Глава 15. Синий лёд

Начальная военная подготовка оказалась на деле свирепой физрой. При егерской службе обнаружился крытый стадион, и несколько обыкновенных, без крыши, тренировочных площадок. Всякие там турники-лестницы. Полоса препятствий. Кросс… Сдохла на третьем круге. Подтягивание — печаль. Взобраться по канату — даже не спрашивайте. Нож метнуть в цель — позор, что же ещё.

Хрийз плюхнулась попой на жёсткую скамейку и тихо разревелась. От усталости, от неудач, от жуткой перспективы являться в этот концлагерь пять дней на восьмице. Допустим, по новому графику, четыре дня — выходные, но пятый рабочий! Не пойдёт она в пятый день ни за что, пусть хоть живьём режут, и вообще! Нашли дочь Шварценеггера.

— Как всё плохо, — сказала Млада. — Не ожидала…

Она стояла рядом, свежая как огурчик, даже дыхание не сбилось. А у Хрийз сердце из груди выскакивало и в глазах до сих пор мушки мельтешили.

— Тебе работать надо над собой интенсивно, что же это такое, кошмар в зимнюю ночь просто. Каждый день будешь приходить сюда и…

— Каждый день?! — взвыла Хрийз. — Ни за что. В рабочие дни не буду! И вообще, я девочка!

— И я девочка, и что? — Млада присела рядом.

— Ты! Ты в егерях служишь, тебе по должности положено, — всхлипывая, выговорила Хрийз. — А я…

— А ты жемчуг добываешь и валишься с ног даже после укороченной смены, — ответила Млада. — Разве это нормально?

Хрийз молча отёрла щёки. В тоне Млады отчётливо прочитался упрёк из серии 'вот я в твои годы', но словесной нотации всё-таки не последовало, спасибо и на том.

— О, Снежан пришёл, — обрадовалась Млада и позвала — Снежан!

Он подошёл, Млада представила:

— Снежан, это Хрийзтема. Хрийз, это Снежан Четвертаков, наш инструктор, со школьниками часто работает.

— Рад знакомству, — сказал Снежан. И улыбнулся.

Не было в нём ничего особенного, парень как парень, невысокого роста, крепкий, но не сказать, чтобы качок; волосы и глаза синие, как у всех местных. Но его улыбка! Добрая, совершенно замечательная улыбка, человек с такой улыбкой просто не может оказаться злой сволочью, потому что злые сволочи так улыбаться не умеют. Хрийз не знала, откуда у неё появилась такая уверенность, зато совершенно точно знала: уверенность возникла не на пустом месте.

— И в чём проблема? — спросил Снежан.

— Брёвнышко здесь у нас, — объяснила Млада. — Совершенно неошкуренное брёвнышко. Поможешь?

Хрийз вдруг очень остро оценила свой собственный внешний вид, незавидный. Встрёпанная, в мыле после пробежки, с красными глазами и опухшим носом. Натура морда, как выразилась бы бабушка. И тут же прокололо привычной тоской о потерянном доме, в носу защипало и слёзы навернулись. Хрийз отвернулась, украдкой протёрла глаза и свирепо приказала себе не реветь. Помогло мало.

— Ничего особенно страшного, — подвёл итог Снежан озвученному Младой списку 'достижений'.— Хотя, конечно, ты себя запустила, дитя.

Дитя! Нос снова вспух, уже от обиды. Нашёл ребёнка!

— Ладно, я пойду, мне пора, — сказала Млада, подбирая куртку.

Хрийз накрыло приступом паники. Как это Млада уйдёт?! И что делать? Одной.

— Пошли, покажешь для начала, как с ножом обращаешься.

Снова был позор, что же ещё. И треклятые слёзы. Но Снежан будто не заметил. Улыбался. Хрийз сама не поняла, когда перестала сопеть и плакать. Как-то прошло само по себе.

— Смотри, — объяснял он, — как надо держать пальцы… Попробуй теперь. Ничего, научишься. Кисть не разработана, будем трудиться над растяжкой. Пригодится. Держи-ка шарики.

Стальные шарики улеглись в ладонь холодной шершавой тяжестью. Да, простое упражнение, но девушка почувствовала напряжение в мышцах предплечья: будет болеть…

— Всё равно у меня ничего не получится, — угрюмо сказала она. — Зря стараетесь.

— Давай без 'вы',— серьёзно предложил Снежан. — Я ещё не такой старый. Смотрю, раслин у тебя не простой, Хрийзтема. Какой у тебя магический статус?

— Ну… Говорят, я Вязальщица…

Снежан присвистнул удивлённо:

— Ого. А кто говорит?

— Хафиза Малкинична сказала. И Эрм говорил…

— Эти врать не будут, — с уважением сказал Снежан. — Тем более тебе над растяжкой пальцев работать надо; пригодится.

— А ножи кидать зачем? — осмелела Хрийз. — Я не умею, мне не нравится, зачем? Моя участь по жизни — крючки и спицы, если я правильно понимаю свой собственный статус!

— Знаешь, умение всадить клинок или хоть вот спицу в глаз какому-нибудь паразиту лишним не будет даже для Вязальщика, — убеждённо сказал Снежан. — Тебе же на Грани потом служить, а там всякое случается.

От его слов будто холодом повеяло. Служить на Грани… Как будто всё уже решено, как будто выбора иного больше нет. И никто не спросил, хочет ли она служить на Грани чужому миру. Слабое утешение: это случится нескоро…

Возвращалась уже без унылого отчаяния. Снежан немного примирил со спортподготовкой. Хрийз думала, как придёт на стадион завтра, и снова увидит эту невозможную, добрую, замечательную улыбку… Она несколько раз сжала и разжала пальцы, хранившие память о ладони Снежана. Казалось, будто кулачок изнутри греет солнечное тепло. Губы сами собой расплывались от уха до уха.

Жемчужное Взморье протянулось вдоль побережья на изрядные километры, но с суши поселение сдерживали Чернозёрные горы, неприступными скалами нависавшие над домовладениями. Хрийз вышла к набережной.

Солнце зелёной монеткой светило сквозь облака. Ветра не было, подмораживало, иногда срывались тонкие сухие искорки снега. На дорожках и газонах снега не было, весь растаял ещё вчерашним, ясным и ветреным, днём. Снежные розы доверчиво раскрывали прозрачные лепестки, ловя последние крохи тепла. А над морем, у горизонта, небо уже дышало ледяной синевой наступающей зимы…

Хрийз решила прогуляться по набережной, посмотреть, что к чему. Она пошла наугад, в противоположную от домовладения семьи Црнай сторону. Довольно скоро вышла к большой площади, с фонтанами, бережно укрытыми на зиму, облетевшими деревьями, клумбами со снежными розами… Кроме роз, из цветов больше ничего не осталось: однолетние вымерзли, многолетние впали в спячку, затаившись до весны. Жемчужное Взморье ждало снега, не позавчерашнего мокрого, перемешанного с дождём, не сегодняшних редких крупинок ни о чём, а настоящей метели, бурана, с морозом и воющим ветром. Он придёт на следующей восьмице, если верить погодникам, а пока над притихшим морем неярко светило холодное солнце, и можно спокойно гулять по набережной…

В центре площади находился мини-город — уменьшенная копия Жемчужного Взморья и окружающего пространства. По улочкам можно было ходить, дома, скрупулёзно воссозданные до каждого окошка и кустика под тем окошком, высотой примерно по пояс. Но интереснее всего оказался участок за поселением. Бассейн, символизирующий море, выход к юго-восточной границе княжества. И корабли. Двойная прозрачная стена, разделившая прудик напополам, и с двух сторон корабли. Военные. Зачем пушки и торпеды мирному торговцу?

— Боевой флот третичей, — пояснили за спиной. — Мы живём совсем рядом с границей, там, за Стеной, — Потерянные Земли.

Хрийз обернулась рывком. И увидела перед собой Здебору Црнаёг, младшую жену старого Црная. Красивая, очень красивая, но бледная совсем, про таких говорят — ни кровинки. Прозрачные светлые глаза, такой оттенок получится, если в чашку с водой капнуть полкапельки фиолетовой туши и хорошенько растворить её. Такого же цвета длинные вьющиеся волосы, скреплённые двумя заколками-бабочками.

— А эти корабли…

— Эти — наши, — ответила Здебора.

Хрийз вдруг увидела, что она держит в руках серый хищный кораблик, ощетинившийся дулами как ёж иголками. Здебора аккуратно положила кораблик на ладонь, слегка дунула на него. Плеснуло волной привычной уже жути: магия! Корабль величественно проплыл по воздуху и присоединился к приятелям по ту сторону Стены. Вражеским оказался, так-то вот.

Мини-граница дрогнула, поплыла. На мгновение показалось, будто это не макет, но окно в реальный мир, вид с высоты птичьего полёта. Два флота один против другого. Магическая Стена, разделившая пределы княжества и захваченных земель. Ненависть, пропитавшая Воздух и Воду, вошедшая в Огонь, отравившая Землю, искорёжившая Свет, Тьму и Сумрак, пьющая жизнь из всего, неосторожно подвернувшегося по пути…

Хрийз сморгнула, и наваждение исчезло.

— Ты видела, — тихо сказала Здебора.

Она не спрашивала и не уточняла, она отметила факт. Хрийз обхватила себя за плечи. Ей вдруг стало очень зябко, и не от ветра, ветра не было. Не от мороза.

— Так это… это что? — охрипшим голосом спросила девушка. — Это не для красоты, да? Это — следящая система? Радар? Чтобы присматривать за границей?

— Да. Только доступ к её возможностям не у всех. Ты — увидела; это хорошо.

— Вы хотите, чтобы я…

— Будет неплохо, — отозвалась на её мысли Здебора. — Мне одной трудновато. Просто приходи иногда, и посматривай. Так, ненароком. Мало ли… И болтать, знаешь… не надо до времени. Никто не видит почти. Ничего не видят, только забаву. А это не забава, это серьёзно.

— Тогда почему в центре поселения? А если кто-нибудь испортит? Или сам травмируется…

Здебора покачала головой: нет. Внезапно Хрийз поняла, что с ней не так. Облило холодом: как не заметила раньше! Прозрачные глаза молодой женщины были лишены зрачков. Только радужка, равнодушно-фиолетовая, светлеющая к центру.

Здебора Црнаёг родилась слепой.

Хрийз тащилась вперёд и вверх, вслед за остальными, проклиная всё на свете, себя саму — за то, что согласилась! — в особенности. 'Однодневный поход с ночёвкой',— сказал Снежан. К перевалу Семи Ветров, говорил. Это рядом совсем рядом, он сказал. Будет группа из десяти старшеклассников и от егерской службы сопровождающи, а именно: Млада. То есть, задание абсолютно детское.

Детское.

Абсолютно.

Экипировку выдали, подогнали по фигуре. Сам Снежан и подгонял. Хрийз знала его всего несколько дней, но сама не заметила, как у неё возникло стойкое впечатление, будто она знает Снежана Четвертакова всю свою сознательную жизнь. То ли улыбка его так действовала, то ли доброжелательное уважение к ней, безродной девчонке с жемчужных плантаций, то ли что-то ещё…

… Вверх, всё время вверх… Когда уже закончится этот чёртов подъём? Рюкзак, совсем не тяжёлый поначалу, оттягивал плечи. Хрийз смотрела вниз, на ботинки идущего впереди, весь мир съёжился для неё в кусочек тропинки перед самым носом. Шаг. Ещё шаг. Сейчас упаду и не встану. Ещё…

Перед собственно походом Снежан представил группе двоих со стороны. Млада Црнаёваш, наш егерь, так он её отрекомендовал. И Хрийзтема, новичок. Хрийз терпеливо выдержала дружное внимание десятка человек. Девчонки смотрели с оценивающей ревностью, мальчишки — ну, мальчишки и есть. Обалдуи. Знать бы ещё, с какой лёгкостью эти обалдуи попрут вперёд и вверх! Не позорилась бы, отказалась сразу…

Короткая команда 'привал' прошла мимо. Хрийз остановилась только потому, что остановился впереди идущий. Потом осознала, что пытка временно приостановлена, скинула рюкзак и рухнула на него, ссутилившись, спрятав ладони между коленей.

Скрипнула галька под сапогами. Хрийз подняла голову, увидела Снежана. Он присел рядом на корточки, протянул девушке закрытую походную кружку с горячим счейгом.

— Пей, — сказал сочувственно. — И ещё пряник сладкий съешь. Полегчает.

— Спасибо, — тихо сказала Хрийз, принимая кружку.

Очень хотелось спросить, далеко ли ещё идти. Не спросила. Голос бы непременно дрогнул, и вопрос прозвучал бы жалко.

Ребята между тем, освободившись от рюкзаков, разбежались по поляне. Смеялись, перешучивались, кто-то кинул в кого-то шапку, тот схватил и кинул в другого, пошла баталия. Хрийз узнала игру. Сифа. Неистребимое увлечение школьников всех возрастов. Может, здесь она называлась иначе, но, по сути, не отличалась ничем. Диво, у них ещё хватало сил бегать и орать!

— Обидно, правда? — понимающе выговорил Снежан.

Хрийз молча шмыгнула носом, отвернулась. Что скрывать, дествительно обидно. Что другие бегают, а она сидит, полумёртвая, и до сих пор сердце в груди прыгает. А ещё обиделась на Снежана. Он, оказывается, зазвал в поход именно ради пропаганды физкультуры среди одной ленивой девчонки. Пропаганда получилась нагляднее некуда. Обижайся, сколько влезет.

— Через несколько лет, уверен, вспомнишь сегодняшний день с улыбкой, — с добродушно усмешкой сказал Снежан.

— Если доживу, — буркнула Хрийз.

Хотелось упасть и околеть на месте. А ведь до собственно Перевала, места ночёвки, ещё не дошли. Ещё идти половину пройденного, не меньше. Вверх. Хрийз не знала, как она пройдёт оставшееся расстояние. То есть, знала: никак. Где-нибудь в сторонке от тропы похоронят. И камень памятный водрузят, с наставлением юным. Скорбная надпись сообщит, что солнце, воздух и вода помогают не всегда: если нытик ты и хлюпик — превратишься быстро в трупик. Господи. Стихи полезли. Мозги от усталости, помутились, не иначе.

— Жива? — спросила Млада, встав над душой.

— Угу, — буркнула Хрийз, обессилено закрывая глаза.

— Ничего. Тебе полезно.

Полезнее некуда. Ага. Вопли школяров пошли на убыль, неужто набегались, ухари… Похоже, что да.

Ветерок ласково трогал морозцем разгорячённые щёки. Солнце слабо грело затылок. Хорошая погода, как раз для пеших прогулок. Буран ожидали в начале восьмицы, а пока стояло затишье, и совершенно не верилось, что очень скоро на Жемчужное Взморье упадёт настоящая зима. Хрийз вспомнила, как все метались над плантациями словно укушенные: всё проверить, всё проверить ещё раз, убедиться, что всё, чему надлежало быть укрытым, — укрыто, и всё, что должно быть приведено в готовность, в эту самую готовность приведено. И проверить ещё раз. И убедиться…

Црнай-младши достал всех своей педантичной занудностью. И сам на месте не сидел, и другим не давал; но, справедливости ради, командовал он по праву. Потому что сам, своими руками, работал со всеми даже не наравне, а — больше. У него интерес, конечно, прямой, погибнет плантация — останется без дохода, а семья после головомойки от первых лиц княжества получила неслабый финансовый удар; надо вертеться. Но младший Црнай мог бы и в кабинете посидеть, раздавая ценные указания оттуда…

Хрийз осторожно поинтересовалась у коллег, всегда ли начальник у них такой или просто это сейчас у него грустный период в жизни. Оказалось, почти всегда. Личным примером, так сказать. Приятно знать, что, хоть и дерут с тебя три шкуры, с себя этих шкур снимают семь. Вызывает уважение.

— Подъём!

Что, уже? Опять? Да, опять. И снова. Хрийз встала, подняла рюкзак, продела руки в лямки. Вперёд и вверх. Одно совершенно точно надо сделать. Не ныть. Зубы стиснуть и не ныть, хотя хочется. Как там в той песенке из детства? Где друг оказался вдруг. Вверх таких не берут и тут про таких не поют. Да. Именно так…

Перевала достигли к вечеру. Хрийз вымоталась до одури так, что палатку за неё поставила Млада. И есть не хотела, тошнило, но поесть пришлось. От Млады просто так не отделаешься, проще исполнить. Ну, и Снежан смотрел. Как перед ним показать себя сопливой капризной размазнёй? Да ни за что.

Когда-то через Перевал Семи Ветров шла дорога, одна из крупнейших транспортных артерий княжества. От Дармицы к Ясному полю и дальше, к Зелёной Речке, Белой Поляне, Драгомысу. Война перепахала и перекроила берег: Зелёная Речка и Ясное поле покоились на дне, Драгомыс превратился в одинокую скалу далеко на западе, а на узкой полосе суши между морем и скалами выросло за двадцать послевоенных лет Жемчужное Взморье. Но старая дорога всё ещё сохранилась, хотя и потеряла прежние приоритет и статус; по ту сторону Чернозёрных гор ею пользовались жители местечковых небольших поселений и следили за нею они же.

На перевале же дорожное полотно обрывалось в никуда. На него поднялись по крутой тропинке, заботливо благоустроенной камнями, вкопанными в наиболее опасные места. Здесь было нечто вроде кемпинга, стоянки для палаточных лагерей. В тёплое время года сюда могло сойтись до десяти групп, идущих по разным пешим машрутам. Походные карты согласовывались с егерской службой, накладок не возникало или возникали очень редко.

Хрийз всё же нашла в себе силы пойти посмотреть надписи, оставленные партизанами, оборонявшими когда-то перевал. Здесь был один из входов в систему так называемых Чёрных озёр, заполнявших собою карстовые пещеры горного хребта. Вода в них была чернильно-чёрной, солёной и отчётливо дышала магической жутью. Озёра явно возникли здесь не сами по себе. Но кто и с какой целью их создал, как сумел сохранить на века, история умалчивала. На одной из пещерных стен, как раз над тёмной неподвижной водой, шли выцарапанные ножом имена тех, кто стоял под атаками врага и выстоял. Неровные столбики местных иероглифов. Знакомые по историческим книгам имена и не знакомые. Пальш Црнай, Сихар сТепчог. Хрийзтема Сирень-Каменногорская…

Хрийз смотрела на своё собственное имя, выведенное рукой той, которая лежала сейчас в перманентной коме на постели своего родового замка. Младшая княжна Браниславна, герой ушедшей в прошлое страшной войны. Общее с нею — только имя. И память Фиалки Ветровой, дошедшая вместе с пожелтевшими от времени страницами её дневника. Именно отсюда Фиалка вытащила их всех, по просьбе Сихар, рискуя собой, с таким ущербом для себя, что пришлось вмешаться её старшему, доктору сТруви. Фиалки нет, и половины бойцов этого отряда больше нет. Сихар и Пальш живы, может быть, когда-нибудь очнётся княжна…

В торжественной тишине памятного места звонко отсчитывали время капли, бегущие с низкого потолка. Один раз в секунду. Как метроном.

Хрийз вернулась к своей палатке, которую делила с Младой, притихшая, под впечатлением от увиденного. Когда читаешь в книгах о чём-то страшном, но слишком от тебя далёком, слишком историческом, а потом вдруг видишь реальное подтверждение прочитанному, это всегда впечатляет.

С площадки открывался великолепный вид на оставшееся далеко внизу Жемчужное Взморье, на далёкие скалы у горизонта, на море и зелено-золотое солнце в опаловой дымке, уже коснувшееся краешком диска горизонта. Вечерняя тишина пронзила холодным покоем безграничного величия природы. Что такое люди и их распри перед закатом, древним, как мир, перед Вечностью, что древнее мира? Так, пылинки малые, песок сквозь пальцы демиурга, искорки на ветру…

Со спины тихо подошёл Снежан, встал рядом. Не сказал ничего, просто стоял рядом, смотрел на закат, и откуда-то Хрийз знала, что он чувствует примерно то же самое, хотя ходил сюда походами не один раз. Когда-то он был таким же обалдуем, как эти ребята, снова затеявшие беготню между палаток. Потом, в какой-то из дней, точно так же встал у обрыва, замерев в неподвижном молчании вместе с небом. Он позврослел тогда, как сейчас повзрослела Хрийз, рывком, внезапно, задумавшись о том, о чём раньше не приходило в голову думать…

Хрийз чуть подалась назад и положила голову ему на плечо. Снежан обнял её за плечи, а через мгновение они уже с упоением целовались, забывая дышать. Накрыло безудержным чувством обоих, никто даже не попытался включить голову и начать думать, да и о чём тут думать ещё, когда.

Ледяной водопад вырвал из сладкой грёзы.

— Млада! — завопила Хрийз, подавившись от возмущения. — Ты сдурела совсем!!!

— Не понял, — тихим, но бешеным по оттенку голосом сказал Снежан.

Млада отбросила пустое ведро, и оно покатилось прочь, подскакивая на камнях и дребезжа.

— Остынь, Снежан, — холодно приказала она. — Ей ещё десяти нет! А ты, подруга, не вешайся на парней. У них нервы, знаешь ли, не железные.

— Какого чёрта! — закричала Хрийз, утираясь. — Я… да я… Я живу одна, как взрослая, я работаю сама, как взрослая, я обеспечиваю себя сама, ни у кого на шее не сижу! Тьфу, чтоб тебе провалиться, вода холодная!!! И целоваться я должна с кем хочу, как взрослая!

— Обратись к матушке Сихар, — посоветовала Млада, — она тебе лекцию прочтёт на тему, почему несовершеннолетним целоваться как взрослым нельзя. Тут тебе не твоя ущербная Земля, у нас здесь мир с повышенным магическим фоном и кровь девственницы, знаешь ли, пролитая до срока, легко устроит тебе разные интересности; долго потом лечиться будешь. Исполнится тебе десять, тогда хоть со всем Сиреневым Берегом переспи, и ещё в Потерянные Земли не забудь смотаться, для пущего опыта. А ты, Снежан, дурак. Не ожидала!

Снежан слегка развёл руками. Сам дурак и есть. Купился на раслин, какой несовершеннолетние обычно не носят. Но не оправдываться же теперь, как нашкодившему школьнику…

Ночью, отревевшись и дождавшись, когда Млада наконец-то уснёт, Хрийз выбралась из палатки на воздух. Подморозило, при дыхании вырывался отчётливо видимый парок. На ясном небе высыпали звёзды, алая луна полоскала краешек своего месяца в море, а голубая луна светила ровным холодноватым пятаком прямо в зените. Хрийз сунула ладони под мышки. Не догадалась прихватить перчатки, теперь пальцы начали мёрзнуть. Увидела Снежана. Тоже не спал, оказывается…

Подошёл, встал рядом.

— Прости, — сказал вдруг.

— За что? — сипло спросила Хрийз. — Это я тебя подвела… Я же не знала!

Снежан коснулся ладонью её щеки. Тёплое прикосновение, почти родное. Хрийз замерла, боясь его спугнуть.

— Ты красивая, — сказал он, убирая руку. — Может быть, через год, когда тебе исполнится десять…

— Год — это так много, — честно выдохнула Хрийз. — Вечность почти. Кошмар…

— Кошмар, — не стал спорить Снежан. — Жаль…

— И мне… — тихо призналась Хрийз. — Жаль.

Он кивнул. И ушёл. Не оглядываясь.

Хрийз смотрела ему вслед, и слёзы стыли на щеках.

Группа вернулась в поселение к вечеру следующего дня. Хрийз забилась в свою квартирку, и оставшийся выходной провела между слезами и сном. Она не знала, как ей теперь появляться в треклятом спортзале, ведь придётся там наблюдать Снежана и тем самым травить незажившее чувство. Просто ужас, если вдуматься. Но пресловутое чувство будущего, то самое 'я есть', внятно говорило ей, что Снежана она не увидит до самой весны. По какой причине, определить, как всегда, было трудно. А так ли важна причина?

Главное, следствие.

Как всегда.

Буран пришёл ночью. Снежный ливень летел стеной, заваливая побережье сугробами высотой в человеческий рост. Несколько дней ярилась непогода, а потом, после прояснения, ударил мороз, и солнце негреющей монеткой светило сквозь зеленовато-розовую дымку. Хрийз тихо радовалась, что успела съездить в Сосновую Бухту за комплектом зимней одежды. Она работала теперь на сортировке, в море выходить надобности не было. Но холода обрушились суровые. В плащике уже не побегаешь.

Хрийз связала себе варежки с тремя пальцами — под большой, указательный и все остальные сразу. Варежки возымели успех: Хрийз навязала их всем, кто просил, а детворе достались ещё зимние шапки-ушанки весёлых расцветок.

Вот кого зима осчастливила совершенно: детей. Они в полном восторге носились по поселению, кидались снежками, катались на круглых ледянках со всего, что можно было приспособить под горку, а мальчишки-моревичи устроили ещё полыньи в замёрзшем море и ныряли туда сразу с берега. На них смотреть было страшно, такой это был экстрим — с крутого берега на ледянке и в парящую на морозе воду. Береговые повторяли этот подвиг, предварительно упаковавшись в зимнюю разновидность гидрокостюма. Хрийз смотрела на них, ёжилась и думала о том, куда глядят родители. Ремня ухарям выдать не помешало бы совершенно точно!

В Жемчужном Взморье не было своего учебного заведения и детей школьного возраста возили в Сосновую Бухту на специальном транспорте. Летом на катерах, зимой, по застывшему морю, на снегоходах. Школа вообще-то строилась: численность населения Взморья превысила семь тысяч, и Департамент Образования — был в княжестве и такой — озаботился строительством зданий для школы и библиотечного комплекса. Торжественное открытие планировалось на весну, к празднику Победы, ко дню, в который двадцать лет назад Грань Третьего Мира окончательно закрылась для пришлых захватчиков. Хотелось бы верить, что навсегда…

Как-то, возвращаясь к себе, Хрийз встретилась с Эрмом Тахмиром. Что он здесь делал и зачем, оставалось только гадать. Хрийз гадать не хотела. Поспешила перейти на ту сторону улочки и слиться с окружающим пейзажем. Не вышло, её заметили.

— Хрийзтема, — сказал Эрм. — Подойти-ка сюда.

Девушка подошла, чувствуя, как гадко подрагивают коленки. Она очень остро восприняла недовольство господина Тахмира, и теперь с тоской ждала головомойки. И не ошиблась.

— В библиотеку, смотрю, вы так и не собрались, — озвучил Эрм неприятный факт.

Хрийз попыталась было оправдаться, но под его взглядом умолкла на третьем слове. Тахмир умел убийственно внимать, как выяснилось. Ему достаточно было услышать что-либо, чтобы оно прозвучало глупо.

Он не стал ругать, стыдить, взывать к совести, чего Хрийз поневоле ждала. Просто дал добрый совет:

— Списки на общеимперском составляй, проверю, — и добавил ласково — Шкуру спущу!

Очень неловко получилось.

Поэтому в первый же свободный день пришлось ехать в библиотеку Сосновой Бухты.

Зима превратила город, памятный по тёплым временам, в удивительную снежную сказку, подсвеченную зеленовато-розовым сиянием неяркого морозного дня. Библиотека встретила теплом, уютом и тем особенным запахом, который присущ старым фолиантами, простоявшим на полках не меньше сотни лет. Дама-библиотекарь взглянула на записку от Тахмира с удивлением, но послушно принесла книги. Подчеркнула, что на руки их взять нельзя, потому что Жемчужное Взморье — другое поселение; в пределах Сосновой Бухты — другое дело. Хрийз вспомнила странноватое пожелание Тахмира насчёт списков, и поняла, какие такие списки сейчас будет составлять на общеимперском. Конспекты. То есть, тупо всё переписывать, чтобы по вечерам учить у себя в квартирке. И если не выучит, то — вряд ли Эрм шутил! — лишится шкуры. Мило.

Первая книга называлась 'Основы права', и одно это название, помноженное на толщину, вогнало в тоску. Вторая была ещё толще, но называлась веселее, а именно: 'Общая теория магии'. С неё Хрийз и начала, поминутно заглядывая в свой вендарик, начертанный когда-то учителем Несмеяном.

Магический фон, он же стержень и основа любого мира представлял из себя поток вечнотворящей силы, пронизывающей миры. Создающей миры. Разрушающей миры. Этакое бесконечное кипение, в котором поднимаются вверх пузырьки воздуха; каждый пузырёк — мир, один из бессчётного множества вероятностей.

Поток содержал в себе Триаду высших сил и Квадрат сил стихийных. Как правило, один человек не мог объять необъятное и старался развивать то, к чему у него с рождения были склонности. Но если стихии можно было подчинить себе по мере обучения, то с Высшими силами фокус не получался, они требовали инициации. Безоговорочной и полной. В Небесном Крае, к примеру, практиковали инициацию Светом, и это создавало серьёзные неудобства в виде недостатка двух других компонентов Триады.

Хрийз отложила пишущий предмет, помяла пальцами уставшую кисть. Отвыкла писать, да. Там, дома, всё больше по клавиатуре или пальцами по сенсорному экрану… где они теперь, клавиатура и экраны?.. а здесь всё по старинке, ручкой. Благо ещё, что не гусиным пером!

Из библиотеки Хрийз вышла поздно, унося с собой исписанную с двух сторон тетрадь. От общего объёма написанное составляло мизерную часть, учитывая, что припадать к граниту науки придётся не каждый день с рассвета до заката, к концу года сделать конспект двух книжищ — проще повеситься, а копировальных аппаратов здесь не было. То ли не придумали ещё, то ли из принципа не строили. Библиотекарь искренне не поняла вопроса. После долгих объяснений, немного вникнув в суть, возмутилась: это тебе не фабричное производство сукна, это — Книги! К которым надо со всем уважением. То есть, сидеть, читать, от руки переписывать, всё.

В Жемчужное Взморье Хрийз вернулась последним рейсом, в полной темноте. Пустой причал встретил холодным ветром и тишиной, рейсовый катер зашёл в поселение ради одного-единственного пассажира, девушка сошла с него в гордом одиночестве.

Немного страшновато было идти одной, сквозь танцующие под оранжевыми фонарями сухие искры редких снежинок. Со стороны моря задувал ветерок, Хрийз машинально повернулась к нему спиной. И коротко выдохнула: ей открылась картина потрясающей красоты.

Жемчужное Взморье сверкало в зимней звёздной ночи как новогодняя гирлянда. Яркие полотнища северного сияния призрачными реками текли с гор, расплёскивались по крышам невесомым пылающим полотном…

В душе всколыхнулась волна забытой памяти: густой хвойный запах и оранжевые, как физиономии моревичей, мандарины, вафельные шоколадные конфеты, подвешенные к колючим зелёным ветвям, яркие стеклянные шары, гирлянды из крупных, в ладонь, звёздочек… 'Ёлочка гори!' Детская песенка, старые рисованные мультики про смешного волка, наглого зайца и троих из Простоквашино, домашний торт в духовке, хлопушки-конфетти, армейская сигнальная ракета, с визгом взлетевшая в чёрное звёздное небо…

Сиреневому Берегу не было знакомо зимнее новогодье. Год начинался здесь весной, в светлые ночи, когда солнце сходило с неба лишь ненадолго. Потом начинался Парад Лун, длинное летнее время, когда все четыре ночных светила одновременно находились на небе. После Парада устанавливалась осень…

Хрийз нашла причал домовладения семьи Црнай, вон он, слева, фонари на нём синие… Обратно на набережную, затем по самой набережной, — вымерзнешь как мамонт, несмотря на тёплую одежду: холода встали суровые. Мысль пришла сумасшедшая — взять да и пройтись по морскому льду. А что? Крепко замёрзло, грузовые снегоходы вон выдерживает! По гипотенузе путь короче.

Хрийз осторожно спустилась на лёд. Ветер слизал с него снег, и лёд таинственно светился синим. Фонари бросали на него оранжевые блики. Подо льдом таинственно светились огни подводной части поселения, двигались какие-то тени; у дна очевидно было существенно теплее, чем на поверхности. Хрийз подняла капюшон и пошла себе потихоньку, увлечённо разглядывая рисунок подводных улиц у себя под ногами.

Лёд не был однородным, он состоял из спаянных друг с другом крупных льдин. Хрийз помнила, как качались на волнах эти льдины. Потом их стянуло между собой прозрачными скрепами.

Острым уколом ужаса пришло чувство тревоги. Хрийз вскинулась. И обмерла. Из-за ветра, к которому приходилось всё время поворачиваться спиной, чтобы не бил в лицо, девушка забрала намного левее, чем было надо. Задумалась, шла долго, не замечая, что уходит фактически в открытое море. До причала домовладения Црнаев теперь было не просто далеко, а очень далеко! Плохая это была идея, спрямить дорогу, очень плохая. Хрийз понемногу начала осознавать, насколько.

Скалистый берег понижался, отворачивал в сторону. И там, между льдом и камнем, что-то двигалось. Девушке очень не понравилось, как оно двигалось. Какая-то живая чёрная лента…

И она приближалась.

Ветер стих внезапно до полного штиля. Над застывшим морем плыла неподвижная звенящая тишина со вкусом нереальности. Оставшиеся по левую руку огни Жемчужного Взморья давали мерцающий призрачный отблеск. Таинственная тёмная лента, выгнутая правильным полукругом, приближалась неспешно, беззвучно. Хрийз щурила слезившиеся глаза, пытаясь рассмотреть, что же это такое несёт прямо к ней. Пыль? Ага, зимой, в море. Хотя, если эту пыль сдуло с берега… Но если сдуло, тогда где же ветер?

Дохнуло в лицо слабым запахом взопревшей шерсти. Уши уловили отдалённый звук, пока ещё тихий, на пределе слышимости. Полувой-полулай, торжествующая песня хозяев зимы.

Волки!

Волки. Оцепенение сковало ледяным панцирем. Волки… Откуда здесь волки? Да и волки ли. Как будто было очень важно знать, кто конкретно тебя сожрёт заживо. В таком немыслимом количестве. Штук, наверное, сто или даже больше. Или волков считают по головам? Крупный волчий скот…

…и вломился в душу сумасшедший ужас.

Хрийз кинулась удирать во всю прыть, не разбирая дороги. Так, как не бегала ещё никогда в жизни. Звёзды уваливались куда-то влево, вместе с кривой ухмылкой алой луны. Гулко бухало в груди сердце, и воздуха не хватало. Боковое зрение выхватило далёкие тёмные тени, пластавшиеся по льду с обеих сторон. Многоголосый лай перешёл в рыдающий хохот: так 'смеются' гиены в передачах BBC о животных Африки…

Споткнулась, проехалась на животе, вскочила, не удержалась на ногах — повело в сторону, в бок, на некстати выставленный локоть. Время замедлило ход. Ощеренные пасти подплывали медленно, как в кино. Глаза, — бешеные вылупленные гляделки, — горели ярко-синим огнём. Почему-то сознание зацепилось за их цвет. Не красный. Не зелёный, не жёлтый или оранжевый. Именно синий…

И вот это — всё? Разорвут, сожрут заживо, и даже костей никто не найдёт… всё?!

Неужели — всё?..

Хоть бы лёд под ними лопнул и они провалились бы все…

Раслин дрогнул, отзываясь на тугую волну магии, отдавшуюся болью в каждом нерве. Так, наверное, чувствует себя провод, по которому пропускают бесконечный ток…

Лёд лопнул.

Лопнул феерически, словно под него каким-то образом подобрался и внезапно рванул небольшой вулкан. Толкнуло в грудь, отбросило назад, продрало спиной по льду. Уши задёрнуло долгим монотонным звоном. Хрийз кое-как перевернулась на живот, поднялась на четвереньки, руки-ноги разъехались снова. Ткнулась лицом в лёд, — больно. Боль отрезвила, вздёрнула на ноги. Очень вовремя вздёрнула, надо сказать.

… Они припадали на передние лапы и глухо рычали, прижимая уши. Двое, трое… нет, двое… крупные серо-седые твари, волки как они есть. Только глаза не красные и не зелёные, — синие. Синие, горящие злобой и голодом, угольки.

Нож… Хрийз дёрнула его из ножен. Инициированный клинок, символ статуса свободной и боевое оружие, а больше ничего с собой не было, и магия не помощник, управлять ею девушка не умела. Случайный всплеск проломил лёд, да, но как его бросить уже по собственной воле? Не просто бросить, направить. Вспомнилось, что волки всегда стремятся вцепиться в горло… кажется… и надо прикрыть горло рукой. С прокушенной рукой жить можно, с прокушенной шеей это уже не получится.

Нахлынуло отвлечённым знанием: стая, оставшаяся выть по ту сторону взломанного льда, собирается неожиданное препятствие переплыть. Да, холодная вода — неприятная штука, но голод неприятен не меньше. Некоторые отдельные звери уже спустились в воду и гребли лапами в сторону вожделённого мяса.

Волк прижал уши и прыгнул. Хрийз не успела воткнуть кинжал, она вообще ничего не успела, даже 'мама' вскрикнуть — мощные челюсти впились в предплечье, мгновение, удар затылком о лёд, а сверху — тяжеленная туша; Хрийз била кинжалом наотмашь, не понимая, попадает или нет, и в какой-то миг ей остро, жадно, до потери сознания захотелось, чтобы эта тварь наконец сдохла.

И вновь сквозь тело прошёл разряд бесконечного тока, отзываясь на страстное желание обезумевшего разума.

&nb4sp; Волна смерти разошлась кольцом, захватывая всё, что попадалось на пути. Всё живое. Хрийз чувствовала, как замирают, останавливаясь, их сердца — не только волков, но и тварей в глубине и ночных стервятников, круживших в небе. Всех, оказавшихся рядом. Хрийз словно бы смотрела сверху на саму себя и на то, что сама же и выпустила: смерть, стремительной волной расходившуюся во все стороны.

К Жемчужному Взморью. К междугородним ледовым трассам. К Островам, скрывавшимся за горизонтом. К морскому дну и зарывшимся в донный ил рыбам. К звёздам, равнодушно глядевшим с небес…

Бесконечный магический ток внезапно схлынул в никуда, пропал, будто его и не было. Резко и сразу обрушился купол черноты, обрубившей сознание.

А потом пришла боль.

Пошёл снег. Косые колющие строчки, пока ещё редкие, ложились на лицо и не спешили таять. Боль накатывала волнами, рождая хриплый воющий крик. Надо было как-то спихнуть с себя тяжёленную дохлятину, перетянуть руку, посмотреть, что с ногой, в которую, кажется, тоже успели вгрызться… Сознание держало это где-то за барьером боли, тусклыми вялыми вспышками. Боль забивала всё.

В какой-то момент Хрийз поняла, что зовёт бабушку, как маленькая… Когда-то давно въехала на велосипеде в угол дома и сильно разбила голову, тоже было очень больно, и бабушка промывала затылок и упрашивала потерпеть, но слёзы не останавливались. Тогда рядом была бабушка. А здесь? Никто не спасёт, никто не знает, где ты и что с тобой, никому не нужна.

— Бабушка, — простонала Хрийз сквозь слёзы. — Бабулечка…

Где-то далеко, на расстоянии, которое не измерить шагами или километрами, пожилая женщина смотрела в зеркала. Огоньки свечей, обыкновенных церковных, стояли неподвижно, истекая оранжевым теплом.

— Ба…

В безжалостном пространстве вздрогнула и зазвенела невидимая струна. И почти тотчас же оборвалась, будто её перерубили по чьей-то злой воле. Свечи выгнулись, полыхнули с переходом в ослепительную белизну и угасли. Резко, рывком, вернулись холод и боль. В темноте, пропахшей мокрой шерстью, мочой, замёрзшей кровью и страхом, валил ливневой снег. Рядом, совсем рядом Хрийз разглядела сотканную из мрака тёмную фигуру человека, только понять было невозможно, кого именно — моревича или берегового.

— Помогите, — хрипло крикнула Хрийз. — Помогите же!

На самом деле, с губ сорвался лишь полузадушенный шёпот вместо крика. Фигура не пошевелилась. Метель летела словно бы сквозь неё. Обман зрения? Но откуда, откуда тогда это зримое, тяжелое ощущение недоброго присутствия?!

Слёзы вмёрзли в ресницы, снег на щеках уже не таял. Боль отдалилась, уступая сонному покою. Кошмарный незнакомец выглядел как негатив со старой плёнки — тёмное лицо, белёсые волосы и белые глаза. От него несло уверенной спокойной жутью. И ещё казалось, будто видела когда-то нечто подобное… кого-то подобного…

Пальцы сами нашарили на груди низку деревянных бусин, рядом с погасшим раслином. Ненаш…

Как давний сон вспомнился тот разговор во владениях семейства Црнаев. Буду нужен, позови, я приду.

Хрийз отключилась на мгновение, затем новой вспышкой боли сознание вернулось обратно. Ненаш возник прямо из ничего, не было, и появился, заступил дорогу незваному гостю и оскалился на него с шипением. Хрийз в тихом ужасе поняла, что голливудские режиссёры не имеют никакого понятия о клыках настоящего вампира и что волки сейчас сдохли ещё раз, от зависти.

Сознание погасло снова, и снова включилось от прикосновения к щеке.

— Ненаш…

— Я здесь, — отозвался он. — Всё хорошо.

Всё хорошо, повторила девушка про себя сказанное Ненашем. Всё хорошо. Радость оказалась чрезмерной для измученного тела. Хрийз снова потеряла себя.

Очнулась в полной темноте, услышала голоса…

— Ненаш! Живой, чертяка, — знакомый голос, Хрийз его уже слышала, но где, когда?

Не могла понять. Ей было холодно, мокро, страшно, в спину что-то упиралось и давило, в горло рвалась тошнота. Ещё немного, и вывернет наизнанку… вот прямо сейчас…

— Что мне сделается… Здрав будь, Счай.

— И тебе поздорову, друг. Я-то думал, тебе конец.

— Не дождутся, — угрюмо сообщил Ненаш. — Но вышло скверно. Если бы не артефакт от нашей новой Вязальщицы, видел бы ты меня тогда…

— У вас появилась Вязальщица? — искренне удивился сЧай.

— А вот она. Вызови сюда Ичкрама, он у тебя лучший. И вообще… позаботься.

— Понял, — ответил сЧай, и начал распоряжаться.

Хрийз слушала его команды, силясь опознать этот уверенный, знакомый до дрожи голос. Да кто же он такой?! Внезапно вспомнился случай острого бреда у Хафизы Малкиничны и её же голос, ответивший на точно такой же вопрос: — твоя судьба. В мозгу сама собой вспыхнула картинка: тот самый офицер морского флота Островов, страшный дядька с плешью на макушке, злой как тысяча чертей, именно он не дал ей утопиться на том празднике, будь неладен, и вообще.

Судьба.

С ума сойти.

На лоб легла прохладная рука, и другой голос спросил участливо:

— Как ты?

Хрийз не сразу поняла, что спрашивают у неё. Но ответить не смогла, только застонала слабо. На большее не хватило сил.

— Господин Нагурн, раз уж вы здесь… Не хотелось бы тревожить Дахар, она сейчас спит. Поможете?

— Да, Ичкрам. Конечно. Прямо сейчас?

— Вы же сами видите…

Хрийз обессилено выдохнула. И утонула в забвении снова.

Она снова брела по бескрайнему ледяному полю, и холод разъедал тело, пронизывая до костей и до мозга костей; синие огни светили откуда-то снизу, из-под замерзшего в бурю моря. Волков не было, не было и страха, только тревожная, муторная какая-то тоска. Время уходило, проливаясь струйками песка сквозь пальцы. Что будет, когда оно просыплется до конца?

Пошёл снег. Мелкие сухие искорки резали кожу как осколки стекла. Скоро начнётся буран. Хрийз знала как это будет: усиление ветра до ураганного, резкий мороз, стена снежного ливня… Странным образом её это не волновало, хотя буран в её положении грозил смертью. Но смерть не пугала так, как должна была. Ну, умру. Эка невидаль. Все умирают, рано или поздно…

Впереди, в стылой позёмке, рождался мираж. Синеватое призрачное сияние обретало объём и форму. Хрийз напряжённо всматривалась в него. Картинка казалась знакомой до боли.

Она и была знакомой. До боли!

Собственная комната в потерянном навсегда доме. В городе Геленджике, стоящем у Чёрного моря. Странный ракурс, будто смотришь… да, будто смотришь из изнанки зеркала. Столик, две свечи. Бабушка…

Бабушка сидела за столиком, по ту сторону зеркальной плёнки. Родное до боли лицо…

— Бабушка! — закричала Хрийз, срываясь на бег. — Бабушка-а!

Мираж не приближался. Девушка бежала, сходя с ума от напряжения сил, и ледяная пустошь летела назад, но мираж не приближался.

— Бабушка!

А вот крик долетел. Пожилая женщина по ту сторону прозрачного зеркала вздрогнула, и губы её шевельнулись: Христина.

Хрийз с разбега ткнулась в прозрачную стену, мгновенно вспыхнувшую зелёной ажурной сетью. Сеть была такая же, как и та, что накрыла дыру в скале Парус. Может быть, та же самая. Хрийз вломилась в неё на полном бегу, и сеть спружинила, отбросив её назад, под режущие осколки снежного ливня.

— Бабушка… — сорванным голосом прошептала Хрийз.

Мираж распадался, истаивал в снежной круговерти, пропадал. Мгновение, и его не стало. Зато из ветра и снега соткалась принцесса Чтагар. Хрийз ничему уже не удивлялась.

— Надумала уйти? — дружелюбно спросила Чтагар. — Так не уходят.

— Пустите меня! Сейчас же! — крикнула Хрийз.

Крик её поколебал воздух и на миг снова вызвал зазеркальную картину, но — только на миг. Порыв ветра опрокинул Хрийз на лёд, а снег стремительно затушевал видение.

— Я — Страж, — тихо пояснила Чтагар, не двигаясь. — Я сохраняю, я берегу. Прости. Ты слишком далеко зашла, осенний цветок. Не можешь вернуться, уйди правильно. Не позволю рвать тонкие ткани моего мира в клочья.

— Я прослежу.

Из метельной круговерти соткался Ненаш. Отчего-то здесь он выглядел внешне ещё младше, чем на самом деле. Хмурое бледное лицо, кулаки в карманах куртки…

— Нагурн, ты? — показалось, или в голосе Чтагар прозвучало облегчение. — Не твой вроде черёд.

— Не мой, — согласился Ненаш.

— Смотри. Случится что, — зови.

Случится — позову, — серьёзно отозвался он.

Хрийз смотрела на них, не понимая ничего в их разговоре. Что они друг друга давно знают, было ясно, а больше ясным не было ничего.

Чтагар исчезла. Ненаш протянул руку:

— Пойдём…

— Куда? — спросила Хрийз, не торопясь вставать.

— В реанимационную к целителю Ичкраму или за Грань, к новому рождению. Куда пожелаешь.

— Я хочу домой! — выкрикнула Хрийз, и злые слёзы проступили на веках. — Домой! На Землю! К бабушке! В Геленджик! Отпустите меня!

Ненаш молча качнул головой: нет. Хрийз поняла, что подробностей не дождётся. Поднялась, — с трудом. Холод пробирал до костей и до мозга костей. Стеной шла метель, сбивая дыхание.

— Чёрт, — не сдержалась Хрийз, — почему здесь так холодно?..

— Потому что ты умираешь от переохлаждения, — спокойно пояснил Ненаш.

— Две дороги, говорите? — зло спросила она. — Не может быть, чтобы не было третьей!

— Есть и третья, — не сразу отозвался Ненаш. — Инициация.

— Боже! — выдохнула Хрийз, осознав сказанное. — Нет! Я читала дневники Фиалки Ветровой; нет!

Ненаш чуть пожал плечами.

— Здесь, на Грани, у тебя больше времени, чем в яви, но всё же и оно ограничено. Ты можешь выбирать, пока умирает твой мозг. Потом выбора не останется. И из трёх возможностей останется всего одна.

— Если я вернусь на домой

— Вернётся твоя душа. Возможно. Возможно, нет. Останется здесь или уйдёт ещё в какой-нибудь мир. У меня нет власти над междумирьем и порталами смерти. Ни у кого такой власти нет.

— Что же мне делать? — спросила Хрийз. — Я хочу домой!

— Я — Проводник, — тихо ответила метель голосом Ненаша. — Я исполню твой выбор. Любой выбор. Но поторопись. Вскоре выбирать станет не из чего.

Хрийз молча глотала сухой холодный воздух. Выбор, он сказал. Назад, в проклятый мир зелёного солнца. Вперёд, к смерти и новой реинкарнации. Какой-то буддизм с шамбалой, в которые Хрийз никогда не верила, но если припомнить те смутные обрывки, что задержались в памяти, хорошего на этой дороге не жди. А попроситься к Ненашу в младшие… Лучше умереть.

— Ненаш, — окликнула Хрийз и, внезапно испугавшись, что он ушёл и оставил её одну, закричала — Ненаш!

— Я здесь, — отозвался тот.

— Я хочу вернуться, — сказала Хрийз. — В больницу. Обратно.

— Пойдём, — сказал Ненаш. — Дай руку…

Она очнулась в вязкой влажной тёплой темноте, рывком, внезапно. Судорожно вдохнула, с трудом, ощущая боль в съёжившихся без воздуха лёгких, почувствовала тонкую трубку в носу и услышала голос целителя Ичкрама:

— Вот тебе кислород. Дыши.

'Милая', поневоле дополнила память. Но голос, хоть и очень похожий, всё же был не тот. Не вспомнить, какому имени принадлежал 'тот' голос. Губы спеклись, не разомкнуть. Пережитое на Грани уходило в былое, теперь уже навсегда.

Я буду жить. Жить…

Хрийз вздохнула и провалилась в целительный сон.