стараюсь делать все назло моему мужу, но мне стыдно за это дорогущее фото.

— Все правильно, я бы на твоем месте вообще не давала ему спокойно жить и пользовалась своим положением, а у тебя еще скромные запросы. Скажи, как вы живете? Какие у вас сейчас отношения?

— Все по-прежнему. Все хорошо… — стараюсь улыбнуться искреннее, но выходит натянуто и неестественно. Я не лгу, ничего плохого за семь месяцев не произошло. Я по-прежнему живу в шикарном доме, одеваюсь в дорогую одежду, ем самые лучшие продукты и наблюдаюсь у самых опытных врачей. Я жду ребенка, а Давид сдувает с меня пылинки. Разве это плохо? Нет… А мои иллюзии — это мои проблемы, я переживу их сама… уже почти пережила. Мне, в конце концов, никто и никогда не обещал любви.

— Все по-прежнему? Или все хорошо? Это разные вещи, Ева! — настаивает свекровь. — Вы сблизились?

— Не знаю, не надо задавать мне этих вопросов, я не знаю на них ответов! Чтобы сблизиться, нужно чувствовать друг друга, а мы не чувствуем! Точнее я … а он… Не знаю! — вскрикиваю, сама от себя, не ожидая таких эмоций. Мне вдруг на самом деле захотелось тепла, ласки, любви, заботы, Давида, но настоящей, а не иллюзорной. — Простите, это гормоны, не знаю, что на меня нашло, — сажусь назад рядом с Селией и смотрю в окно, быстро моргая, не желая плакать. Я дала слово своей малышке — не расстраивать ее.

— Ну что ты, это ты меня прости, — женщина гладит меня по плечу, а потом разводит руки. — Иди сюда, моя девочка, — свекровь обнимает меня и гладит по волосам.

А я глубоко дышу. От Селии пахнет ванилью, корицей, теплом и добротой. Иногда мне кажется, что она и Анита моя семья, потому что никто и никогда так искренне не заботился обо мне и не переживал, даже Иришка. Я все-таки беззвучно плачу, прижимаясь к женщине.

— Ну вот, я тебя расстроила.

— Нет, все хорошо, правда, — пытаюсь улыбнуться, но улыбка пропадает, когда я поднимаю глаза и вижу стоящего на пороге Давида. Он, как всегда, безупречен в голубой рубашке с высоким воротом, в неклассическом сером пиджаке, сосредоточено смотрит на нас и не двигается. — Можно, я поднимусь наверх, что-то я сегодня устала? — спрашиваю у женщины, спеша вырваться из ее объятий.

— А как же блинчики? — Селия еще не видит своего сына, который молча за нами наблюдает.

— Уже не хочу, со мной часто такое бывает, — встаю с дивана, прохожу мимо Давида и быстро поднимаюсь наверх.

Не хочу, чтобы он видел меня слабой и уязвимой. Я обещала ему изображать достойную жену, и я это делаю, а мои чувства его не касаются. Некрасиво получилось. Я бросила Селию, Аниту и буквально сбежала. Что на меня нашло? Как-то неспокойно сегодня, особенно тоскливо и хочется плакать. Малышка замерла, не шевелится, оставляя меня в одиночестве. Глубоко дышу, пытаясь успокоиться, наливаю воды из кувшина, который теперь всегда стоит в спальне, потому что я много пью. Выхожу на балкон и смотрю на закат над морем, размеренно дышу, как меня учил доктор, и успокаиваюсь. Все хорошо. Поглаживаю живот, повторяя про себя, что у нас с моей девочкой все будет замечательно.

Прохожу в ванную, снимаю платье, нижнее белье и на минуту останавливаюсь возле зеркала. Я действительно поправилась, бедра раздались, грудь налилась, стала большой и чувствительной, и щеки тоже округлились. Но я не переживаю за фигуру, в конце концов, мне не перед кем красоваться. Распускаю волосы, прохожу в душевую кабину и настраиваю себе тропический душ. Встаю под воду и окончательно расслабляюсь, закрываю глаза и не сразу замечаю, как в кабину входит Давид. Ненавижу, когда он так делает. Застает меня обнаженную врасплох и начинает ломать своей лаской. Его обнаженное тело прижимается ко мне, я снова напрягаюсь, но быстро расслабляюсь, потому что понимаю, что это неизбежно, он все равно сделает со мной, что хочет.

— Давид, я устала, и, кажется, ты решил, что мы не будем заниматься этим на последних сроках.

— Мы и не будем, я просто поласкаю тебя. Весь день об этом мечтал, — тихо отвечает он и накрывает руками мой живот. — Как там мой сын? — спрашивает на ухо.

Утверждать, что там девочка — бесполезно, поэтому я не возражаю. Давиду невозможно объяснить, что я так чувствую, ему неведомы такие ощущения. Для него существуют только черные и белые цвета, без каких-либо оттенков.

— Все хорошо.

Чувствую, как он водит ладонями по животу и тяжело дышит мне в волосы. Нас окутывает теплая вода, и мы стоим так несколько минут. Вдыхаю его запах и плыву. Сегодня почему-то как никогда хочется его близости, хоть я и пытаюсь сопротивляться. А он словно чувствует мои желания, и необычайно ласков и нежен.

— Почему ты плакала? — так же шепотом спрашивает он, водя губами по моему уху и глубоко вдыхает. — Чем тебя расстроила моя мама?

— Ничем, это гормоны, — холодно отвечаю я, пытаясь отстраниться.

А Давид не может удержать меня силой или заставить, поскольку я в положении, и поэтому он, как всегда, злится. Поворачивает меня к себе за плечи и медленно спускается вниз, садясь передо мной на корточки. Давид обхватывает мой живот и начинает его целовать. Тут я не вправе сопротивляться, он общается со своим ребенком. В такие моменты все обиды и претензии вдруг исчезают, все становится неважным. Это очень трогательно и непривычно — видеть этого сильного, принципиального, жестокого и циничного мужчину на коленях.

— Hola, mi bebé, — шепчет, водя губами по животу, и малышка реагирует, всегда отзываясь на его ласку и голос. — Mi chico, — он улыбается, становясь совершенно другим, не тем Давидом, которого я знаю.

Иногда в такие минуты я готова простить ему все, потому что это такие неподдельные эмоции и чувства, которые очень подкупают, заставляя верить каждому его слову и жесту.

— Как сегодня вела себя наша мама? — переходит на русский, поднимает голову, встречая мой взгляд, а меня переполняют эмоции.

Не могу вот так открыто смотреть ему в глаза, и поэтому прикрываю веки. Ведь это все не по-настоящему. Это любовь не ко мне, а к ребенку. Или ко мне как к носителю его ребенка, и от этого в такие трогательные интимные моменты становится горько.

Давид целует меня в пупок и поднимется. Молча целует в губы, слегка прикусывая нижнюю, а потом берет гель для душа, наливает себе на руки, растирает между ладонями и скользит по моим плечам, рукам, бедрам, намыливая мое тело, окутывая нас запахом лаванды. В такие моменты кажется, что я люблю его, а он меня, и между нами есть это волшебство, химия, единение.

— Расслабься, — тихо просит Давид. — Не думай ни о чем. Я просто тебя помою, моя девочка.

Киваю и расслабляюсь, пытаясь действительно сейчас не нагружать себя гнетущими мыслями.

А потом внутри меня что-то обрывается, и живот тянет вниз, вспышка и острая резкая боль сгибает пополам, заставляя вскрикнуть. Опускаю взгляд и вижу, как по моим ногам стекает кровь.

— Давид! — испуганно вскрикиваю, смотрю на него и вижу в его глазах отражение моего страха.

Боль усиливается, в глазах темнеет, и мне становится очень страшно. Потому что рожать мне еще рано, и это совсем не похоже на схватки.