ГЛАВА 28

Ева

Не сразу понимаю, где нахожусь. Странная голубая комната заставлена огромными белыми лилиями и темно-синими ирисами. В комнате много света и пахнет цветами. Я на кровати в белой бесформенной рубашке. Похоже, я в больнице. Тело немного ноет, и одолевает слабость. Надеюсь, я не сильно больна, хотя все равно, моей жизнью распоряжается мой муж. А вот и он, как всегда, в свежей идеальной рубашке и с невозмутимым лицом. Даже доброго утра он желает повелительным тоном, словно настаивает на том, что утро доброе, что бы я там ни считала. Всматриваюсь в его кофейные красивые глаза и вижу в них усталость и тревогу. Наверное, переживал, что его игрушка заболела и не сможет функционировать нормально.

Ложусь назад на подушки и отворачиваюсь к стене, прикрывая глаза. Немного тянет низ живота, словно перед менструацией, но терпимо. Давид садится на край кровати, берет меня за руку, поглаживает мои пальцы и непривычно молчит.

— Как ты себя чувствуешь? — уже мягче спрашивает он.

— Слабость, тело немного ноет и тянет низ живота, — честно отвечаю. Нет смысла играть в молчанку или приукрашивать свое состояние.

— Живот сильно болит?

— Нет, терпимо, со мной так бывает.

— Ева! — сначала повышает тон, а потом замолкает. Ах да, я же разговариваю с ним, смотря в стену, а должна в глаза, но я не и не думаю оборачиваться. — Ева, в твоем положении нельзя терпеть никакие боли и считать их нормальными.

— В каком положении? — похоже, у меня опять новый статус.

— Посмотри на меня. — Он слегка сжимает мою руку. Я оборачиваюсь, а Давид отпускает ладонь и накрывает мой живот, нежно поглаживает и слегка улыбается уголками губ, но не саркастично, как всегда, а тепло. Наверное, я впервые вижу такую искреннюю улыбку на его лице. — Ева, ты ждёшь нашего ребёнка. Срок примерно три недели, — сообщает он мне.

А я никак не могу вникнуть в суть. Смотрю Давиду в глаза и жду, когда он скажет, что пошутил или хоть что-то, что приведет меня в чувства. Не может быть, что я беременна, я исправно принимала таблетки! Но Давид молчит, внимательно изучая мою реакцию, и поглаживает живот через одеяло. Закрываю глаза, прислушиваюсь к себе, прекращая дышать, но чувствую лишь слабость и ласку Давида. А потом понимаю, что не хочу этого ребёнка — он привяжет меня к этому человеку. Кому я нужна в России без денег, образования, да еще и с ребёнком? Что я могу дать своему ребёнку, кроме нищеты?! А Давид может дать ему все! Слезы сами по себе наворачиваются на глаза, и в горле застревает ком. Сглатываю, пытаясь избавиться от этого удушливого комка, но он нарастает, лишая меня дыхания, и я не выдерживаю, всхлипываю, глотая воздух и чувствую, как по щекам катятся слезы.

— Ева, что такое, больно? — Давид соскакивает с кровати, выходит в коридор и зовет врачей.

Я не могу прийти в себя от новости, что беременна. Как так получилось? Почему именно сейчас? Бог решил, что я должна окончательно связать себя с этим мужчиной? Не хочу! Только не таким образом! Так хочется закрыть глаза, открыть и понять, что все это неправда. Но когда открываю их, то вижу, как в палату входит врач и медсестра. Они осматривают меня, измеряют давление, температуру, берут кровь и постоянно что-то спрашивают.

— Он спрашивает, где именно и как у тебя болит, — переводит мне Давид, следя за действиями доктора.

Прислушиваюсь к себе и понимаю, что ничего у меня не болит.

— У меня болит душа, просто разрывается — такие болезни они лечат? — спрашиваю, смотря на Давида. — А в физическом плане со мной все в порядке, — отвечаю я и снова отворачиваюсь к стене.

Мне делают какой-то укол и оставляют в покое, а Давид остается. Он подходит к окну и смотрит куда-то вдаль, так проходит полчаса абсолютной тишины. Прикасаюсь к животу под одеялом и только сейчас понимаю, что внутри меня маленькая жизнь, крошка которая, ни в чем не виновата. Разве не стоит быть сильной только ради моего ребенка? У меня не было в жизни ничего хорошего: ни родителей, ни денег, ни возможностей… А главное — меня никто никогда не любил просто так, потому что я есть, потому что я чья-то частичка. А у меня есть возможность дать этой крошке все, подарить всю свою любовь и реализовать его мечты. Так почему же я сейчас плачу и думаю только о себе?!

Улыбаюсь сквозь слезы и нежно поглаживаю животик. Ты будешь у меня самым любимым и счастливым ребенком, я буду жить ради этого. И уже плачу от счастья. Как я могла только что думать, что жизнь внутри меня — наказание, это дар божий?! Это шанс быть счастливой.

Оглядываюсь на Давида и вижу, что он так и смотрит в окно и глубоко дышит, сжимая челюсть, будто внутри него что-то происходит, что-то, с чем он пытается бороться.

В палату входит девушка — приносит мне завтрак, ловко выдвигает специальный столик и ставит передо мной стакан сока, ароматный чай, кашу с фруктами и орехами и тосты с маслом. Девушка приподнимает кровать, переводя меня в более удобное положение, желает приятного аппетита и быстро удаляется. Осматриваю еду и понимаю, что аппетита совсем нет, очень хочется спать, но я почти ничего не ела вчера, а это, наверное, очень плохо для моей малышки. Почему-то думается, что у меня будет девочка. Господи, как странно и необычно ощущать, что теперь я не одна.

Беру ложку и начинаю есть кашу.

— Вкусно? — спрашивает Давид и садится напротив меня, наблюдая за тем, как я ем.

— Нет, я не люблю овсянку, сколько бы фруктов и меда сюда не положили, — отвечаю я, запивая вязкую кашу чаем.

— Почему ты тогда ее ешь с таким аппетитом? — интересуется он и опять улыбается, мягко, по-доброму.

У него красивая улыбка. Только не пойму, к чему изображать эту теплоту между нами, когда ее нет? Разве у него нет своих дел? Зачем сидеть со мной? Боится, что опять сбегу?

— Потому что моей дочери нужно хорошо питаться, — уверенно отвечаю и доедаю всю кашу, а Давид усмехается, убирая с моего стола грязную тарелку.

— Думаю, не стоит называть нашего сына девочкой, — загадочно произносит он, не сводя с меня глаз.

Общается со мной так, будто между нами ничего не произошло, и мы счастливая пара. Ничего ему не отвечаю, допиваю сок и сама отодвигаю стол в сторону. Пытаюсь встать с кровати, потому что хочу в туалет. Давид хочет помочь, но я не позволяю ему ко мне прикоснуться. В его глазах загорается злость и раздражение, но он отступает, позволяя мне пройти в маленькую ванную.

Запираюсь, выдыхаю и умываюсь холодной водой, чищу зубы, расчесываю волосы, а потом долго смотрю в зеркало на свое немного бледное лицо. Смириться со своей участью легче всего, а я не смиряюсь. Где гарантия, что если я начну бунтовать, он не захочет отобрать у меня ребенка? Давид же может начать этим манипулировать? Может, я и преувеличиваю, но если судить здраво и, наконец, распрощаться со своими иллюзиями, то лучше растить ребенка в полной состоятельной семье. А любовь… Разве она существует? Я буду любить свою малышку. Уже люблю.

Выхожу из ванной и замечаю, что грязную посуду уже унесли, а на тумбе стоит пакет. Видимо, это очень хорошая клиника — сервис как гостинице. Деньги творят чудеса. В России такого внимания и медицинского обслуживания я не получу, поэтому бежать некуда. Теперь я обязана научиться жить в этом мире.

— Тебе принесли одежду, телефон, наушники, планшет и остальное, что необходимо. Если нужно что-то еще — только скажи.

— Спасибо, достаточно, — спокойно отвечаю и опускаюсь на кровать, осматривая красивые цветы. Давид вновь садится напротив меня на стул и берет меня за руки.

— Посмотри мне в глаза, — просит он, и я смотрю. — Со мной так невыносимо? — искренне спрашивает он, сжимая мои ладони.

У него такие холодные руки, и глаза очень усталые. Переживал? Скорее, да, только вот не за меня, а за свою игрушку. Испугался, что сломаюсь? Что я должна ему ответить? Он все равно не поймет и не сделает так, как я хочу.

— Нет, все хорошо. Не бойся, больше не сбегу. Свадьбу не хочу, жаль только… Анита так старалась… Не переживай, все будет по твоим правилам. Я постараюсь изображать достойную тебя и твоего общества жену. Не нужно со мной сидеть. Займись своими делами. Думаю, у тебя их предостаточно, а я хочу спать, — вырываю свои руки и забираюсь на кровать.

Давид встает со стула и нависает надо мной, с его лица слетает маска добродетели и теперь он настоящий. На холодном лице дьявольский блеск в глазах.

— Это хорошо, что ты выучила правила, mi niña, — он хватает меня за подбородок и вынуждает смотреть в глаза. — Но ты станешь мне настоящей женой, во всех смыслах этого слова! — четко безэмоционально говорит он и тянется к моим губам.

Пытаюсь отвернуться, но он сжимает мои скулы, не позволяя это сделать. Прикасается к губам, замирает, глубоко вдыхая, а потом целует, нежно водя языком, всасывая нижнюю губу. Отстраняется, еще несколько минут смотрит мне в глаза и потом уходит. Как бы я ни хотела, наверное, никогда не смогу понять этого человека. Как можно заставить себя любить и быть настоящей, если он сам живет по придуманным правилам, словно робот?!