Глава 21

Роман

Место, в которое мы приезжаем с Диной, пафосное. Вычурное.

Гости здесь разодетые, надменные. И, хоть я давно привык к этому так называемому «высшему свету», хочется спустить их с небес на землю.

Если бы я мог выбирать, я бы лучше провел время в компании Льдинки, мамы и Маруси.

— Арская Дина Алексеевна? Позвольте, я вас провожу.

На входе в просторный зал с высокими потолками и причудливой росписью нас встречает метрдотель. Лебезит по привычке, въевшейся в подкорку, и разве что не пригибается.

Я шагаю следом за ним, не слишком интересуясь окружающей обстановкой, и ощущаю, как дрожат Динины пальчики, прилипшие к моему локтю.

Она всегда очень сильно зависела от мнения родственников, вот и сейчас дышит часто и полосует зубами нижнюю губу.

Она напряжена, как натянутая струна. Спина ровная, словно Дина проглотила кол. Движения рваные.

И я прекрасно понимаю, в чем причина охватившего ее волнения. На торжестве присутствует Арский.

Отлепившись от компании, он вскидывает подбородок и приближается к нам с бокалом в руках. Окидывает Дину презрительным взглядом, меня не удостаивает внимания и цедит обманчиво вальяжно.

— Ну здравствуй, женушка. Ведешь себя, как последняя дрянь. Об отце не подумала. Явилась сюда с любовником. Не стыдно?

Вжух.

Это лопается канат моего терпения.

Бдыщ.

Это падает забрало.

Бам.

Это срабатывают рефлексы до того, как включается мозг.

Я резко задвигаю Дину за спину, подаюсь вперед и выкидываю руку.

Время растягивается. Словно в замедленной съемке, я вижу, как по короткой траектории летит мой кулак и впечатывается в нос козлу.

Хруст раздается оглушительный. На пару секунд повисает звенящая тишина, именно поэтому отчетливо слышен звук бьющегося стекла.

Это бокал выскальзывает из ладони Арского, приземляется на пол и превращается в десяток сверкающих осколков.

Тах. Тах. Тах.

Стучит заполошно сердце.

— Рома! — полузадушено пищит Дина и бросается ко мне.

По залу прокатывается ропот. Все приходит в движение.

Марк несется откуда-то сбоку, словно набирающий ход бронепоезд. Пружинистой походкой движется к нам Гордей. Арс теряет шутливый вид, проталкивается сквозь сгрудившуюся плотным кольцом толпу и становится между мной и Диниными братьями.

Напряжение растет.

Одна неловкая фраза, неосторожный вздох способны поднять здесь все на воздух.

— Ты не жилец, Грозовский. Я тебя размажу.

Тряхнув головой, шипит Арский и поднимается с колен. Из его носа снова струится багряная юшка, стекает по подбородку и пачкает воротник светло-серую рубашку.

Дина судорожно вцепляется в мое запястье обеими руками, а меня почему-то тянет ржать.

— Умеешь ты, блин, эффектно появиться, Гроза. Ну на хрена, а?

Хмуро бурчит Шахов, как заботливая курица-наседка, и продолжает играть роль буфера. Марк с Гордеем полосуют меня красноречивыми взглядами. И я догадываюсь, что единственное, что их останавливает от того, чтобы отметелить меня на глазах у шокированной публики, это сестра.

Никто не хочет, чтобы ее зацепило рикошетом, если начнется мордобой.

Так мы и стоим в центре зала до тех пор, пока на сцене не появляется виновник торжества.

При виде Алексея Викторовича гости расступаются. Первым делом он изучает разукрашенного Арского и не спешит жать ему ладонь. Затем косится на меня неодобрительно. А после поворачивается к Дине.

— Отойдем, дочь?

Его интонации не вопросительные — приказные. Они заставляют Дину отмереть, гулко вздохнуть и двинуться вслед за отцом.

Только вот я не собираюсь оставлять ее один на один в клетке с тигром. Иду рядом с ней, как приклеенный, чем вызываю очередную порцию недовольства у Северского-старшего.

— Не помню, чтобы я звал тебя, Грозовский.

— Не то чтобы мне нужно было ваше разрешение.

Парирую я небрежно. Алексей Викторович хмурится, демонстрируя вычерченную складку на лбу. Дина мелко трясется.

Отменный праздник. С шоу и спецэффектами. Просто блеск.

— Не хочешь мне ничего объяснить, дочка?

Проглотив мою не слишком уважительную реплику, Северский буквально придавливает Дину своей аурой к земле. Она переминается с ноги на ногу, отступает, упирается спиной мне в грудь и все-таки вытаскивает из себя нестройное.

— Мы с Димой разводимся, папа.

— Почему?

Громыхает Алексей Викторович так раздраженно, что Льдинка съеживается и жалобно всхлипывает.

А меня предсказуемо подрывает в очередной раз. До зуда в костяшках и рези под ребрами меня бесит, что все пытаются приписать Дине предательство и обвинить ее черт знает в чем.

Притиснув Льдинку ближе к себе, я опускаю ладони ей на плечи. Разминаю онемевшие мышцы. Мажу носом по ее затылку. Набираю полные легкие воздуха и раскладываю ситуацию по полочкам.

— Потому что ваш зять, Алексей Викторович, последний мудак. Он изменяет Дине. Давно. У него есть другая женщина, с которой он проводит ночи. А еще у него есть от нее сын. Очаровательный мальчуган. С огромными карими глазами. Волосами цвета спелой пшеницы. С приметным родимым пятном. Он называет вашего зятя папой и души в нем не чает. Как вам такая причина? Достаточно весомая?

Информация, которую я обрушиваю на голову Северского, его оглушает. Он мотает головой из стороны в сторону, как будто отказывается поверить в услышанное, вскидывает брови вверх и скрипуче интересуется у Дины.

— Это правда, дочь?

На миг все застывает.

Мы будто попали в вязкую липкую жидкость и не можем пошевелиться.

Алексей Викторович смотрит на нас пристально и готовится клещами вытаскивать ответы.

Я выдерживаю паузу и даю возможность Льдинке ответить самой.

Она же расстроенно трет нос, как будто вот-вот расплачется, и жмется ко мне сильнее. Глубоко вздыхает, выдыхает длинно и расправляет плечи.

— Да, папа. Это правда. Представляешь? Ваш идеальный зять оказался вовсе не идеальным. Он лгал мне все эти годы.

— Мда-а-а, дела.

Рассеянно тянет Северский, больше не косится на меня волком и вдруг делает размашистый шаг вперед, чтобы вытащить Дину из моих объятий и тут же заключить в свои.

Он гладит ее по волосам заботливо, словно ребенка, целует в макушку и негромко бормочет.

— Ну как же так, малыш. Почему не пришла ко мне раньше? Почему ничего не сказала? Зачем пыталась справиться со всем в одиночку?

— Я боялась, что ты не поверишь. Подумаешь, что это я во всем виновата и не сумела сохранить очаг.

Тоненько всхлипывает Дина, сопит шумно и все-таки дает волю эмоциям. Крупные слезы стекают по ее щекам, размазывают макияж. Но это ее совсем не портит.

Алексей Викторович же сердито хмурит брови, но голос его звучит предельно ласково.

— Мы всегда поддержим тебя дочка. Чтобы ни случилось. Чего бы ты ни сотворила. Семья должна стоять друг за друга горой. Особенно в тяжелые моменты.

Несмотря на многолетнюю неприязнь и множество недомолвок и противоречий, тянущихся из прошлого, в это мгновение я проникаюсь к Северскому невольным уважением.

Он ведет себя, как настоящий мужик и заботливый отец.

Стерев влагу с Дининых щек подушечками пальцев, он размыкает объятья и возвращается к эпицентру событий, где продолжают гомонить гости. Мы движемся за ним неотрывно и тормозим за его спиной.

— Пошел вон.

Окинув пока еще зятя холодным взором, в котором скользит пренебрежение, перемешенная с гадливостью, чеканит он по слогам. И разговоры прекращаются по щелчку.

Теперь отчетливо слышно дыхание, и даже биение сердец.

Арский же предсказуемо обалдевает от происходящего и не может поверить в то, что услышал.

— Что? Что они вам напели, пап?

— Никакой я тебе не «пап» и не «отец». Проваливай отсюда, пока кости целы, щенок. И чтобы ноги твоей не было в нашем доме.

Кадык козла судорожно дергается. Он силится сказать что-то еще, но вовремя прикусывает язык. Прикладывает рукав к носу, прищуривает злобно глаза и протискивается мимо ошалевшей толпы.

Он сыплет проклятьями, пока идет к выходу. Перемежает горячечную речь отборным матом. Желает нам всем жариться на сковородке. И, наконец, скрывается за дверью.

А между нами всеми по-прежнему висит напряжение. Марк изучает меня исподлобья. Гордей смотрит отстраненно и рассеянно, как будто столкнулся с другой, незнакомой ему реальностью, и теперь не знает, что предпринять.

Странно, но молчание нарушает Дина. Аккуратно отлепившись от меня, она трогает отца за рукав и подается к нему.

— Папуль, извини, что испортили тебе праздник. Можно мы с Ромой поедем?

— Куда?

— К Марусе.

— А где она?

— С Роминой мамой. Она обещала сводить Марусю в цирк.

— Значит, мы все едем в цирк.

Заявляет старший Северский безапелляционно, и Льдинка изумленно ахает и прижимает ладонь ко рту.

Людское море оживает. Гудит и волнуется. Кто-то уже, не стесняясь, обсуждает потасовку. Кто-то отходит в сторону, чтобы позвонить. Кто-то увлеченно строчит сообщение в телефоне.

Бьюсь об заклад, что завтра новости будут пестреть кричащими заголовками.

«Магнат Грозовский снова замечен в драке. На этот раз в „Метрополе“. Кто-то накажет зарвавшегося олигарха?».

«В семье Северских раскол. Империя рушится?».

«Наследница многомиллионной компании изменила мужу с депутатом. Как долго продлится ее интрижка?».

Репутационные потери неизбежны. Но возможные последствия меня не парят.

Я ни о чем не жалею. И сломаю Арскому нос еще раз, если он снова приблизится к Льдинке и заставит ее плакать.

— Так, дорогие гости. Банкет оплачен, поэтому рассаживаемся и принимаемся веселиться. Ну а мы с детьми вас покинем, ладно?

Северский-старший командует зычно, и каждый из присутствующих на торжестве безропотно ему подчиняется. Он словно умелый дирижер руководит оркестром. Ненадолго задерживается с партнерами, чтобы что-то обсудить. Не обделяет вниманием ни однокашников, ни сослуживцев.

Поднимает тост за верных друзей и преданность. И срывает целую бурю оваций.

Наверное, так работает магия власти и житейский опыт. Алексей Викторович явно пользуется у компаньонов и товарищей заслуженным авторитетом.

И хоть я и имею определенный иммунитет ко всяким чиновникам и управленцам и редко под кого-то прогибаюсь, я и не думаю ему возразить.

Продолжаю обнимать бережно Дину, словно она хрупкая ваза, под настороженными взглядами ее братьев. Диктую старшему Северскому адрес. И допускаю мысль, что когда-нибудь мы сможем с ним поладить.

Ведь нас объединяет один немаловажный фактор. Мы оба любим Льдинку без меры и хотим для нее счастья.

— Спасибо, Ром. Я так тебе благодарна за то, что ты за меня заступился. За то, что наплевал на чужое мнение. И поставил Арского на место.

— Я всегда был плохим мальчиком, помнишь? И чихать хотел на мнение тех, кого не спрашивали.

Я едва уловимо касаюсь губами Дининого виска, когда мы ныряем в салон автомобиля, и топлю педаль газа в пол.

На сердце теплеет.