Глава 18. Абордаж

Глава 18. Абордаж

Грохот разрывает тишину, и я вздрагиваю, зажимая уши ладонями, хотя понимаю, что это бесполезно. Гул всё равно проникает сквозь пальцы, встряхивает внутренности, отдаётся где-то в груди тяжёлым гулом. Пит стоит рядом, не шевелится, только смотрит вперёд спокойно, как будто это не бой, а просто работа.

— Первый залп, — говорит он, не повышая голоса, но я слышу его сквозь шум. — Поверх голов. Чтобы они знали: мы здесь, мы серьёзно.

Я опускаю руки, пытаюсь дышать ровно. Пахнет порохом, дымом, чем-то ещё: железом, потом, страхом, который смешивается с солёным ветром и оседает на губах. Глаза щиплет от дыма, но я не могу отвести взгляд от корабля, который уже совсем близко.

Второй залп, и я вижу, как рвётся парус на вражеском судне, как падают обломки рей, как люди мечутся по палубе, не зная, где укрыться.

— Теперь по снастям, — поясняет Пит спокойно. — Лишаем их хода.

Корабли сближаются, и я слышу, как летят абордажные крючья, как они впиваются в борт чужого судна с глухим металлическим лязгом. Мостки с грохотом падают на вражескую палубу, и пираты «Чёрной Луны» с криками перебегают по ним, как стая, выпущенная на волю.

Корвин на мостике. Я вижу его даже сквозь дым, даже через мешанину тел, которые мелькают перед глазами. Он стоит неподвижно, смотрит вперёд, и я чувствую, как его голос, холодный и чёткий, режет воздух, хотя слов уже не разобрать. Команда идёт в бой, а он – капитан, который знает, что делать.

Пит кивает, показывая вперёд:

— Бык пошёл первым. Гляди.

Я смотрю туда, куда он показывает, и вижу боцмана. Он огромен на фоне других, и в руках у него не сабля, не топор, а цепь с тяжёлым ядром на конце. Он раскручивает её над головой, и ядро летит вперёд, круша всё на своём пути: щиты, оружие, тела. Пираты расступаются перед ним, как вода, а он просто идёт, не останавливаясь. Бьёт, отбрасывает, снова бьёт. Никакой защиты, только атака. Без щита, без страха.

— Шкиль, — слышу голос Пита, и я перевожу взгляд.

Шкиль дерётся иначе. Быстрый, вертлявый, как змея. Он не лезет в гущу, не принимает удары на себя. Уходит в сторону, уклоняется, ныряет под чужую руку и бьёт коротким ножом: не в грудь, в руку, в ногу, в бедро. Обездвиживает, калечит, и уходит, оставляя врага истекать кровью на палубе. Он не воин, он хищник. Смотрю на него и понимаю, что тогда мне просто повезло. Шкиль не ожидал такой техники от бабы, он растерялся. Сейчас я вижу, что он умеет. И это пугает.

Другие пираты рубятся кто как умеет: кто с саблей, кто с топором, кто с пистолетом. Всё в дыму, в криках, в лязге металла. Я не различаю лиц, только силуэты, вспышки выстрелов, отблески клинков. Пахнет кровью. Я не знаю, как, но чувствую этот запах, который смешивается с дымом и солью.

Внутри всё сжимается, и я стискиваю кулаки, чтобы не дрожать. Нож, которым я чистила картошку, всё ещё в моей руке. Я даже не заметила, когда сжала пальцы вокруг рукояти. Наверное, рефлекс. Наверное, я просто не хочу быть безоружной.

Пит стоит рядом, и я чувствую, как он спокоен. Он не боец, но он на своём месте.

— Всё, — говорит он вдруг. — Взяли.

Я смотрю вперёд и вижу: бой стихает. Пираты «Чёрной Луны» связывают выживших членов команды вражеского судна. Кто-то уже загоняет их в трюм их собственного корабля. На палубу «Чёрной Луны» выводят двух пленных и ставят на колени. Один – капитан вражеского судна. Другой одет богаче, с надменным лицом, которое даже сейчас не теряет своего выражения.

Пит не пускает меня ближе, но пусть я не различаю слов, но всё вижу: как Корвин поворачивается к богато одетому пленному, как тот стоит на коленях, но держится прямо, не опускает головы, отвечает ему холодно, без страха, почти с вызовом. Корвин сжимает челюсть, взгляд становится холоднее. Пленный не боится. Это удивительно.

Обычно пленные либо молчат, либо умоляют. Этот смотрит в глаза капитану, как равный. Наверное, он просто глуп. Или слишком горд, чтобы бояться. Не знаю.

Но замечаю, пока все взоры устремлены на Корвина и того богача, как капитан вражеского судна медленно тянет руку к голенищу сапога. Пальцы сжимаются вокруг рукояти спрятанного клинка.

Я не успеваю крикнуть. Не успеваю подумать.

Рука сама делает движение: просто рефлекс, который живёт где-то глубже мыслей.

Нож, который я сжимала всё это время, летит вперёд. Я не целюсь. Я просто вижу вражескую руку, заносящую удар над Корвином, и бросаю свой нож в неё.

Он вонзается в предплечье вражеского капитана. Тот вскрикивает, роняет клинок, хватается за рану.

На палубе воцаряется секундная тишина. Все оборачиваются. Смотрят на него, потом на меня. И только потом раздается одобрительный возглас.

Пит рядом шепчет:

— Ну ты даёшь, девочка…

Корвин оборачивается. Видит раненого врага, видит упавшее оружие. Мгновенно оценивая ситуацию, взглядом находит меня.

Я стою с пустыми руками, все еще ощущая рукоять ножа в своих пальцах. Дышу тяжело, но одна мысль бегущей строкой мелькает в сознание: «Я успела. Он жив!»

В глазах Корвина мелькает смесь удивления, восторга и одобрения. Но он ту же берет себя в руки, переводит взгляд на вражеского капитана. Холодно, без эмоций. Два слова, которые я слышу отчётливо:

— За борт.

Его люди подхватывают раненого. Тот пытается сопротивляться, но безуспешно. И я слышу, как тело падает в воду. Всплеск. И тишина.

Корвин коротко отдает приказ, проходя мимо богато одетого пленного:

— Этого – в трюм.

Тот не сопротивляется, когда его уводят. Но я вижу, как он смотрит на Корвина, и в его взгляде – вызов. Что за птица?

А Корвин идёт ко мне. Быстро. Как ледокол, разрезающий льдины. Пит отступает в сторону, освобождая место. Я чувствую, как все смотрят на нас: вся команда, Пит. Он подходит ближе. Останавливается. Молчит.

И вдруг он наклоняется и целует меня. При всех. Быстро, жёстко, нежно. Я не знаю, как описать это. Его пальцы касаются моего лица, и я чувствую его дыхание, его запах, его тепло. Я не двигаюсь. Не дышу.

Он отстраняется, смотрит на меня ещё мгновение и отворачивается, уходя к мостику, как будто ничего не случилось.

Я стою на палубе, все еще ощущая его губы на своих, и всё, что я могу сделать, это просто стоять и смотреть ему вслед. В голове пустота. Только одна мысль, которая едва успевает оформиться:

«Что это было?»