Глава 74

Миледи продолжала высказываться сама, без понуканий и вопросов. Её, что называется, прорвало…

Я даже умудрилась в её рассказе отследить момент, с которого неприязнь к бастарду мужа переросла в ненависть. И это был вовсе не момент чтения завещания покойной свекрови, а день ангела настоящей Сандры. Тот день, который я просто не могла помнить.

Судя по воспоминаниям миледи, это произошло уже после смерти баронессы Патриции Блаунт. Сандре тогда было около одиннадцати-двенадцати лет, и барон-отец, ездивший по делам в столицу, по какой-то странной прихоти привёз девочке подарок на день ангела: дорогой отрез джерсийской парчи. Это был пусть и редкий, но не первый подарок дочери от барона.

Вообще, у меня сложилось ощущение, что вот эти нечастые дары перепадали Сандре исключительно тогда, когда барон хотел очередной раз унизить или оскорбить жену, так как ей он из столицы не привёз ничего. Получается, падчерица действительно служила для миледи Блаунт вечным раздражителем, напоминанием о её, миледи, ошибке. Но вину за собственную неудачную семейную жизнь миледи возложила на девочку. О своих грехах баронесса не желала думать.

– А когда я начала выговаривать мужу, что ребёнку не нужны такие дорогие платья, Патрик вмешался, подсказал, что парча сгодится для твоего приданого, а потом, чтобы подлизаться к отцу, осудил меня за жадность! Мой собственный сын осудил меня! Первый раз я его почти простила: решила, что он просто молод и глуп и однажды поймёт. Он думает, что от отца зависит больше, чем от меня. Но с тех пор он всегда… Всегда вставал на сторону отца! Он оказался таким же ничтожеством, как и мой муж. Он был недостоин моей любви!

О да! Если тогда ещё миледи Блаунт делала ставку на собственного сына и в именно в этот момент поняла, что парень слишком хитёр и подлизывается к отцу, а за неё никогда в жизни не заступится… Что ж, вспышку её ненависти даже понять можно. При этом затравить миледи попыталась самого слабого: не мужа или сына – их она опасалась, – а беззащитную девочку. И у неё это, в общем-то, получилось. Теперь понятно, почему она так пренебрегла трауром…

* * *

Между тем своеобразная исповедь миледи продолжалась. Она, не особо стесняясь, рассказывала мне о том, как устроила мой первый брак. О том самом покойном баронете Соллейне, вдовце, который насмерть забил первую жену. О том, как уговаривала мужа искать в мужья для Сандры именно того, кому важно не только село, но и здоровая утроба. При таком раскладе была надежда продать падчерицу с выгодой. Так и случилось.

– ...а с какой радости я должна была спокойно смотреть, как тебе досталось и Гусиное, и молодость, и здоровье? Я хотела получить назад хотя бы часть! Я надеялась, что баронет устроит тебе сладкую жизнь! – она смотрела на меня почти с торжеством, ожидая то ли моих слёз от горьких воспоминаний, то ли ненависти в ответ.

Миледи не знала, что свою падчерицу она всё-таки доконала и в тело девушки попала я. А я догадывалась, что первый брак настоящей Сандры отнюдь не был счастливым, но моя память, слава богу, не сохранила никаких воспоминаний. Поэтому я сидела напротив мачехи с невозмутимым лицом, и, кажется, это её изрядно расстраивало. Она всем своим рассказом пыталась как-то «достать» меня, зацепить, причинить хоть какую-то боль. Но даже этого удовольствия я её лишила.

Если раньше я испытывала некое сочувствие к женщине, чья судьба сложилась столь неудачно, то сейчас у меня никаких чувств, кроме брезгливости и отвращения, не осталось. Похоже, у неё за всю жизнь не было ни одной подруги, а откровенничать со служанками она бы не стала никогда: это ниже её достоинства. Слуг она за людей не считала. Именно поэтому сейчас мне сравнительно легко удалось разговорить миледи. Она обнажала передо мной душу, уже ничего не боясь и не стесняясь. И в моих глазах душа её выглядела грязной донельзя.

Однако оставался ещё один вопрос, который меня серьёзно волновал. Надо только выбрать подходящее время, чтобы задать его. А миледи продолжала изливаться:

– …конечно, мне было обидно, что этот скотина Соллейн издох так внезапно! Сколько трудов мне стоило уговорить мужа на этот брак, а ты всё равно вернулась домой, не прошло и полгода…

Я заметила, что чем дольше продолжалась наша беседа, тем большее облегчение ощущала миледи Блаунт. Эта её исповедь выглядела как огромный гнойник, который только что лопнул и, выплеснув фонтан гноя и грязи, переставал болеть: она рассказывала всё это с жаром и со страстью, но, когда наконец закончила говорить, кажется, ей стало легче, но одновременно она испытывала неловкость за свою откровенность.

– Ну что, ты узнала всё, что хотела? Тогда убирайся отсюда и вели принести мне…

– Почти. Меня интересует ещё, где сейчас находится Миранда?

Миледи посмотрела на меня как на слабоумную с искренним удивлением и, надменно вскинув брови, ответила:

– Ты что, считаешь меня настолько глупой, что думаешь, будто я оставила её в живых?! И не смотри так! Она просто служанка, а каждый господин волен в жизни и смерти своего слуги...

Я наклонила голову и уставилась в пол, молча разглядывая прожилки в камне, чтобы спрятать от неё своё потрясение. То, что я до разговора испытывала к ней что-то вроде жалости, сейчас казалось мне необыкновенной глупостью. Я не хотела, чтобы она видела моё лицо в этот момент, и потому пауза слегка затянулась. Наконец миледи Блаунт потеряла терпение:

– Я рассказала тебе всё, что ты хотела. Прикажи, чтобы прислуга принесла мне переодеться и тёплой воды для умывания.

Она не просила, она требовала себе поблажек, до сих пор уверенная, что сумеет выкрутиться. Скорее всего, она рассуждала так же, как и мой муж: ничего серьёзнее отправки в монастырь с ней не будет, серьёзный вред ей причинить не рискнут, чтобы не вызвать осуждение соседей. Всё же она вдовствующая баронесса, а не какая нибудь служанка!

А я в этот момент начала понимать тех людей, кто, стоя на вершине власти, подписывал смертные приговоры. Оставлять в живых такую опасную тварь – неправильно. Она уже переступила один из важнейших запретов церкви – не убий, – и никто не помешает ей убивать и дальше. Монастырь не место для такой. Изначально я не хотела быть ей судьёй, просто попыталась понять, но у меня было ощущение, что у этой достаточно молодой ещё женщины вообще нет души.

Я встала и, не говоря ни слова, постучала в дверь. Меня выпустили.

Эндрю за дверями не было, зато меня ожидала Бетти.

– Миледи Сандра, хозяин сказал, что будет ждать вас в ваших покоях.

* * *

Картинка, которую я увидела, открыв дверь, способна была вызвать умиление даже у бесчувственного носорога: Рыж сидел в центре комнаты на ковре, а рядом с ним прямо на полу восседал милорд Грегори, держа в перемазанных пальцах кусочек куриной печёнки.

Судя по ленивой позе кота, этой печёнки он слопал уже немало, потому что он вовсе не выпрашивал угощение, а лениво наблюдал за тем, как барон аккуратно подносит кусочек к его носу. Пресыщенный нахал ловким движением лапы треснул по этому кусочку, и крошки печени посыпались на ковёр. Вместо того чтобы подобрать еду, Рыж лениво встал и принялся царапать когтями ковёр, закапывая ненужное.

– Почему же ты больше не ешь? – в голосе Эндрю звучало искреннее сожаление.

– Может быть, потому что он обожрался? – ответила я.

Эндрю ловко повернулся к двери и поднялся с ковра, явно испытывая лёгкое смущение.

– Кликни горничную, Сандра, тут надо бы прибрать…

– Кормить кота на ковре – не лучшая идея. А перекармливать его очень вредно: от обжорства он может заболеть.

– Да я не перекармливал, всего пару небольших кусочков… – неловко начал оправдываться муж.

Рыж между тем всё ещё драл ковёр, пытаясь закопать крошки печени.

– Эндрю, лучше сойди с ковра, пока ты не растоптал всё, что накрошил.

В этот момент муж вспомнил, кто в доме хозяин, и, явно больше не желая оправдываться, спросил:

– Так что ты решила по поводу миледи Блаунт?

С минуту я молчала, а потом честно ответила:

– Я пока ещё не решила, дай мне время подумать.

– Хорошо, Сандра, это не к спеху. Пойдём ко мне в комнату и поговорим…

Мы действительно отправились к нему в комнату, а Бетти, всё это время стоявшая в дверях, осталась чистить ковёр. Рыж выскользнул в дверь вслед за нами, но где-то в коридоре свернул на лестницу: явно отправился по своим делам.

Разговаривали мы не слишком долго. Я выяснила, что завтра с утра церковников отправят и муж должен сопровождать их в столицу по приказу короля. Одновременно и почётная свита для высоких чинов, и охрана, и, разумеется, конвой. Там он сдаст заговорщиков папскому нунцию.

– …и сразу же вернусь домой. До этого времени миледи посидит под замком, потому что сейчас мне заниматься ею некогда. Так что у тебя будет достаточно времени обдумать, чего же ты хочешь.

– Тебе действительно необходимо ехать?

– Сандра, я не только буду охранять святых отцов, но и прослежу, чтобы они не свернули куда-нибудь с дороги и не притаились на год-два в каком-нибудь монастыре. Политическая ситуация иногда меняется, и если сейчас у папского нунция есть право судить и наказывать, то это не значит, что святой престол будет поддерживать такую же позицию через пару лет. Так что да, ехать я должен обязательно. Я попросил Дилана пожить в замке до моего возвращения.

– Кстати, ты не думал оставить его бургомистром?

– Думал. Земель у нас не так много, обязанности сенешаля я смогу выполнять сам, а Дилан, мне кажется, вполне справляется со своими обязанностями, – муж вопросительно глянул на меня, ожидая подтверждения своего мнения.

– Так и есть, Эндрю. Он следит за жизнью города и приводит дела в порядок.