Глава 5

— Совсем крыша поехала?

Я подскочила с места и потянулась к телефону. Марат поднял руку наверх, докуда я, конечно же, не могла достать даже на каблуках.

— Я не буду этого делать! Зачем?

Встав на носочки, я пыталась добраться до заветного телефона, но Марат ловко перехватил мою руку, больно стиснул ладонь и завел мне за спину, то же самое сделал с другой рукой, в итоге жестким захватом прижав меня к себе. Дыхание сперло, я не ожидала такой мгновенной атаки, но сразу зажглась, как сухой фитиль, затрепетала от желания. Как будто у Марата была кнопка, с помощью которой он мог меня контролировать.

— Хочешь, я сделаю это? — прошептал Беркутов мне в губы, и от звука его голоса я пропала, почти не слушая, что именно он говорит. Зажмурившись, млела от близости его полуобнаженного тела, трущегося об мое. Соски заныли и внизу живота сладко потянуло. — Расскажу, чем мы с тобой занимались в лесу, а потом в красках обрисую, как ты отсосала мне в машине, и, наконец, закончу рассказом о долгих часах траха на моей огромной кровати.

Несмотря на то, что пошлые фразы отозвались во мне горячим всплеском, я похолодела, немного отодвинулась от Марата для маневра и заехала ему со всей силы между ног. Пока он, стеная, убаюкивал свое самое дорогое, я наклонилась и вцепилась в упавший телефон с победоносным восклицанием. Но не успела и взглянуть на него, как почувствовала жгучую боль — Марат схватил меня за волосы сзади и дернул, возвращая в свои объятия. Прижав лицо к моему, процедил:

— За это ты заплатишь, сучка. Нельзя быть такой неблагодарной, Лера. Разве я многого прошу? Мне придется врать полиции на допросе, всем родным, твоим и моим.

— Я думала, ты делаешь это бескорыстно! — заныла я, задергавшись в его сильных руках.

— Ну конечно, я бескорыстно помог тебе скрыть преступление, а обеспечение алиби — за отдельную плату. Тебе же еще нужно алиби?

Просто непостижимо! Мне казалось, что я тону в болоте, а Марат подталкивает меня. Он умело расставил капканы, а и я попалась, как наивная дурочка. Чувствовала, что он наслаждается моими мучениями и не собирается давать поблажек. Может быть, наступило время для его мести? Как же тогда ему повезло, что поймал меня на месте преступления!

— Отпусти! — потребовала я, стискивая руки и надавливая Марату на грудь, но так стало еще хуже, словно я ласкаю его горячую гладкую кожу, в которую так и хочется запустить коготки. Сильные пальцы Марата обхватили мои ладони, притиснув их к его груди, и повели ниже, к кромке шорт. Сжав кулаки, я умоляюще посмотрела Беркутову в глаза. Зачем он мучает меня? Но его жесткий взгляд заявлял без слов, что пощады не будет и нет смысла сопротивляться. Все будет по его желанию. Но вдруг Марат отпустил меня, толкнул на диван, куда я повалилась, как мешок картошки. Ненавижу эти перепады настроения!

— Так ты будешь звонить или нет? — спросил он грубо, убрав руки в карманы. Я ему словно надоела. Я и вся эта возня.

Косясь на сиротливо валяющийся на полу телефон, я осторожно спросила:

— Что конкретно ты хочешь, чтобы я сказала?

— Дай понять своему хахалю, что кидаешь его из-за меня. Я не знаю, как там у вас принято изъясняться. Но ты не должна мямлить, Лера, иначе он не поверит. Кстати, что ты помнишь о том вечере и случившемся на парковке? Подумай, прежде чем звонить. Легенда должна быть четкой. И говори по-русски, чтобы я понимал.

Мне ничего не оставалось делать. Марат совершенно не давал подумать. Я устала, голова болела от похмелья и бессонной ночи, руки нервно тряслись. Я с трудом попала в имя Ивара, внизу которого числилось количество пропущенных звонков — пять. Пять раз он пытался до меня дозвониться. Отбросив ненужные мысли, я нажала на клавишу и отвернулась от Марата. Не могла говорить, видя его неумолимый взгляд.

— Да! — ответил Ивар сразу же. — Лера? А я тебя обыскался. Потом понял, что свадьба могла затянуться. Ночью уже не стал звонить. Ты сильно устала, да? Почему не звонила? Я очень рад тебя слышать и знать, что ты в порядке.

От его нежного голоса со слабым акцентом хотелось выть. Сейчас я разрушу свой светлый образ, так лелеемый им. И пусть я совру, но ведь не совсем. Картинка нашего с Маратом животного совокупления всплыла перед внутренним взором, безжалостно напоминая, что Ивара придется очень сильно разочаровать.

— Здесь такое дело… Я… Не только свадьба. Ивар, мне очень жаль. Ты меня, наверное, возненавидишь. Но и обманывать я не могу. Я сейчас у Марата… Алло, Ивар! Алло!

— Я тут, Лера. Что конкретно значит, что ты у Марата? — Ивар будто давал мне шанс пойти на попятную. Бедный. Он так верил в мою непогрешимость, что, услышав самый ужасный факт, его отрицал. Низко и мерзко, конечно, сообщать такие вещи по телефону.

— Я ночевала в его загородном доме. Так получилось.

— Лера, приезжай домой. Поговорим нормально.

— Я не могу. Мне нужно тут остаться.

— Что за глупости? Тебя там, что ли, силой держат?

— Нет, Ивар, что ты такое говоришь!

— Значит, хочешь остаться.

— Да. Я хочу, — прошептала я и, проклятье, поняла, что действительно жажду этого. От этого хотелось убить себя, но прежде вымолить прощения у Ивара, который попал в жернова нашего с Маратом противостояния. — Прости меня, пожалуйста.

— Значит, делаем так, — сообщил мне Ивар деловым тоном, — ты сейчас едешь ко мне, а потом мы все решаем. У нас, напоминаю, в понедельник Совет директоров приезжает! На работу ты тоже не собираешься выходить?

Работа! Совет директоров! Все это казалось таким далеким, но поразило меня своей монументальностью. Я поняла, что карьера не потеряла важного значения. Несмотря ни на что, я готова была включиться в гонку в любую минуту. Деловая жилка, непоколебимое чувство ответственности во мне взывали немедля обсудить с Иваром насущные вопросы, но я не смела. Позади стоял Марат, мой судья и каратель.

— Я буду в понедельник. В восемь. Мне надо идти.

Нажав «отбой», я со злостью отбросила телефон в сторону дивана. Он шмякнулся и отскочил. Я же, едва сдерживая ярость, заявила Марату:

— И не мечтай, что я буду спать с тобой! Ты вынудил меня расстаться с мужчиной, которого я люблю, но на большее не рассчитывай!

— Я заметил вчера, как ты его «любишь», Лера, — хмыкнул Марат, проходя в кухню. Мне пришлось идти за ним. Жутко бесило, что он напоминает о вчерашнем. А мне так хотелось забыть. Скорее бы все это закончилось!

— Не начинай, Марат! — пригрозила я, наливая себе стакан воды и залпом выпивая. Струйка воды потекла по горлу, и я ее быстро смахнула, когда увидела, как Марат жадно провожает путь капель взглядом.

— Да что я начинаю? Кто тебе сказал, что я сплю и вижу, как буду все выходные тебя трахать? Алиби я обеспечил, можешь быть свободна. Отдыхай, наслаждайся природой. Я тебя не трону. Да и тогда, в тот раз, — он оглядел меня развратным взглядом и нагло ухмыльнулся, — я всего лишь взял то, что плохо лежит. Ты так и умоляла тебя трахнуть. А я не монах.

— Ну ты и мразь, Беркутов! — не сдержалась я, с грохотом ставя стакан на стол. Сузив глаза, я спросила: — Наслаждаешься местью? Рад, что разрушил мои отношения, а теперь злорадствуешь?

— Я разрушил? — рассмеялся Марат. — Это не я шлялся по клубам и мужиков совращал. По сути, лично я бы ничего не разрушил. Ты сама все сделала. Какая ты плохая девочка, Лера. Спасаешь тебя, помогаешь, а потом еще выслушиваешь гадости, мразью, опять же, называешь. Еще немного, и я передумаю хранить твой жуткий секрет и выдам полиции.

— Да пошел ты! — Я рассвирепела от его слов, оскорблений, нападок, от его покровительственного тона и всей ситуации в целом. Марат словно игрался, тогда как моя жизнь катилась под откос. И я не находила аргументов для защиты. Растерявшись окончательно, я решила с позором покинуть поле боля, иначе сотворю нечто такое, о чем буду сильно жалеть. Например, проломлю Беркутову череп первым подвернувшимся под руку предметом. На удивление, он не остановил меня, и я смогла вволю нареветься в своей спальне. Стало только хуже — никакого облегчения, ватная голова и опухшие глаза. Умыв лицо холодной водой, я снова легла на кровать и незаметно для себя провалилась в тяжелый сон.

Марат

Несколько дней назад

— Лера приезжает.

Сбивающая с ног новость застала меня за бокалом виски, которое я потягивал в компании отца. Я аж поперхнулся, но спокойно, будто ничего не случилось, отставил бокал в сторону. Отец сообщил мне о приезде главной женщины моей жизни обыденном тоном, будто бы походя.

— Лукьяновых обязательно пригласим в гости. Посидим, как в старые добрые времена. Что-то все разбежались, замотались. Никого в кучу не собрать. Непорядок, — приговаривал отец, занимаясь делом, на мой взгляд, совершенно не подходящим солидному бизнесмену в зрелом возрасте. Но отец заметно наслаждался уходом за фикусами в своем просторном кабинете с панорамным окном, располагающемся на двадцать пятом этаже высотки в центре города.

— Как твоя мадам к застольям относится? — спросил он, на что я пробормотал что-то неразборчивое, пытаясь прийти в себя.

Старик даже не замечал, что не поддерживаю беседы. Он поливал цветы из небольшой лейки и мурлыкал незатейливый мотив, находясь в приподнятом настроении. В последнее время я часто обнаруживал отца в добром расположении духа. Закрадывалось подозрение, что он увлекся новой сотрудницей, но в это я верить не хотел. Просто не мог представить, что отец изменит матери.

Беркутовы были однолюбами, в чем убедился на собственной шкуре.

Досталась мне на генетическом уровне врожденная повернутость на одной женщине.

Сидеть на месте уже не мог. Новость о приезде Лукьяновой заставила подняться с кресла, в котором я до этого отдыхал после тяжелого рабочего дня и вел необременительную беседу. Мы с отцом незаметно сблизились, чего я совершенно не ожидал. Еще год назад подобное было невозможно.

— Ты же не наломаешь дров, сын? — спросил он вдруг, застывая с дурацкой лейкой. В глазах застыла тревога. Он слишком хорошо меня знал.

Думал, не простит никогда за ошибки прошлого. Раньше, бывало, куролесил, вел себя просто по-идиотски. С самого детства выносил отцу мозг, изводил мать, как будто места своего в мире найти не мог. Хотя мне указывали дорогу, давали правильное направление, предлагали помощь. А мне нужно было что-то постоянно доказывать, делать по-своему, спорить до усрачки, лишь бы добиться своего. На все был готов ради этого.

Всегда таким был. Старик понимающе относился. Говорил, что сам подобное переживал, потом успокоился. Поэтому терпеливо ждал, пока перебешусь. Я пытался измениться ради родителей. Да и ради себя, честно говоря. Сам был не свой, мотало из стороны в сторону. На чем-то конкретном не мог остановиться.

С возрастом вроде как пришел в норму, начал себе ставить определенные цели и их добиваться. Взялся за ум, начал работать на отца, чего он давно хотел. Не отказывался от денег и другой помощи. Управлять охранным агентством нравилось. Я четко понимал, что на своем месте. Занимался встречами с будущими клиентами, заключал договора. Отец настоял на получении юридического образования заочно. И чтобы сам все в агентстве контролировал. Я не спорил, шел намеченным путем. Захотелось семью, детей. Нашел подходящую девушку…

Но параллельно с этой благополучной жизнью хаос во мне только разрастался. Я словно построил красивый фасад, за которым скрывался самый настоящий бардак. Вел двойную жизнь и прятал ее ото всех, но как обмануть самого себя? Удавалось разве что на время.

Но стоило расслабиться, как приходила она — моя болезнь и одержимость. А с ней проблемы в моей жизни. Никак не мог избавиться от мыслей о Лукьяновой, а они преследовали меня везде. В самый неподходящий момент заставали и обрушивались сверху, как бетонная плита.

Время шло, но главное не менялось. Заклинило на ней. И ничего с этим поделать не мог. Когда встречались, менялся ради нее, сдерживал свой буйный темперамент. Не всегда удавалось, часто срывался. Помню все случаи, когда причинил ей особую боль. Не просил прощения, потому что не умел. Делал вид, что так и надо, что заслужила. Поверни время вспять, иначе бы поступал. Или нет? Задним умом всегда крепок.

А она уехала, бросила в раздрае, не дав устаканиться нашим сложным отношениям. Когда уже все было решено насчет свадьбы. Платье, кольца, ресторан. Где это видано, чтобы невеста сбегала с собственной свадьбы? Каким должен быть тогда жених? Тираном или исчадием ада? Я не знаю, каким был для Леры.

Всегда у нас все было не слава богу. И не только она тому виной. Да, скорее всего, она и ни в чем не виновата. Просто стала жертвой проявлений моего поганого характера. Не повезло ей в меня влюбиться. Но я никогда не говорил, что идеальный, и рядом с собой поначалу не держал. Это она прицепилась с самого детства.

Сначала не понимал, почему какая-то мелкая пигалица живет с нами то неделю, то две, то месяц. Почему ее родители не забирают. Приедет на выходные и остается надолго. Еще и игровую комнату в доме занимала. Мешалась нам с Динаром, надоедала. Выскакивала вечно, как черт из табакерки. Так и называл Чертенком, сначала в шутку, а потом уже ласково, когда проснулись к ней чувства. Она самой настоящей дьяволицей стала, которая забрала мое сердце и покой. Видно, уже навсегда. Никак мне не избавиться от Лукьяновой. Потом уже жалел ее, когда узнал, как у нее в семье непросто. Родители с прибабахом. Отец весь то в карьере, то по девкам ходил. У матери так и вовсе не в порядке с головой было. Одну дочь холила и лелеяла, другую, как котенка бездомного, шпыняла.

Наверное, поэтому Лера и хотела правильной такой быть, чтобы не повторять родительских ошибок. Я всегда называл вещи своими именами, но ради Лукьяновой старался сгладить острые углы. Но она и сама все знала. Не повезло ей с родоками, что ни говори.

Дать бы ей все самое лучшее, чтобы во мне находила отдушину, а я вместо этого только портил ей жизнь. Понимал это прекрасно, но не мог остановиться. Отец реально спасал, когда насильно отправил в заграничную школу, заметив, как я, пятнадцатилетний, на Леру смотрю. А она совсем мелкая была, в куклы играла еще. Ей тогда тринадцать было. Потом в армию, когда она поступала, чтобы в себя пришел и учиться не мешал. Но это мало помогло. Идеально бы нам встретиться сейчас, когда более-менее голова на место встала. А тогда дурным был и ее за собой тянул в трясину.

Всегда смотрел на родителей и удивлялся, как у них, таких разных, получается счастливо сосуществовать. Старик говорил, что отношения — это работа, надо усилия прикладывать, а не по течению плыть и свои прихоти лелеять. Я в этом полным профаном оказался.

Под благовидным предлогом оставил старика в офисе, поехал к Виоле. На полпути развернулся, понимая, что не хочу видеть и влюбленного изображать. Не перенесу. Одна Лукьянова в мыслях.

Толком не знал, что чувствую. Просто хотелось разбить все вокруг, сокрушить и уничтожить.

Зачем она вернулась в тот момент, когда я думал, что с ней покончено? А ни *ера не покончено. Застряла в сердце, как заноза. Колет, не достать, и дышать больно. Лукьянова особенная, поэтому всегда к ней возвращался, столько бы ни разлучались. Наверное, сработал рефлекс — вернуться к ней после разлуки. И к чертям собачьим построенную чуть ли не с нуля жизнь! Сколько баб перепробовал, а лучше Лукьяновой не нашел. До сих пор.

Даже сейчас от мыслей о ней стояк, захотел ее до безумия, до искр из глаз. Снова вернулся к пагубной привычке курить, достав из бардачка заветную пачку. Затянулся, поморщился от дыма. Дорога расплывалась перед глазами. Гнал на бешеной скорости, с силой сжимая руль. Даже помышлять нельзя о новой связи с Лерой. Не хочу изменять Виоле. Хотя можно ли изменять той, кого не любишь? Разве это измена? Спорный вопрос. Впрочем, не в этом суть. Виола здесь вообще ни при чем. Даже если что случится, вдруг рухнут небеса и Лукьянова сама ко мне приползет, то ничего не изменится. Я женюсь на Виоле.

Думал так, пока не встретил Лукьянову на свадьбе. Как можно стать еще более красивой? Но ей удалось. Она меня буквально ослепила. Язык проглотил и пялился на нее, как помешанный. Хотел понять, о чем она думает, чем дышит. И маялся желанием, которое надо было всеми силами скрыть. Надел маску равнодушия, а сам взрывался изнутри. Виола не давала разговору закончиться. С ужасом понял, что Лукьянова хочется остаться в России. Эта новость оглушила и выбила почву из-под ног. Удалось не потерять самообладания, хотя уже понял, что все покатилось к чертям. Снова заклинило. И не отпустит.

Но надо пытаться забыть о Лукьяновой. Нельзя в одну реку дважды войти. А я постоянно лез туда, в реку эту. Мне и так хватает проблем, о которых пока лучше не думать. Надо было не идти на свадьбу, но это бы значило показать слабость, как будто для меня что-то значит Лукьянова, а этого не мог себе позволить. Да и родители не одобрили бы. Хотя, возможно, отец бы понял. Смотрел на него и не мог уразуметь, как он по сторонам не смотрит, когда на него бабы вешаются. Видно, Беркутовы как на одной женщине помешаются, так и до конца. Дня ведь не проходило, чтобы не думал о Лукьяновой. Иногда боль была тупой, иногда острой, иногда словно нож в сердце воткнули, так болело. Чуть не посадил печень, заливаясь алкоголем. Полный придурок.

Раньше помогало прийти в себя осознание того, что она далеко, за тридевять земель, будто бы в другом мире, далеком от меня. А еще спасал гребаный смятый билет, хранимый в спальне в рамке под стеклом. Купил его, когда погнался в Стокгольм за сбежавшей невестой, как влюбленный идиот. Она заливала, что не встречается со своим боссом, что их связывают только дружеские отношения, и что она только о карьере думает. Хрен там. Слишком много времени они проводили вместе, чтобы ничего не подозревать. Поэтому я решил лично проверить, никому такое доверить не мог. Хотел уговорить Леру вернуться домой, если не увижу между ними связи, а они, как голубки, шли по аэропорту в обнимку.

Тогда я все понял. Наступил самый черный период в моей жизни, о котором даже вспоминать страшно. Навсегда запомнил это чувство предательства, возненавидел Лукьянову. Ненавидел и любил. Адская смесь, которая разъедала изнутри.

Каждый раз, когда хотел ей позвонить или написать, смотрел на билет и понимал, что предательнице не место рядом со мной. Предала раз, предаст и два. Сердце сжималось, а любовь разлеталась на куски, вот только не разрушилась, а миазмами расползлась по моему телу и уничтожает. Таких дел натворил, пока Лукьянова отсутствовала, что даже отцу было поначалу не разгрести. До сих пор последствия. И так тошно, а еще она вернулась.

Сияющая, красивая, такая же волнующая, притягательная. Общалась со мной и Виолой невозмутимо, будто ничего для нее не значу. Пытался разговаривать с ней взглядом, но она отводила глаза. Старался понять по выражению лица, что она думает. Поговорить даже собирался, попробовать наладить отношения. Я просто обязан был.

Если у нее все удачно сложилось со своим шведом, то оставлю в покое. Переборю в себе чувства. Но когда она уехала со свадьбы, понял, что не могу думать ни о чем другом, только преследовать. Захотел найти и узнать, почему сбежала, поговорить — все что угодно, но оказаться рядом.

Но Динар меня опередил. Братец почему-то поехал за Лерой, следил за ней и видел, в какую машину она садилась. Он сообщил, что она в ночном клубе напивается с Сафьяновой. В голове не укладывалось, что Лукьянова променяла родных на подругу, бросила сестру в такой ответственный момент. Всегда так переживала, что чужая для семьи. Как это возможно, что ей стало на это наплевать? Или ей Юля что-то сказала, или родители. Тоже вариант. Должно быть серьезное основание, чтобы покинуть свадьбу сестры, ради которой приехала. Эта загадка изводила мозг.

Наверное, ей наплевать на родню, на всех, тем более на меня. Она устроилась в Швеции, забыла обо всех. Сгребло, честно признаюсь. Докопаться до сути хотелось. Ничего не планировал, когда ехал в клуб. С удивлением застал ее танцующей с одним из моих знакомых Кочановым Славой по кличке Кочан, который должен был мне денег за услугу по охране его дочери. Темный был мужик, всегда чем-то нелегальным занимался, любил легкие деньги и на многое был готов ради наживы. От вида их, танцующих вместе развратный танец, в голове перемкнуло, перед глазами потемнело. Вообще не понимал, что происходит.

Какого хрена она здесь делает? Какого хрена танцует с этим увальнем и зачем Динар с ней разговаривал? Ярость застилала глаза, хотелось растащить танцоров, но потом они пошли в чилаут. Я — следом, продолжая недоумевать. Лера вела себя донельзя странно, на нее было совсем не похоже связываться с незнакомцами. Всегда ведь была такой правильной. Подумал, что она под кайфом. И Динар, поганец, подтвердил, что подмешал ей веселую таблетку. Сука. Зачем он это сделал? Готов был уже порвать его, но вместо этого отправил домой. Только проблем Динара мне сейчас не хватало. Он сам был под экстази, невменяемый. Не было смысла с ним разговаривать. Динар продолжал катиться в пропасть. Как ни пытался его вытащить, не выходило. От отца приходилось скрывать пагубное пристрастие младшего сына. Но он не дурак, вроде бы догадывался, чтобы младший сын опять связался с наркотой. Наверное, всем Беркутовым на роду написано в юности по темным дорожкам пройтись, прежде чем на свет выйти.

Пошел следом за Лерой и Кочаном. Он донимал ее, что-то втолковывал, а когда она отключилась, попытался трахнуть. Я оттащил его и начал колошматить. Хотелось убить грязного скота. А он, когда понял, кто перед ним, затрясся и стал просить пощады, опять начал свою дочку вспоминать. И внезапно меня посетила совершенно сумасшедшая мысль, которая оформилась буквально за секунды. Не имею понятия, почему она появилась в моем больном воображении. Наверное, у меня до сих пор не все в порядке с головой было. Либо Лукьянова сегодня с ума свела. Захотел отомстить за прошлое и одновременно удержать рядом с собой, привязать самым надежным способом — чтобы она мне обязана была. И сразу стало хорошо на душе. Понял, что это единственное, чего я хочу. И единственное, что поможет мне примириться с ее предательством.

Но сразу все пошло не по плану.

Не ожидал, что проснутся жалость и сочувствие. Такой беззащитной была Лукьянова, перепуганной, отчаявшейся. Сразу понял, что зашел слишком далеко. Но уже глупо было заканчивать спектакль на полпути.

В лесу полностью потерял над собой контроль. Знал, что хмырь Кочан лежит в могиле, слышит то, что происходит снаружи, но не смог удержаться, трахнул Леру. И понял, что мало. Не насытился. А она… Она не сопротивлялась. Возненавидел за отзывчивость. Лучше бы она меня оттолкнула. Такой сценарий уложился бы в голове. А теперь там все смешалось. Ничего не понимал. Какого хрена она так поступает? То отталкивает, то притягивает. Что с ней? Стала еще слаще, пьянила голову сильнее, привязывала к себе. Я же не отпущу теперь. Осознал, что последние года занимался самообманом, но не забывал ее, несмотря на предательство и побег. Лучше Леры никого не было и не будет. Единственная для меня.

Вот только как теперь строить отношения, когда все запуталось? Она в отношениях, я жениться собираюсь. Лукьянова снова может уехать, семья ее здесь не держит. Оставалось только мнимое убийство, способное заставить ее не покидать Москву.

Привез ее в загородный дом, принудил позвонить мужику, ради которого она меня бросила. Никакой жалости не ощутил. Отмщение оказалось острым на вкус. Захотелось его вовсю распробовать. Кидался оскорблениями и унижал, чтобы насладиться вдоволь выражением боли на красивом лице Лукьяновой.

И вот теперь она в моем доме, а я не нахожу себе места. Видеть ее здесь так естественно, тогда как Виола всегда казалась лишней. Жалел, что впустил ее в свое убежище. Она мешала, не вписывалась в идеальную картину моего мира. Здесь, вдали от города, я любил уединение. Так и должно было оставаться. Зачем тогда собрался на ней жениться, если часто раздражает? Хороший вопрос. Из всех, кого так и не смог полюбить, она была больше всех похожа на чертову Лукьянову. Тоже брюнетка, только слишком намарафеченная. Выше Леры, на каблуках так и вовсе равнялась мне по росту. А я любил ощущение хрупкости и женственности, когда Лукьянова нежилась в моих объятиях.

Да разве по внешности и росте дело? Разве в любви что-то значат формы и размеры?

От одной мысли о Лукьяновой, ее гибком теле, дерзком язычке, порочном взгляде по телу расползался медленный жар. От осознания того, что она в моей власти, сносило крышу. Чуть не раскрошил зубы, сжимая их в попытке держать себя в руках, не опрокинуть ее на любую горизонтальную поверхность. Да и вертикальные подойдут, лишь бы оказаться в жаркой влажной тесноте ее тела. Она говорила одно, а язык ее тела подсказывал другое, что она хочет точно того же. Но нельзя давать ей желанное, она не должна догадаться, что творится у меня на душе. Пусть считает мерзавцем, боится, ненавидит, только бы оставалась в моей жизни.