Глава 6

В доме Марата я провела еще одни сутки. Мы почти не разговаривали, я отшатывалась при его приближении и плотно сжимала губы, чтобы не начать ругаться. Когда он сказал, что всех обзвонил и рассказал о нашем воссоединении, я только хмыкнула и скрылась в спальне. Видеть его не могла! Он олицетворял крах моих надежд. И я только диву давалась, как быстро ему удалось воспользоваться ситуацией и влезть в мою жизнь, перевернув ее!

Старалась думать о планах на будущее, о работе, потом от нечего делать стала смотреть телевизор. Когда начались новости, меня затрясло и обдало холодным потом. Неужели я теперь буду дергаться каждый раз, когда диктор объявит о криминальной обстановке в городе? Но никакой информации о найденном в лесу трупе или пропаже человека не было. Я практически ни на минуту не забывала об убитом, но постепенно свыкалась с присутствием в моей жизни столь постыдного факта. А что мне оставалось? Наверное, так человек и черствеет, становясь все более гнилым в душе. Только у кого-то это начинается с мелочей, а вот я залетела по-крупному.

Не знаю, чем занимался Марат. Старалась забывать об его присутствии в доме. Постепенно приходя в себя, собирала воедино все детали случившегося. Марат, заперев меня в своем доме, невольно способствовал тому, что я осталась наедине с собой. Ведь в круговерти последних лет у меня почти не было времени подумать.

Итак, что получалось. Воспоминания о позапрошлом вечере покрыты мраком. Могу ли я их восстановить? По опыту молодости — нет. В голову лезли мысли о гипнозе, но отдать себя в руки специалиста я не могла — вдруг в гипнотическом трансе сознаюсь в преступлении. Какие еще варианты? Найти свидетелей. На случайных прохожих я не надеялась. В нашем мире всем друг на друга наплевать. Кто там будет следить за подвыпившей молодежью, околачивающейся возле клуба?

Но вдруг в припаркованных авто кто-то сидел и все видел? Но опросить свидетелей надо так, чтобы не было никакой связи со мной, как с убийцей. Внезапно меня прошибло озарением — камеры видеонаблюдения! Такие всегда есть на парковке. Надеюсь, что есть. От осознания того, что сейчас полиция может их изучать, мне стало дурно.

Но я понимала, что не смогу спокойно жить, пока в этом вопросе не будет определенности. Все же в течение пары-тройки дней не стоит соваться в окрестности клуба. С трудом сдержав порыв поведать свои мысли Марату, я стала собираться в дорогу. Этот нахал бесцеремонно зашел в комнату, когда я выходила из душа, оглядел меня с ног до головы, коварно улыбнулся и бросил коротко, что через полчаса выезжаем.

Свобода! Наконец-то я вернусь к своей жизни! Такое ощущение, что с меня сняли тяжелые оковы. Даже легче стало дышать. Но что-то не давало покоя, словно я упустила важное. И тут до меня дошло — я была такой эгоисткой и не подумала, что Марат подставил и самого себя с этим нашим алиби. Свадьба не состоится. Виола не похожа на тех, кто терпит измены. Стыдно признаться, но я ощутила торжество над соперницей. Воображая, какой скандал она устроит Марату, я даже взбодрилась. Не думала, что так приятно рушить чью-то жизнь в ответ.

Днем лесные массивы выглядели совсем иначе, чем ночью. Не такими пугающими, вовсе не зловещими. Я почти научилась блокировать мысли об убитом, поэтому просто впитывала в себя вид русских просторов. Красивые здесь места, настоящая родная природа. Дома и дышится иначе. Марат сосредоточенно смотрел на дорогу, изредка поглядывая на меня. Не знаю, чего он ждал, но я не собиралась давать ему ни малейшего шанса для склок. Пусть копит силы для разборок со своей теперь уже бывшей невестой.

— Чему улыбаешься? — спросил он внезапно.

Вздрогнув от вопроса, я порадовалась, что люди не читают мысли.

— Да так… о всяком.

— Тебе и правда нужно о многом подумать, — нравоучительно заметил Марат.

— А тебе какое дело? — Не знаю, почему мне без конца хотелось ему грубить, но удержаться не могла.

— Да, собственно, никакого.

— Тогда и разговор окончен.

— Как скажешь. — Пожав плечами, Марат снова вперил взгляд в дорогу. Мы уже выскочили на шоссе. В салон дорогого внедорожника почти не проникал шум проносившихся мимо автомобилей. Дорога убаюкивала меня, и я задремала. Марат всегда ездил на большой скорости, поэтому приехали мы почти мгновенно. Он подвез меня к новой желто-бордовой многоэтажке, в которой жили родители. В день свадьбы я только и успела, что кинуть сумку и переодеться, захлопнула дверь и даже не подумала о необходимости захватить ключ. И хоть была возможность, что никого не будет дома, я лучше в подъезде подожду возвращения родителей, чем хоть на минуту останусь с Маратом.

Но прежде чем я пулей вылетела из его авто, Марат опустил руку мне на плечо.

Вздрогнув, я скинула ее, потом гневно сощурилась, глядя так, будто задавала вопрос: «Что тебе еще надо!».

— Так просто уйдешь? Даже не поцелуешь на прощание?

— Не говори чушь!

— Не хочу напоминать, но теперь мы связаны. Каждый раз, когда зазвонит телефон, ты будешь думать, что это я. Будешь ждать моих звонков. — Он говорил уверенно, словно гипнотизировал, а я, уставившись стеклянными глазами ему в лицо, даже моргать забывала — он меня пугал. — Засыпая, будешь думать о нашей тайне. И никому не сможешь рассказать, она будет тебя рвать изнутри, и ты захочешь вернуться ко мне, чтобы обсудить свои грехи. Так будет, я тебе обещаю…

— Ничего подобного! — вспылила я, но слова Марата уже были выжжены у меня на подкорке. Конечно же, он прав!

— Не забывай меня, Лера.

«Тебя забудешь», — подумала я, но вслух ничего не сказала, молча выбравшись наружу.

Трехкомнатная квартира родителей располагалась на восемнадцатом этаже двадцати пятиэтажного дома. Я отвыкла от таких высот, мне нравилось жить в коттедже в Швеции. На высоте было неуютно и непривычно. Давила атмосфера недовольства, неудовлетворенности жизнью, которая, казалось, даже от стен исходит. Я не чувствовала себя дома, хотя и не без ностальгии расположилась в своей бывшей комнате, где родители устроили нечто вроде склада, убирая туда ненужные вещи. В день прибытия домой я успела бросить беглый взгляд на свою изменившуюся комнату. На комод, сдвинув пыльные безделушки прямо к стенке, положили старый телевизор-плазму в картонной коробке. В шкафу много лишних, не моих вещей. На окне — забытые и высохшие цветы в горшках. Никто не ухаживал за ними. На полках — пыльные книги. И лики прошлого на потускневших фотографиях.

Спасибо, что у нас была лоджия, иначе бы в комнату убрали и ружья отца, и лыжи, и велосипеды. На кресле тоже много хлама, который я бы с радостью выбросила, но не хотелось разводить ссоры с мамой на пустом месте. Поднимаясь на лифте, я думала, что мне придется свыкнуться с пылью и беспорядком в комнате. Я не разбирала чемодан, планируя после свадьбы перебраться к Ивару. В этом пыльном мрачном склепе совсем не хотелось оставаться.

Всегда поражалась тому, как люди цепляются за старые вещи, не могут выкинуть их, в надежде, что когда-то пригодятся. Я же выработала для себя другой принцип: давала вещи полгода — если она не понадобилась, значит, спокойно можно избавиться. Я верила, что барахло вытягивает энергию, тянет назад, в прошлое. Человеку в принципе для жизни достаточно немного вещей, чтобы нормально функционировать. Так зачем плодить ненужное, загромождающее дом, занимающее личное пространство? Когда в помещении порядок и простор, и человек в нем себя чувствует комфортно.

Теперь же мне придется остаться у родителей, пока не разберусь с жильем. Марат был прав в том, что я не стану беспокоить Юлю и просить о размене, пока она возится с грудничком, но и постоянно снимать квартиру я не намеревалась. Жилищный вопрос в российских семьях всегда стоит остро. Даже работая в престижной компании на хорошей должности, я не могла себе позволить купить квартиру, разве что взять в ипотеку. Но я не рассматривала такой долгий путь, ведь нам с Юлей на двоих оставалась бабушкина трешка. Разменивать родительскую или жить в ней я не собиралась. Отдавать добрую часть зарплаты тоже не хотелось бы.

А вдруг Ивар уволит меня? Я похолодела от такой мысли, но не могла сбросить со счетов такую вероятность. В концерне при недовольстве сотрудниками увольняли одним днем. Человека просто вызывали на ковер, предъявляя его задокументированные нарушения, да и просто заявляя, что он более не соответствует требованиям. И он был вынужден пойти на расторжение договора по соглашению сторон. Даже представить было страшно, что окажусь в такой же ситуации.

По правде говоря, я верила в способность Ивара сохранять холодный разум. Он ценил меня как ответственного, трудолюбивого, инициативного работника, моя потеря для компании оказалась бы не то чтобы фатальной — так о себе думать слишком высокомерно — но вызвала бы ряд трудностей. Механизм отлажен и должен работать без перебоев.

«У нас нет на это времени», — часто говорил Ивар, когда случалась какая-то неприятность и начинали разбирать, кто прав, кто виноват. Русские сотрудники всегда искали козла отпущения, но нашим интернациональным коллегам важно было понять, как устранить проблему. И действительно, какая уже разница, кто виноват, когда уже все случилось? Нужно принимать быстрые, четкие, целенаправленные решения.

Интересно, стану ли я проблемой для Ивара на рабочем уровне? Сможем ли мы находиться в одном помещении? Получится ли общаться по-прежнему? Или огромной тенью будет над нами маячить моя измена? Ответов на эти вопросы я не знала. И злилась, что некому мне помочь. Ивар стал для меня родным за эти три года, потому что не просто любил, а именно заботился. Я чувствовала себя как за каменной стеной, понимая, что он всегда обеспечит тылы. Теперь я словно стояла под обстрелом без защитного поля. Сама должна во всем разобраться, без умного и хладнокровного советчика, сама унять хаос в своих мыслях.

А может, так и надо? Не пора ли уже повзрослеть?

Дверь открыла мать, почти сразу же после первого звонка, отошла в глубь квартиры, пропуская меня внутрь. В длинном черном шелковом халате с лилиями цвета фуксии и в черных пушистых тапочках, без укладки и макияжа, она выглядела устало, напряженно, по привычке вела себя суетливо, руки то и дело двигались — она то поправляли волосы, то затягивала туже пояс свободного халата.

Мама заметно нервничала, и я испугалась.

— Что-то с Юлей? — спросила обеспокоенно, на что она удивленно посмотрела на меня и заботливо предложила:

— Может, чаю заварить?

Курица-наседка Светлана Лукьянова — это что-то новенькое. Кстати, она всегда представлялась Ланой. Этакий пафос на пустом месте. С удивлением посмотрев на новую версию мамочки, я машинально кивнула. Чай так чай. Она продолжала ходить за мной по пятам — в ванную, где я мыла руки, в комнату, где поставила телефон на зарядку и переоделась в спортивный костюм, предусмотрительно уложенный поверх других вещей в чемодане. И только застегнув молнию на сером плюшевом верхе с розовыми звездами и капюшоном, обратила внимание на отсутствие беспорядка в комнате. Лишние вещи исчезли, пыли тоже не было.

— Мам, да не нужно было, — начала я неуверенно, но, боясь обидеть, поблагодарила, на что мать махнула рукой.

— Ерунда какая. Я все равно уснуть не смогла.

— Да что случилось-то? — не выдержала я.

— Дочь, это ты мне скажи, что случилось! Хорошо, Марат оказался в клубе, а то что бы завели делать!

— Мам, я ничего не понимаю!

— Конечно, отрицание — это тоже метод. Я так и думала, что ты Марату всю правду не сказала. Но ты чем вообще думала? Надо же пулей к гинекологу. — Мать засуетилась по квартире, нашла телефон и стала набирать номер. — Сейчас-сейчас, — приговаривала она, — позвоним Семену Аркадьевичу…

Семен Аркадьевич Разуменко был нашим семейным доктором, но я не понимала, зачем ему нужно звонить, поэтому схватила мать за руку, чтобы она перестала паниковать.

— Что тебе сказал Марат? Расскажи все, как было! — потребовала я твердо.

— Сказал, что на тебя напали в клубе, чуть не изнасиловали. Он вовремя остановил того выродка, сказал, что его ребята с ним разберутся. В полицию просил не обращаться, чтобы тебя не беспокоили. Сказал, что к себе повез, чтобы ты немного оклемалась, да и чтобы никого не пугала своим растерзанным видом. Мы же со свадьбы приехали до смерти уставшие, еле до кроватей дошли. Так что Марат правильно подумал. Но он уверял, что ничего не случилось. Но я как чувствовала!

— Мама, да все в порядке! Честно. Посмотри на меня. Разве я похожа на изнасилованную?

— Да ну тебя! Как будто я каждый день с изнасилованными встречаюсь! Теперь ты говори, что было! Что глаза забегали? Ты его, наверное, сама довела, мужика того? Нарвалась, а?

— Мам… зачем ты так?

— А я же свою дочь не знаю совсем. Чему удивляться? Укатила, бросила нас, даже жениха завела, а мы его и не видели. Откуда я знаю, что у тебя на уме? Может, ты так… я не знаю… развлекаешься!

— Делать мне больше нечего, как развлекаться, — бросила я обиженно, раздумывая, что вообще происходит.

— Ладно, не ерепенься, Лера. Мы с отцом волновались. Хотя, как только Марат позвонил, сразу успокоились. Между вами много чего было, но обижать бы тебя не стал. Позаботился лучше старшего брата. Может, и общаться нормально будете, а не как кошка с собакой.

Потеряв нить разговора, я спряталась от матери в ванную. А она загремела чашками на кухне. Надо выяснить, что происходит.

Информация была разрозненной, детали не складывались в общую картину. Марат сбивал меня с толку. Зачем оставил на сутки в доме, ни разу толком не заговорив и не притронувшись? Хотел показать, что я для него ничего не значу? Тогда отпустил бы сразу. Для алиби было достаточно одной ночи. Он же продержал меня в напряжении двадцать четыре часа. Самые долгие сутки в моей жизни. Совершенно непостижимый человек.

А мама? Она могла приукрасить, или не так понять, или дать собственную оценку тому, что ей поведал Марат. Приплела еще и свои застарелые обиды, решила попенять мне. Разве так будет нормальная мать разговаривать с дочкой, которую предположительно изнасиловали?

Я каждый раз пыталась понять свою мать, найти в ней малейшие признаки тепла и любви по отношению ко мне, но всегда натыкалась на стену отчуждения. В детстве я по глупости спрашивала маму, любит ли она меня. Ответ помню до сих пор: «Я люблю только себя, да и то по праздникам». Скорее всего, она не хотела меня задеть, просто так была устроена — не быть откровенной даже с собственным ребенком. Не понимала, что глупой присказкой нанесла мне тяжелую рану.

Я не помнила ласковых слов или объятий. Возможно, даже в детстве мама не любила меня, даже не хотела моего рождения. Я свыклась с этой мыслью, принимая как факт. Отболело. Если раз за разом бьешься об стену лбом, со временем перестаешь даже пытаться. Равнодушие приходит на смену отчаянью и боли. Человек не может постоянно страдать. Есть механизмы, которые защищают психику от разрушительного воздействия бесполезных чувств.

Я не просто не любила мать, я даже перестала чувствовать вину за отсутствие самого естественного из видов любви. Родителей не выбирают, но и любить ее я не обязана. В ситуации, когда она услышала про изнасилование, только поначалу старалась строить из себя заботливую мамочку, но почти сразу же перешла к оскорблениям, чтобы дать понять — я сама нарвалась, сама виновата, такая, как я, кто бросил родителей и сестру, вечно находит приключения на свою пятую точку. Стало противно, но удивляться? Нет, я нисколько не удивлялась.

Привычно отбросив подальше от себя мысли о нападках матери, я стала размышлять о лжи Марата. Почему он выставил себя моим защитником? Почему меня заставил Ивару одну версию выдать, а родителям скормил другую, сказочку про благородного «старшего братца», который дает приют сирым и убогим, совершенно ничего не требуя взамен? Мать Тереза, блин! Захотелось немедленно схватить телефон, позвонить и потребовать ответа, но он совершенно разрядился, да и при маме выяснять отношения нельзя. Обязательно подслушает, и потом проблем не оберешься.

Осторожно открыв дверь, вышла из ванной и прошла в кухню, где на диванчике восседала маман с чашкой в руке. Чистота была безукоризненной, что меня удивляло. Ведь раньше мать ненавидела домашнее хозяйство, которое ограничивало ее творческую натуру.

Жаль, что мы не помним своего детства в подробностях. Я правда хотела бы помнить те счастливые моменты, о которых постоянно талдычила мать.

Светлана Астафьева, отличница, красавица, выпускница журналистского факультета и в дальнейшем репортер передового издания, по долгу службы встретилась с мэром города К., моим отцом. Валерий Вениаминович Лукьянов влюбился в молодую вежливую девушку с первого взгляда. Конечно, внешность избранницы для него, как для каждого мужчины, имела значение. Мама и вправду была красивой женщиной, она и сейчас выглядит отлично, только жизненные испытания добавили нестираемые печати злости и усталости на ее длинное породистое лицо. Глаза излучали недовольство — казалось, они всегда обвиняют тебя в чем-то, даже если ты ничего не делал.

Уж не знаю, какие чувства испытывала мама от внимания такой важной персоны, но уверена, что, если бы она даже не любила богатого и влиятельного поклонника, родители бы быстро научили ее уму-разуму и убедили принять предложение.7d423c

Женились быстро, родилась первая дочь, назвали в честь отца. Мама постоянно рассказывала об этих счастливых временах, как богато, роскошно жили, как путешествовали, ели деликатесы, ни в чем себе не отказывали.

Только случилось событие, после которого все пошло вкривь и вкось. Отец всегда был человеком несгибаемым. Не лучшее качество политика. Не поделился с кем-то, в итоге обвинили во взяточничестве и махинациях. «Кто в России не ворует? — орал отец, когда во время расследования сидел под домашним арестом. — Все берут, и я беру!»

Но с такими доводами далеко не уедешь. Отца не посадили, но пост он, что и следовало ожидать, потерял. У него были акции нескольких крупных предприятий, в лихие девяностые он был бандитом, занимался рэкетом. Когда зажил честной жизнью, вложил заработанное в акции, занялся политикой.

Даже после смещения с должности недостатка в деньгах не было. Всей семьей переехали в Москву, где отцу предложили малозначительный пост в правительственном аппарате, который он занимал по сей день. Но все знали, что Лукьянов проворовался, и хоть со временем людская память стерлась, папа ничего не забыл. Люто ненавидел своих вышестоящих коллег, мечтал отомстить тем, кто его сдал, а отрывался на матери. Запил, загулял, даже пропустил ее вторые роды. Вернулся после загула, а у него дочка вторая. Пьяный, он махнул рукой на мать и выплюнул: «Слабачка, даже сына не можешь родить!» После этого и началась черная полоса, которую я помню досконально. И которую так хотелось бы забыть. Мне тогда было десять лет, а я уже умела ухаживать за младенцем, могла прибраться дома, приготовить еду, ходила в магазин и аптеку. Папа пьянствовал и дебоширил, изменял матери. Они ругались, даже дрались.

Помню, как мать дубасила отца всем, что под руку попадется. Юлька заходилась плачем, я пыталась ее успокоить, а сама тихо шептала: «Мамочка! Папочка! Не надо!» Мне все казалось, что я в чем-то виновата, потому что мать всегда была мною недовольна. Что бы я ни делала, она всегда ругалась. Выхватывала у меня из рук тряпку, когда мыла посуду, и приговаривала: «Или ты делаешь хорошо, или не делаешь никак!»

И начинала сама яростно драить посуду, гремя тарелками. Кричала на меня, оставляла нас с Юлей и куда-то уходила. Как я потом поняла, она выслеживала мужа, пытаясь вернуть. Умоляла не бросать семью. Отец от того, что она унизилась, наполнялся чувством власти и на короткое время возвращался домой и к нормальной жизни.

Но, раз за разом таскаясь на нелюбимую работу, понимая, что путь наверх заказан, снова пускался во все тяжкие. Тогда мне было трудно понять, как можно так зациклиться на мужчине. Уничтожать саму себя и жить только им, забрасывая детей, да и всю свою жизнь. Как будто становишься чьей-то частью, а не самостоятельной личностью, не существуешь без него. Почему перспективная журналистка не смогла с достоинством прекратить безнадежные отношения? Так живут миллионы женщин.

Зачем было цепляться за отца, который ее ни во что не ставил? Я по сей день не понимаю мать, она для меня чужой человек, шкатулка, полная секретов. Мы никогда не говорили по душам. Все, что я видела в детстве, только недовольство и нагоняи, тяжкий труд и учебу без помощи взрослых. Но я любила мать, боготворила отца, обожала сестренку. Я не подозревала, что можно жить по-другому, не в роли служанки и няньки, девочки для битья в собственной семье.

Наверное, матери нужна была психологическая помощь. Но вряд ли бы она призналась в ее необходимости, да и к себе бы не подпустила никого. Слишком была гордая и независимая. Лучше бы гордость в общении с отцом проявляла. Наша семья неуклонно катилась в пропасть. Я росла тихоней, друзей почти не было. В школе много не поиграешь, а в гости меня не пускали, к нам — тем более. Когда девочки мне звонили, мама заявляла, что я занята. В какой-то мере я была счастлива. Но потом все стало еще хуже.

Кто-то сверху попросил отца не очень-то высовываться со своими загулами, после того как полиция пару раз остановила его пьяным за рулем. Он начал пропадать неделями. Заводил очередную любовницу и жил у нее. Мать слетела с катушек, заливала горе алкоголем. Юля стала нервной и психованной, в садике начали что-то подозревать.

Спас нас всех старый друг отца Рахман Беркутов по кличке Татарин. В детстве я боялась огромного громогласного друга отца с черной копной волос и густой бородой. Детей пугали Барабашкой, что было созвучно Татарину, так что я боялась их обоих. Но именно страшный дядька Татарин вытащил нас из болота. Когда он окончательно перебрался в столицу, обратился за помощью к старому другу, с которым служил в армии, однако понял, что помогать придется самому.

Татарин каким-то невероятным образом быстро устроился на новом месте. Открыл охранное агентство, начинал почти с нуля, но заслужил репутацию и подмял бизнес многих под себя. Его жена, тихая женщина себе на уме, во всем потакала главе семьи. Тетя Люда не вмешивалась в наши семейные дела, но явно имела влияние на решения, которые принимал Татарин.

Во-первых, они собрали семейный совет, на котором порешали, что для матери большая нагрузка двое детей. Меня, как старшую, предложили забрать в себе. Во-вторых, отца закодировали и дядя Рахман обещал взять его на поруки. В-третьих, мать устроили на работу. Перемены были кардинальными для нашей семьи. Привыкшая к старому порядку вещей, я была в ужасе. Мама и папа — свет в окне, маленькая Юля души во мне не чает, ходит хвостом. Зачем нас разлучать? Я не понимала, но мне никто ничего не объяснял. Конечно же, вывод я сделала соответствующий — я провинилась. Меня куда-то увозит страшный Татарин. Я плакала, умоляла меня не отдавать.

Тогда меня уговорили тем, что вместе с сыновьями дяди Рахмана поеду кататься на аттракционах. Я сразу смекнула, что рассказами о крутых выходных смогу завоевать подруг, а мне не терпелось стать своей в классе, в той группировке, куда входили самые лучшие ученики, но в которую я не попадала не по степени дохода, а потому что была слишком скромная.

К сожалению, в тот раз меня обманули. Никаких аттракционов не было, зато сыновья — старший Марат и младший Динар — устроили мне настоящий Армагеддон в просторном доме Беркутовых. Я хохотала до упаду, наблюдая за их играми в войнушку и прочие стрелялки, а когда они ругались и мутузили друг друга, прыгала вокруг, как маленькая собачка. С ними было весело.

Еще у них была компьютерная приставка, и мне даже иногда давали играть в нее. Когда мы выходили на улицу и гуляли по всем окрестным дворам, мальчики меня представляли как свою сестру, и тогда меня никто не задирал, а разрешали играть и бегать вместе с ними. К сожалению, визиты к Беркутовым были короткими, всего лишь на выходные, только иногда — на месяц, а в будни мне приходилось окунаться в странную атмосферу нашего дома.

Папа уже не пил, на работу ходил для галочки, как он говорил «перебирать бумажки», а для собственного удовольствия он увлекся охотой. Вместе с дядей Рахманом они выезжали с охотничьим клубом в специальные угодья, откуда возвращались довольными и с добычей. Мама же стала много времени уделять работе, я часто слышала, как она кричит отцу, что молодая, красивая, хочет жить, что нашла смысл жизни.

Меня часто отвозили к бабушке и дедушке по матери, которые смирились, видимо, с тем, что у них такая непутевая дочь, и взяли воспитание старшей дочки на себя. Так мы и жили. На выходные, как на праздник, к Беркутовым, а в будни — к сварливой бабушке Жене. На лето бабушка старалась забрать дочь и внучек в деревню, на свежий воздух.

Бабушка работала в больнице, поэтому была постоянно занята. Просила присмотреть за мной двоюродную сестру, тетку Шуру. Та занималась скотом и домашним хозяйством, поэтому я была сама по себе. Одиночество меня не тяготило. Я уже стала привыкать к нему и не стремилась во что бы то ни стало влиться в какую-то компанию. Если дети со мной играли — хорошо. Если нет — спокойно находила себе занятия.

Бабушка и тетя Шура часто усаживались за стол, кормили меня пирожками и рассуждали ворчливо про брошенного ребенка.

В деревне было хорошо. В городе я тоже не скучала, хотя досаждали постоянные жалобы бабушки — то на меня родителям, то своим подругам на непутевую дочь. Пока я не поняла, что в этих словах заключается истина, защищала мать, говорила всем, плача, что мама хорошая. Но она такой не была.

С того первого дня, когда я поехала к Беркутовым, я по сути перемещалась между ними и бабушкой. Утром ходила в школу, дальше — школу продленного дня, где можно было сделать уроки. Так как домой мне не хотелось, искала себе развлечения. Благо, напротив школы был Дом культуры и творчества молодежи. Я посетила множество кружков, не задерживаясь в каждом надолго. Музыкальный, театр кукол, группа молодежного танца.

Я занималась чем угодно, лишь бы не думать, как ненормальна моя семья.