Глава 51

Влад Настоящее время… Воздух на крыше ледяной и чистый, будто вымытый нашим молчанием. Последнее слово о Хуньяди висит между нами и медленно растворяется, оставляя тяжелый осадок, как гарь после пожара. Я жду его реакции. Нового витка ярости, ледяного презрения, чего угодно. Горан стоит неподвижно, его лицо не выражает ничего. Но по едва заметному подрагиванию мышцы на его скуле я вижу: попадаю в цель. Каждое слово находит свою мишень. — Значит… этот старик… — наконец скрипит он, и его голос звучит беззлобно, с каким-то усталым пониманием. — Он тебя спас? Вытащил? И помог добраться до Хуньяди? Получается, он… дал тебе всё? — Он дал мне путь, — холодно поправляю, не отрывая от него взгляда. — Всё остальное я взял сам. Вернее, отнял. — Делаю шаг вперёд и наполняю голос тем самым морозом, что всегда живёт у меня в груди. — Как и ты, наверное, отнимал. Но теперь мой вопрос, брат… Смотрю прямо в его глаза, в зеркала нашей проклятой крови и задаю вопрос, мучивший меня с той самой секунды, как я увидел Горана в аэропорту. — Как ты оказался тут? После всего… — обвожу рукой, указывая на спящий под снегом Бухарест. — Как ты стал… таким? Гораном? Тенью… В его глазах мелькает вспышка старой боли, мгновенная ярость, но ответа я не слышу. Мой острый, отточенный веками слух улавливает другой звук: приглушённый скрип шин по утрамбованному снегу, рычание двигателей, стихающее прямо под нами. Мы оба, как по команде, делаем шаг к краю парапета. Внизу, в сизой пелене позёмки замирают две тёмные машины с затемнёнными стёклами. Открываются двери. Выходят люди в длинных плащах. Шестеро. Их движения пугающе синхронны. Как у роботов. Они начинают методичный, неспешный обход. Охотники. Гильдия. Они прочесали центр и добрались до нас. — Они здесь, — резко выдыхаю, отходя в тень. — Адила без сил. Она выжжена изнутри той вспышкой. Ей нужны минимум сутки, чтобы набраться сил. Бежать — значит подвергать ее жизнь опасности. Глаза Горана мгновенно становятся пустыми, как у хищника, уловившего запах крови. Он кивает, уже оценивая местность. — Отвлекающий манёвр не сработает, — бормочет он. — Смотри. Следую за его взглядом. Охотники не просто ищут. Они действуют с абсолютной нечеловеческой эффективностью. Один остаётся у машин, сканируя периметр. Остальные, не переговариваясь, чётко делят зоны. Ни жестов, ни кивков. Полная тишина. — Они… не в себе, — тихо говорит Горан, и в его голосе звучит тревога. — Это не обычная охота. Смотри на их глаза. Присматриваюсь. Уличный фонарь выхватывает лица. Их глаза широко открыты, но взгляд… остекленевший, пустой. Они смотрят сквозь стены, сквозь ночь. В них нет ни азарта, ни усталости, ни мысли. Только пустота. — Одержимость, — шиплю я, и к горлу подкатывает холодный ком. Воспоминания о древних практиках, о тёмных ритуалах контроля всплывают из глубин памяти. — Кто-то держит их на привязи. Как марионеток. — Значит, они не отступят, — заключает Горан. Его голос становится смертельно опасным. — Их нельзя увести или запугать. Можно только остановить. Окончательно. Наши взгляды встречаются. Никаких слов не требуется. В холодных глазах брата я вижу то же решение, что созревает и во мне. Эти люди, какими бы они ни были, уже мертвы. В них живёт чужая воля. И она ведёт их прямо к нашей двери. К Адиле. План рождается мгновенно, в беззвучном диалоге жестов и взглядов. Горан показывает на пожарную лестницу, ведущую в слепой тёмный переулок сзади. Оттуда можно выйти им в тыл. Я киваю на противоположную сторону крыши. Буду фронтальной угрозой, приманкой, на которую они обязаны среагировать. Мы разделим их и уничтожим быстро, без шума. Расходимся без лишних слов. Спускаясь по обледеневшим скобам лестницы, чувствую, как знакомое холодное бесстрашие накрывает меня с головой. Я не просто Влад. Я ледяной дракон, и эта ночь, этот снег, этот холод — моя стихия. Моя территория. Выхожу на улицу перед отелем, намеренно попадая в полосу света от фонаря. И замираю. Охотники замечают меня мгновенно. Все как один разворачивают головы. Их движения резкие, точные, лишённые плавности. Они не кричат, не открывают огонь сразу. Они просто… идут на меня. Ровным, неспешным шагом, расчехляя оружие. Их лица остаются абсолютно бесстрастными. И тогда я вижу это вблизи. Безумие. Полное отсутствие чего-либо человеческого. Это хуже, чем ненависть. Первый поднимает пистолет. Я не жду. Лёд концентрируется в ладони, и я швыряю в него сосульку с такой силой, что она прошивает ему горло. Он падает без звука. Его товарищи даже не вздрагивают. Они просто переводят своё внимание на меня и продолжают движение, начиная стрелять. Их стрельба методична, но бездушна. Они не ищут укрытия, не координируются. Каждый просто палит в мою сторону. Это облегчает задачу. Я становлюсь тенью, двигаясь между вспышками выстрелов, и каждый мой ответный удар смертелен: ледяной шип в сердце, сломанная шея, замёрзшие лёгкие от резкого выдоха холода в лицо. Сзади, из темноты переулка доносятся короткие приглушённые звуки борьбы: хруст, глухой удар, тихий стон. Горан делает свою работу. Через две минуты на снегу передо мной лежат четверо. Тишина сзади говорит, что Горан со своими тоже покончил. Воздух пахнет порохом и… чем-то сладковато-гнилостным, что исходит от тел. Из-за угла выходит Горан. На его камуфляже тёмные пятна. Он молча осматривает площадь, взглядом задерживается на пустых глазах убитого у его ног. — Марионетки, — констатирует он. — Кто-то очень сильный дергал за ниточки. Богдана нет среди трупов. Начинаем обыскивать машины. В багажнике первой никого. Во второй… Горан вскрывает замок, и тяжёлая дверь отъезжает вверх. Там, на голом металле, свернувшись калачиком, лежит Богдан. Его руки и ноги стянуты пластиковыми стяжками, рот заклеен скотчем. Но он в сознании и явно напуган. Охотник видит нас, и в его глазах вспыхивает надежда. Горан грубо вытаскивает его, перерезает стяжки. Богдан, освободившись, первое время только хватает ртом воздух. — Все… с ума посходили… — наконец выдыхает. — После музея… в голове у всех будто щёлкнуло. Они перестали быть людьми! Говорили одними фразами, не спали, не ели… Я пытался докричаться, сказать, что это безумие… Меня назвали «ошибкой». Сказали, что я «подлежу ликвидации». Он смотрит на тела вокруг. — Вы… вы их… всех порешили? — Они уже были мертвы, — холодно говорю. — Кто-то убил их волю раньше, чем мы пришли за их жизнями. Богдан просто кивает, не спорит. Он вообще сейчас слишком спокоен. Мы с братом, поддерживая охотника, который едва держится на ногах, проскальзываем в чёрный ход отеля и поднимаемся в номер. Адила не спит. Она сидит на краю кровати, закутавшись в одеяло. Моя драконица собрана, как пружина. Её огненные волосы кажутся единственным источником света в полумраке. И её взгляд… изумрудные глаза находят Богдана. В них нет ничего, кроме чистой неразбавленной ярости. По её ладони, лежавшей на колене, пробегает судорога, и воздух вокруг неё трепещет от жара. Моя истинная медленно поднимается. — Вернулся, — шепчет она. Голос тихий, но в нём звенит сталь и гудит пламя. — Хорошо. Она делает шаг вперёд. В её сжатом кулаке вспыхивает и начинает расти маленький огненный шар. Температура в комнате подскакивает за секунду. — Я давно хотела спросить, — говорит Адила, и её взгляд пригвождает Богдана к месту, — какого цвета пепел у предателя, который стреляет в беззащитного. Давай узнаем…