Глава 14. Трудовые будни

Хрийз проснулась рано, и долго лежала, не понимая, где она. Потом сообразила, что Служба Уборки осталась в Сосновой Бухте. И если опоздать в самый первый день на свою новую работу, то ничего хорошего из того не получится. Девушка торопливо встала, умылась, оделась. Поела вчерашнего печенья. Надо будет, кстати, насчёт столовой или чего-нибудь в том же духе здесь разузнать. Можно и самой готовить, но… отвыкла. Да и никогда особенно не умела и не любила.

За дверью синие листья за ночь усыпали каменную дорожку, туман стекал по крутым лесенкам на нижние террасы. Негромко журчал ручеёк, сбегая по нарочно для него отведённому каменному желобку. Место сбора, как Хрийз помнила, было на нижнем ярусе, на такой большой площади с прудом-входом в нижние дворы поселения, и просили не опаздывать. Девушка искренне надеялась, что не заблудится. Собственно, все дорожки рабочего городка сходились именно там, заплутаешь только, если очень того захочешь…

Её окликнули по имени, Хрийз с изумлением обернулась на знакомый голос:

— Ненаш!

Ненаш Нагурн, такой же серьёзный и сосредоточенный, кивнул ей как будто они расстались только вчера:

— Я искал тебя. Не ожидал, что уедешь.

— Так получилось, извините, — ответила Хрийз. — У вас… всё хорошо?

Беспокойство за него, погнавшее тогда в ночь из дома, давно улеглось. Хрийз заметила, что вязаную звезду Ненаш оставил там же, где прицепил в первый раз, на груди слева, как орден. Она изменилась. Хрийз не могла сказать, что именно произошло, но эта штука, собственными её руками связанная, выглядела зловеще. От неё исходила упругая волна привычной жути, то есть, заряжена она была магией по самое не могу. Доброй магией или не очень, поди пойми.

— Всё хорошо, — кивнул Ненаш, коснулся ладонью звезды — Ты случилась со своим поадрком очень вовремя. Книга аль-мастера Ясеня до сих пор у тебя?

— Да, — ответила Хрийз. — Мне её подарили…

— Книгу такого уровня нельзя подарить, — сказал Ненаш. — Она тебя выбрала. Береги.

Хрийз кивнула. Она и сама чувствовала, что самое ценное среди всех её вещей — это именно книга.

— Но я, собственно, вот зачем… Ты помогла мне, что там, ты мне жизнь спасла своим подарком. И я хочу отблагодарить в ответ…

— Что вы, не надо, — начала было Хрийз.

— Надо, — сурово сказал Ненаш. — Долги надо отдавать всегда, а уж такие и подавно. Вот, возьми, — он протянул ей цепочку из деревянных бусинок, с деревянным же кулоном, пустотелым шариком, искусно вырезанным из какой-то диковинной косточки.

Хрийз взяла, на пальцы сразу же дохнуло теплом нагретой за день на солнце земли.

— Если попадёшь в беду, позови меня по имени, — сказал Ненаш. — Сожми в руке и позови, я приду.

— Спасибо, — тихо сказала Хрийз. — Но я… но это, наверное, слишком ценный подарок… и я…

— За магию платят магией, — серьёзно сказал Нагурн. — Ты спасла меня, а я когда-нибудь спасу тебя. Надеюсь, до этого не дойдёт всё же. Лучше тебе в передряги не попадать… Но если попадёшь, позови. Где бы я ни был, услышу и приду. Только не расставайся, не снимай, даже если спишь…

Хрийз благодарила. Надела подарок на шею, спрятала под одежду, ощущая кожей всё то же солнечное тепло.

— Это ещё что такое?! — грозный рык раздался прямо над ухом.

Хрийз сильно вздрогнула, обнаружив перед собой злющего, как тысяча чертей, Пальша Црная; откуда он только взялся.

— Пошёл вон отсюда, кровосос поганый!

Ненаш пожал плечами, послушно отступил к стене, собираясь исчезнуть.

— Ненаш, погодите! — вскрикнула Хрийз. — Постойте!

Она дёрнулась к упырю, не рассуждая, схватила его за руку. Глупый очень поступок, но по-другому Хрийз не сумела бы. По глазам ударило сумасшедшим калейдоскопом взбесившихся красок, а через мгновение девушка обнаружила себя на набережной, у того самого причала, который принял её вчера.

— Не делай так никогда! — сердито сказал Ненаш. — Располовинить же могло!

Хрийз ошалело потрясла головой, соображая: Ненаш, очевидно, воспользовался чем-то вроде магического портала, хотел уйти, да она не дала, и переход получился недалеко. Глупость, конечно. Ну, да что уже теперь.

— Извините, — сказала Хрийз и выпалила, имея в виду старого Црная. — А что он!

— Он в своём праве, — невозмутимо сказал Ненаш.

А Хрийз подумала, что каменную морду лица он сделал не сразу. Промедлил достаточно, чтобы успеть заметить мелькнувшее в глазах чувство. Его задевает такое отношение, это же очевидно.

— Не буду врать, — отозвался Ненаш, отворачиваясь к морю. — Да.

— Вы читаете мысли?! — ахнула девушка.

— Эти мысли, — усмехнулся он, — нетрудно угадать. Ты жалеешь меня. Не надо. Я сам выбрал свой путь. Мог ведь честно умереть; не умер. Так что же теперь…

Хрийз осторожно коснулась его руки, снова удивившись тёплой, будто солнцем прогретой, коже. Казалось бы, упырь, порождение тьмы и мрака. А вот поди ж ты.

— Я не считаю вас поганым кровососом, — мягко сказала она.

Ненаш кивнул, убрал руку:

— Старший говорит, мне со временем станет безразлично, но что-то пока никак.

— Ну… есть ведь и другие люди, — осторожно сказала Хрийз. — Не все такие, как господин Црнай

— Пальш Црнай был хорошим бойцом в своё время. Свои награды он не из-под лавки достал, княжна Браниславна отличала его за дело. Но тот отчаянный герой и отменный воин давно умер. Вместо него живёт теперь плантатор, делец и торгаш, ей-право, стакан свежей крови один раз в восьмицу рядом с этим не стоял и близко! Куда ты влезла, глупая?! На что рассчитываешь?

Вопрос, заданный с внезапным сильным чувством, смутил девушку. Хрийз даже не нашлась сразу, что ответить.

— Так не возвращаться же мне обратно в Службу Уборки, — сказала она наконец.

— Ты уже согласилась, — понял он.

Словечко 'дура' Ненаш на языке удержал, но оно повисло в холодном солёном воздухе неприятным йодным привкусом подгнивших водорослей.

— Выбирайся отсюда при первой же возможности, пусть даже и с потерями, — искренне посоветовал Нагурн. — Поверь мне, пожалей себя. Нет у тебя здесь никаких перспектив, и не будет, ничего не будет, кроме каторжного труда на чужой карман, будь он проклят!

Хрийз подумала, что он судит предвзято. У него с Пальшем Црнаем какие-то неприятности, взаимная нелюбовь или ещё что похуже, вот он так и говорит. Контракт ведь всего на год, ну что за год случиться может? А там она заработает на обучение и уедет отсюда. Как только так сразу.

Ненаш только головой покачал на её мысли. Может, прочёл их. Может, догадался. Но совершенно точно понял, что переубедить упрямую девчонку ему не удастся… Коротко попрощался и ушёл. Исчез, истаял, растворился в воздухе, как не было его.

Хрийз коснулась груди, там, где под одеждой грела кожу теплом подаренная Ненашем цепочка с кулоном. Жаль, что так вышло. Неприятно вышло, чего там. Но, может быть, всё ещё устаканится?

Конечно, к общему сбору она опоздала. Не так, чтобы критично, но всё же. Замечательно первый рабочий день начался, ничего не скажешь. Старый Црнай — не ушёл, зараза! Специально её дождался! — проехался насчёт всяких кровососущих ублюдков. При всех. Чёрт знает такое, как так можно! Кровь бросилась в лицо, ладони покрылись влажной испариной.

— Ненаш мой друг! — выпалила Хрийз прежде, чем сообразила, что делает.

— Нашла с кем дружить! — фыркнули ей в ответ, и кто-то среди людей засмеялся, кто-то что-то сказал одному, другому, и пошёл шепоток, переговоры и шуточки, всё в том же духе.

— А вы мне друзей не выбирайте, господин Црнай! — дерзко ответила Хрийз, её несло, остановиться она уже не могла.

— А вы с такими друзьями в каком-нибудь другом месте шашни крутúте, госпожа хорошая, причём в нерабочее время, — тихим, но страшным по оттенку голосом посоветовал Црнай. — Ещё раз рядом с вами увижу это существо, выкину вон с рыбьим билетом. Вам понятно?

Что такое рыбий билет, Хрийз не знала, но догадалась легко.

— Не слышу ответа.

— Понятно, — злобно буркнула девушка, опуская голову.

Рыбьего билета ей было не надо. С потерями, говорил Ненаш. Возможно. Но не с такими же!

Млада пришла под вечер, когда Хрийз, очумевшая после первого полного рабочего дня, сидела в кресле и мучительно размышляла, на что потратить оставшийся огрызок сил: помыться и лечь или помыться, сообразить что-нибудь пожрать и только потом лечь или просто лечь, даже не раздеваясь, и провалиться в сон как в колодец.

Хорошие деньги за красивые глаза платить не станут; собирать жемчуг на подводных плантациях оказалось сложнее, чем граблями махать в Службе Уборке. С непривычки болело всё тело, особенно рука, которую стреканула местная разновидность медузы, проникшая в рабочее пространство не иначе как с целью напакостить от души. Пакость тварьке удалась на славу. Даже с открытыми глазами Хрийз видела перед собой желеобразное тельце невиданной, коралловой красоты. Морская бабочка, её-то медузью маму. Боль прострелила всё тело так, что глаза сами на затылок вылезли и покатились до самой попы. Хорошо, что хоть в конце смены случилось, а не в её начале. Иначе наработала бы Хрийз сегодня…

Всё просто. Не выработала норму — получи штраф, в зависимости от того, насколько оказалась далека от обязательного объёма. Превысила норму — получи премию… Премии, говорят, бывают очень большими. У редких счастливчиков. Которых по пальцам пересчитать на одной руке…

Млада сходу поняла состояние подруги:

— Устала? С непривычки оно, конечно, трудно. Через пару восьмиц втянешься, будет полегче… Держи.

Пока Хрийз сидела безвольным слизнем, Млада успела заварить счейн, и теперь протягивала ей горячую кружечку с волшебным ароматом. Хрийз взяла, поблагодарила.

— Слушай, — сказала Млада, — вот чего не пойму. Где ты упырей на свою голову находишь, подруга? Они вообще-то стараются лишний раз на глаза не лезть…

— А, уже знаешь? — спросила Хрийз, морщать от воспоминаний об утреннем кошмаре.

— Все говорят, — пожала плечами Млада. — Развлечение то ещё вышло.

— Что он так взъелся? — спросила Хрийз, имея в виду старого Црная. — Это же Ненаш!

Млада потёрла затылок. Привычка, оставшаяся со времён работы в Службе Уборки. Тогда у Млады были короткие, ёжиком, волосы, и она часто в задумчивости пальцами их топорщила.

— Понимаешь, долгая история, — заговорила она наконец. — Тут у нас есть один такой, в клинике старшим хирургом работает. Клиника имперского значения, имей в виду. Старшая жена нашего Црная там — ведущий целитель и главный врач. Она не где-нибудь, в Первом мире училась, в имперской Академии медицинских наук, а до того всю войну по лазаретам прошла. Сихар Црнаяш, может, слышала?

Хрийз покачала головой, хотя имя вроде как откликнулось рябью в памяти. Где-то встречала, но конкретно где именно, вспомнить не получалось.

— Так я о чём… Она с мужем уже Небо знает сколько лет не живёт. Они не в разводе только потому, что ей плевать, а он отпускать не хочет.

— Он же второй раз женился, — удивилась Хрийз. — На этой… Здеборе…

— И что, Здебора — вторая жена, младшая, — отмахнулась Млада. — Ну, так о чём я… Говорят, будто Сихар со своим старшим хирургом сошлась и с ним живёт, как с мужчиной. Вот старик и бесится. Мало того, что к другому ушла, так ещё и к упырю, как будто нормальных мужиков вокруг нет. Но ты смотри, — спохватилась Млада, — лишнего не болтай! Над их постелью никто не стоял и доподлинно не видел, что там у них и как. А сами они не объявляли ничего.

— Я — могила, — заверила Хрийз. — Трепаться не собираюсь.

— Просто твой Нагурн — как раз выкормыш нашего доктора. Никто бы не переживал, но о прошлом годе к нам на праздник зимнего солнцестояния приезжала Ненашева дочь, Лисчим Нагупнир. Она редко за пределы Сосновой Бухты выбирается, но к нам бывает иногда. Она Музыкант, — пояснила Млада, видя, что подруга не понимает, при этом явно подчеркнула второе слово.

Хрийз вспомнила симпатичную скромную девушку, и то, с каким теплом она отнеслась к Юфи, над которой с обычной мальчишеской спесью посмеялся бессердечный Гральнч… По-настоящему талантливые люди бывают иногда внешне очень невзрачными. Главное ведь не снаружи, главное — внутри, так?

— Парни наши к ней пристали, — рассказывала Млада. — После выступления. Мол, замуж её, упырёву дочку, никто не возьмёт, так что они — единственный шанс для неё познать мужскую любовь, и пусть соглашается, пока не передумали. Не то так и останется старой девой до самого костра погребального, когда уже точно никто на её кости не польстится…

— Ой, идиоты! — высказалась Хрийз.

— Обычный дурной трёп, послать за горизонт под четвёртую луну, они бы пошли себе как миленькие. Нельзя девчонку трогать без её согласия, все это знают. Но послать их Лисчим не сумела. Тогда Ненаш твой объявился, на праздник его не звали, да он сам не пришёл бы, но видно почувствовал, что дочери плохо или позвала она его, и явился. Велел дуракам убираться, только, понимаешь, ты же его видела, он на морду — сопляк сопляком, даром, что ему под шестьдесят вёсен уже. Ну а кто из Настоящих Уважающих Себя Парней послушается сопляка?! Они не распознали упыря, спьяну-то. И то, господин Нагурн у нас чужой, его, считай, почти никто в лицо не знал. Теперь знают, а тогда… В общем, получился мерзкий, грязный, свинский скандал. На глазах не только у своих, но и у приезжих: музыку Лисчим многие знают, специально едут слушать издалека, в тот раз даже горцы были, из Небесного Края… Такие вот дела, подруга.

— Господи, какие страсти, — искренне сказала Хрийз.

А про себя подумала — 'Как в мыльной опере!'

Она почти своими глазами увидела рассказанное Младой. Итоги драки, и старого Црная, попытавшегося погасить конфликт к своей выгоде, и Ненаша, обидевшегося за дочь… Учитывая, что эти двое давно терпеть друг друга не могли, просто по факту принадлежности к разным видам. То ещё было, видно, веселье.

— Ты, в общем, лишний раз не отсвечивай, — посоветовала Млада, собирая кружки, чтобы помыть их. — Глядшь, через пару восьмиц старик всё забудет. Он на деле не такой злой, каким хочет казаться…

Она выгораживает его, подумала Хрийз. Потому что замужем за его сыном? Или из уважения к боевым заслугам? Или здесь что-то ещё? Мысли расплывалсь. Отступивший было перед счейговым ароматом сон навалился снова. Надо ложиться спать, иначе завтра не встанешь. Надо спать…

Серое небо, свинцово-серое море, дождь, накосо вросший в тучи и воду, в огромной панораме окна — рваные брызги. Море колотит в основание платформы, упорно пытаясь выдрать вбитые в дно сваи и ахнуть всё строение на береговые скалы. Чтобы вдребезги его, в щепы, в мелкий щебень. Но не тут-то было, платформу строили на совесть. Но море упрямо старается, раз за разом. Когда-нибудь упорство будет вознаграждено и платформа рухнет в жадные волны. Когда-нибудь. Но не сейчас. Не сегодня, и даже не завтра; годы должны пройти, столетия…

Внутри, в тёплом просторном помещении столовой — это определение, 'столовая', пришло на ум в самый первый день, и так осталось, — ярость стихии совсем не чувствуется. Вкусно пахнет жареным, печёным, сладким, счейгом…

… Работа на жемчужной ферме изматывала в ноль. Смена восемь на три. То есть, пашешь восемь полных дней, потом три отдыхаешь. Три выходных — это здорово, но восемь рабочих! Хрийз с непривычки сильно уставала, особенно под конец рабочей недели-восьмицы. Пока переоденется, пока отойдёт немного от пятичасового рабочего драйва… бывает, и прикемарит у шкафчика… вздрогнет, проснётся, протрёт лицо холодными ладонями… В общем, в столовую приходила поздно, когда основной поток желающих поужинать рассеивался. Кто по домам, кто — на сходки. Так это здесь называлось: сходка. То, про что в родном, уже основательно подзабытом мире сказали бы 'корпоративный вечер'. У местных ещё оставались силы на корпоративные вечера!

Хрийз садилась у окна и чахла над ужином, пальцы противно дрожали. Закроет глаза, а перед внутренним взором — жемчужницы, жемчужницы, жемчужницы…

… Жемчужницы любят песок и гранит. К скалам приклеиваются и висят вниз условной головой, по песку — ползают. Забавные такие тварюшки, помесь устрицы и черепашки, с пузатым бочоночком-паразитом на спинке. Бочонок — хищник, что-то вроде актинии. Красивый очень, щупальца раскрываются сложнейшим венчиком ярко-алого цвета, но стрекануть может так, что мало не покажется. Жить захочешь, будешь его на горбу таскать без звука. Вот жемчужницы и таскали.

Операция по извлечению жемчуга — процедура муторная и кропотливая. Но если не удалить выросшую жемчужину вовремя, носитель погибнет. Молодь же начинает 'плодоносить' только на шестнадцатый год жизни… Шестнадцатый — в смысле, восемнадцать плюс шесть. То есть, двадцать второй. Взрослая особь живёт долго, лет тридцать… местных тридцать, разумеется, то есть в пересчёте на нормальные числа — тридцать умножить на восемнадцать. Пятьдесят четыре, где-то так. В скобках: задолбало всё время пересчитывать местную цифирь в нормальную и соображать, не ошиблась ли! Каждый год жемчужница даёт от двух до трёх камней, редко — пять и больше, в этом случае получается особый вид бисера, морской. И уж ценится такой бисер…

Ты попробуй хотя бы одну большую жемчужину извлечь, поглядим на тебя! А десять мелких?.. И чтоб при этом самой жемчужнице повредить минимально, и чтоб же ещё бочонок не стреканул! А стрекануть он может даже в полуобморочном состоянии, проверено. Рука часа полтора болтается, боль в подарок. Боль такая, что… Даже при воспоминании перехватывает дыхание, рефлекс уже, как ощущение кислого на языке при виде лимона. Та медуза, встреченная в первый день, нервно курит в сторонке. Её тут и рядом не стояло.

Новенькую, как водится, поставили напарницей к мастеру. Помогать на первых порах и учиться. Чтобы потом уже работать самостоятельно и, если удастся получить инструкторский допуск, учить таких же салаг. Нормальная практика, за одним исключением.

За обучение взялся Младин муж.

В семье Црнай работали все. Млада с супругом отвечали за одну из жемчужных ферм, устроенных на дне моря. Огромное подводное поле, занятое вольерами для жемчужниц, огороженное от крупных морских хищников сетчатыми стенами и сетчатой же крышей.

Работникам-неморевичам полагались гидрокостюмы. Серьёзные доспехи. Тёплая, морщинистая изнутри ткань неприятно липнет к телу, неистребимый запах морской запах в тесном и узком помещении, тусклый рассеянный свет, капюшон, непохожий на обычный акваланг, не вызывает доверия — застегни его и сразу же начнёшь задыхаться, пока не нырнешь в глубину… Рабочий день составлял четыре часа плюс часовой перерыв на обед. Четыре часа под водой даже для моревича не рай, хотя у них рабочий предел до шести часов, а некоторые особо одарённые экземпляры умели задерживаться на глубине почти сутки. О каждом таком чемпионе ходили легенды, больше чем наполовину состоящие из выдумок.

— Проверяй состояние костюма перед каждым погружением, — учил Црнай-младший. — Это — твоё здоровье, твоя жизнь, бездна тебя забери. Ни в коем случае не спускайся, пока не проверишь всё. Всё — это, значит, всё!

И требовал неукоснительного соблюдения ритуального чек-апа. Дня не проходило без того, чтобы не вылезал какой-нибудь косяк, за который выдавалась отменная головомойка: тихим, но зловещим по оттенку голосом объяснялось про растяп, которым своя шкура не нужна, причём в лучших традициях папеньки — коленки гадко подрагивали, слушать это всё. Во сне скоро сниться стало. Но Хрийз понимала, что Црнай-младший прав, и потому терпела.

Уставала жутко. Дремала в скутере по дороге к берегу, голова гудела чугуном, от качки тошнило. А на берегу снова терзали: обязательно поужинать. Да полным рационом, чтоб горячая похлёбка, мясо или рыба, на третье — сладкое. Тошнит же, куда есть! Но не поешь — наутро не допустят к работе. Раз не допустят, два… на третий вылетишь пробкой. Обратно в Службу Уборки.

Первую смену Хрийз продержалась на самолюбии и бешеной гордости. Но чувствовала, что вторую не потянет. Вторая смена только началась, третий день всего, а уже выжало досуха, до последней капли. Как же не хотелось обратно в мусорщики! Но что делать, если не тянешь прибыльную работу?

Поздним вечером, у себя в доме, Хрийз собрала силы и взяла в руки книгу аль-мастера Ясеня. Долго держала в ладонях, а в голове, кроме усталости, ничего не шевелилось совсем, ни единой мысли. Сплошь отупение. И — жемчужницы, жемчужницы, жемчужницы. Закрой глаза, и увидишь впечатавшиеся в сетчатку ровные ряды моллюсков, облепивших скалы…

— Мне плохо, — прошептала Хрийз книге. — Видишь, мне плохо. Помоги…

На что надеялась, непонятно. Но книга потеплела в руках. И медленно раскрылась с конца…

Почти последняя страница. Маленькие, даже не вязаные, а просто скрученные из ниточек подвески-пальчики, с кисточками. Их оказалось неожиданно легко крутить. Хрийз опомнилась только тогда, когда наплела штук десять. Повертела в руках, соображая, куда бы пристроить. Руки сами продели получившиеся шнурочки в пуговицы у ворота. Смотрелось диковато. Но тупая ноющая боль, разъедающая виски, внезапно начала утихать. Усталость никуда не ушла, но ослабела. Будто с души свалился неподъёмный камень, и сразу стало легче дышать….

— Спасибо, — прошептала Хрийз книге, и та закрылась с еле слышным смешком: 'Пожалуйста'…

Наутро, вспоминая вечер, Хрийз всё же решила, что ей показалось… Но вчерашняя головная боль не воскресла. Девушка чувствовала себя вполне сносно, если не сказать бодро. А сплетённые вчера шнурочки осыпались трухой при первом же прикосновении. Магия…

В этом всё дело. Сложно поверить в невероятное, если оно кажется обыденным. Хрийз прожила в магическом мире лето и половину осени, и ничего яркого, запоминающегося, эффектного после приключений с Мальграшем в её жизни не случалось; сплошная рутина. Изо дня в день. Грабли Службы Уборки, и вот теперь — сбор жемчуга… Одно да потому. Тоска. И даже волшебная книга не помощник.

Но за две восьмидневных смены заплатили больше, чем в Службе Уборки за сезон. Хрийз подсчитала сумму вместе с накопленными сбережениями, и поняла, что может спокойно ехать в Сосновую Бухту за комплектом зимней одежды, не опасаясь долгов. И ещё останется. Например, на нитки, набор костяных вязальных крючков, на шляпку… То есть, зимнюю шапочку. Шляпка — это к лету, это пока не горит.

Первый из долгожданных выходных Хрийз проспала весь целиком. Не приходя в себя, в одной и той же позе.

А наутро от неё потребовали выйти на замену. Кто-то то ли заболел, то ли что. Хрийз не спросила, хотя стоило бы. Выходные накрылись медным тазом. Самое поганое, не успела скрутить себе отгоняющих усталость верёвочек. Что там, даже позавтракать толком не успела! И снова жемчужницы, будь они неладны. Самый трудный участок, бисерницы. То есть, такие, у которых вызревал не один большой камень, а россыпь мелких. Жемчужный бисер ценился очень высоко. Ещё бы. Попробуй его собрать для начала. Под водой. Специальными щипчиками. И не дай тебе бог травмировать носителя… Сдохнет моллюск по твоей вине, полгода бесплатно пахать будешь, чтобы долг за него отдать.

После смены стало совсем плохо. Дорогу к берегу Хрийз запомнила смутно, настолько её ушатало. Если бы дали отдохнуть положенные три дня, может быть, было бы полегче, а так… Выгонят, в отчаянии думала она между вспышками беспамятства. Как есть выгонят!

Дотащилась до столовой на последнем издыхании. Вечерний рацион, чтоб его. Но надо, Федя, надо. Не поешь — тогда уже точно выгонят.

Непогода разошлась, и сквозь рваные тучи лилась закатная зелень, вскипая бледным золотом на барашках высоких волн. Стекло зеркалило, накладывая на панораму вечернего побережья отражение пространства столовой. Пустые, прибранные столики, девчонки-хозяйки болтают между собой за стойкой, — одна моревична, вторая — береговая, как здесь говорили, симпатичные. Может быть, сёстры. Или подруги, коллеги по работе. Или две жены одного мужа…

Причём тройственный брак заключался на равных. Любовь на троих, одним словом. Принимай это, не принимай — местные жили здесь так веками, и не находили в том ничего предосудительного.

Хрийз бездумно возила ложкой по остывшему супу. Лапша с кусочками сиреневого мяса выглядела странновато, но по вкусу очень напоминала лапшу куриную. Если не фиксироваться на цвете мясных кусочков, то легко принять их за ту же курицу. Хотя на самом деле это морская рыба-палка. Почему палка? Потому что палка и есть: длинная, вытянутая, круглая в сечении, на вид — затонувшая и обомшелая толстая ветка без листьев; старые экземпляры достигают размеров среднего бревна. Электрические. Ловить голыми руками не рекомендуется…

Таачт Црнай показал одну такую, за пределами жемчужного поля. И объяснил, что держаться от этих тварей надо как можно дальше. Напугаешь сдуру, и всё, больше ты уже никого не напугаешь. Среднего размера рыба-палка единовременно выдаёт несколько мощных разрядов, а вода очень хорошо проводит электрический ток…

Рыб разводили специально, сторожить плантации от посторонних барракуд. А чтобы электростражи не заплывали к жемчужницам и не мешали работникам, подводные угодья оборудовались специальными заборчиками, генерирующими магнитное поле. Палкам поле не нравилось, и они держались по ту сторону границы.

… Но на вкус они — курица курицей. Закрой глаза, не скажешь, что рыба…

Мысли вяло кипели, перемешивая события, случившиеся в Жемчужном Взморье за десять с лишним последних дней. Десять… Хрийз вдруг поняла, что легко и свободно уместила в цифру десять ненормальный местный счёт из восемнадцати нормальных дней. Правильно, сколько уже можно насиловать мозг бесконечными переводами из одной системы счисления в другую!

Прежняя жизнь в родном, потерянном навсегда, мире растворялась в небытие. А была ли она, та жизнь? Скала Парус, Стеф, Олег, бабушка… Усталость размывала память в цветные неяркие пятна.

Вчера… нет, позавчера… Хрийз увидела Здебору Црнаёг, вторую жену старого Црная. Очень красивая, очень. Светлокожая, можно сказать — белокурая: волосы настолько светлые, что голубоватый оттенок еле угадывается. Одета строго: клетчатая юбка в пол, приталенный жакет, берет с даже на вид дорогой рубиновой брошью. Прогуливалась по набережной под руку со своим мужем (пара та ещё, немолодой грузный моревич и тоненькая девочка-куколка), почувствовала посторонний интерес, обернулась. Взгляд вскользь. И продолжила тихий разговор со своим спутником.

А у Хрийз внезапно ослабли колени. Воткнулась в оба виска и прописалась там тупая мигренозная боль. До сих пор не отошло.

Жуть, взглянувшая глазами второй жены старого Црная, говорила сама за себя. Госпожа Здебора была магом. Сильнее Хафизы Малкиничны. Вровень с самим князем, пожалуй. Живо припомнилась встреча с Браниславом Будимировичем тогда, на улицах Сосновой Бухты. Да, Здебора Црнаёг оставила по себе очень схожее впечатление!

От князя голова болела ровно так же. Несколько дней подряд.

Хрийз рывком дёрнулась: тянуло в сон, плохо. Ещё ж идти километра два по набережной в сторону домовладения семьи Црнай… и по самому домовладению к своей комнате топать и топать. Верхняя этаж! Добраться, упасть и — спать, спать, спать… Только доесть этот проклятый, успевший уже покрыться плёночкой остывшего жира, рыбный суп!

Двое припозднившихся посетителей говорили негромко, но в пустом помещении слышно их было хорошо. Хрийз сидела к ним спиной, не видела, кто они. Но голос одного показался очень знакомым… почему-то Хрийз решила, что слышит именно моревича.

Моревичи всегда разговаривают с береговыми на языке береговых. Всё потому, что голосовая речь моревичей включает в себя звуки, воспроизвести которые береговому невозможно, сколько он ни бейся. Вдобавок, моревичи могут общаться в так называемом глубинном режиме: под водой, при помощи ультразвука. Беседуя с этим-земноводным-типом, никогда не будешь уверена, транслирует он какие-нибудь замечания по твоему адресу своим приятелям, болтающимся в зоне доступа, или же нет. Существуют специальные приборы-дешифраторы, но они, насколько Хрийз понимала, доступны только военным. Мирись. Или не общайся… Но выговор моревича ни с каким другим не спутаешь — у них характерный акцент. Едва заметный, но всё же.

Так что были эти двое — моревич и береговой. Последний, видно, недавно приехал, может быть, даже сегодня. Они увлечённо вспоминали былые дни — слишком часто звучало: 'а помнишь?..' Когда-то здесь шла война, Жемчужного Взморья не было и в помине, стояли сторожевые крепости врага, и надо было спасаться и, по возможности, мстить. Чем эти двое и занимались тогда.

Хрийз с отвращением отгребала жир на стенки чашки. Подташнивало, дико хотелось спать. Но уши исправно фиксировали каждое слово.

— … она тихонькая такая была, маленькая. Я всё ещё понукал её, страшно мне было, чего там. Если бы не успели выбраться к озеру, там и остались бы. Она — без звука, шла. Потом только, в ущелье, где остановились немного передохнуть, приткнулась к скале и плачет в рукав, так, чтобы никто не видел. Спросил, в чём дело, сказала, ни в чём… Гордая. И только на пятый день перехода… а ты не знаешь, там узкая такая тропинка через перевалы к Заливу Бурь… для взрослого испытание, что уже для неё! Она с ног свалилась, еле подхватить успел. В конце перехода… Сняли гидрокостюм, а у неё ожог на полспины… когда только зацепило…

— Когда, когда… — ворчит собеседник. — Когда бежали через шахту, тогда. Не уследил… не до того было… а она разве сказала бы? Сам видел, какая она…, — умолк, вздохнул и припечатал нехотя — Была.

— Откуда же я знал, что именно из-за вас третичи который день берег снарядами удобряют?! Попадаться им в руки нельзя, это знал. И девчонку берёг потому, что малая совсем и потому ещё, что у самого сестрёнки младшие на Поющем Острове сгинули… Вовремя вы нас нашли. Пропала бы она с нами, говорю. У нас потому береговых в отряде не было, что вам даже в гидрокостюмах было там не выжить. Веришь-нет, самому Чёрное озеро до сих пор не добром снится…

Громадная пещера в сердцевине горы. Узкое, в два локтя, пространство между потолком пещеры и мёртвой, солёной водой. Затхлый сырой воздух. Неумолкающий долбёж капели: вода просачивается сверху, со склонов, через известняк, составляющий основу горы. Там, наверху, лупит 'ливень' …

'Белый ливень в осеннюю ночь' — боевые установки третичей. Любят они такие вот поэтические названия. Эстеты… 'Ливень' лупит заряженными смертью снарядами со сторожевых кораблей, курсирующих вдоль берега. С боеприпасами у третичей всё в порядке, хватит надолго.

… Руки держат самодельный деревянный щит. Надо держать, чтобы раненая береговая девочка смогла немного поспать без гидрокостюма, в привычной для неё среде. Она лежит неподвижно, бережёт силы своих друзей и защитников. Не спит, боль мешает ей спать. Боль и ужас пережитого и страх перед завтрашним днём, которого вполне может и не быть. Дети её возраста должны спать в постели, под присмотром матери и старших сестёр…

Усталое тело уже не просит, — ревёт об отдыхе. Тяжёлый переход, бесконечные бои, жизнь загнанной в угол крысы… видел крыс в домах у береговых, мерзкие твари… и бросить бы всё, не мучиться, залечь на дне и умереть. Но руки держат, держат, держат…

Несмотря ни на что.

Вопреки всему…

Хрийз выронила ложку, и та звонко запрыгала по полу. Спину стянуло неприятным чувством: внимание тех двоих, казалось, на живую стаскивает кожу.

— Очень похожа, — тихо спросил моревич. — Странно, правда?

— Потом, — резко оборвал его береговой.

Тишина.

Хрийз уставилась в миску. Холод недоброй тайны дохнул в затылок, потёк по спине мелкими мурашками. 'На кого я им похожа?'— мучительно думала Хрийз. — 'Что им тут такого странного?'

— И что ждать от имперских эмиссаров по весне, как думаешь, Эрм?

— Ничего хорошего, — откликнулся береговой. — Приедут… и с ними — целитель Славич.

— Ах, ты ж, беда какая…, — ругательство повисло в воздухе невысказанным. — Плохо.

— Плохо, — в тон отозвался береговой.

Хрийз потёрла салфеткой вспотевшие ладони. Эрм… Имя берегового цепляло, будоражило. Как будто, — если только можно сказать такое об имени, — оно было дверью, разделявшей миры. И вот дверь приоткрылась…

Эрм… Эрма-а-арш, раскат боевого грома и сторожевые дредноуты третичей рассыпаются пеплом… Мир вздрагивает, рождая громадную волну, и волна идёт на берег, заслоняя собой солнце. Солнце мутным размытым пятном смотрит сквозь толщу поднятой воды и солнечный диск похож на лик Бога и из Божьих глазниц словно бы сочатся слёзы.

Рвётся Грань мира, смешивая живое и неживое в единый, всё сокрушающий огонь…

…волна до неба…

… солнце в центре её…

Тьма.

Голова болела, в ушах стоял гулкий звон. Прикосновение ощутилось далёким, как из другой Вселенной.

— Как вы?

Знакомый голос. Память внезапно опознала его: да Пальш Црнай же! Вот кто разговаривал с береговым Эрмом.

Чашка с супом упала и разбилась. Почему-то белые осколки в жидком, пахнувшем рыбой пятне вызвали нестерпимые слёзы. Было жаль чашку, несъеденный суп, а ещё больше было жаль себя. Солёные щёки утирать было бесполезно: по ним без перерыва текло.

— Сихар… где Сихар?

— Я здесь.

Тонкая оранжевая ладошка коснулась щеки, и сразу же стало легче. Словно камень с души сняли. И вот ведь удивительно, сколько Хрийз до сих пор встречала магов, все они источали особенную жуть, неизбежную при сильном Даре. Но Сихар не производила никакой жути.

Сихар Црнаяш, вломилась в сознание память, первая жена старого Црная и по совместительству, главный целитель Жемчужного Взморья…

В ушах шумело, перед глазами всё плыло, неспешно закручиваясь в белый, ватный какой-то круговорот. Тошнило, но уже не так сильно. Наверное, весь ужин вывалился вон, иначе с чего бы держался во рту мерзкий, будто жидкостью для снятия лака приправленный, привкус.

— Ах ты ж сволочь, — задумчиво выговорил откуда-то сверху голос берегового Эрма.

Голос звенел от гневной ярости так, что в ватном коловороте, заменившем собой зрение, отчётливо потрескивало искрами.

— Натянул девчонку на сеть и ещё заставляешь её жемчуг тебе со дна таскать. Совесть где? Атрофировалась за полной ненадобностью? Ей же ещё и десяти нет! А я не верил ещё, когда услышал…

Пальш Црнай злобно буркнул что-то про трепливых кровососов, и береговой повысил голос:

— Ненаш Нагурн от навьей правды ни на шаг не отступил за всё время, что я его знаю. А знаю я его практически с самой инициации. Но не от него одного слышал. Я не верил, теперь вижу сам. Кто ты? Куда ты дел того парня, с которым мы вместе брали Алую Цитадель?

— Уймитесь, — строго посоветовала Сихар.

— А ты куда смотрела? — спросили у неё тем же яростным тоном.

— Я вернулась вместе с тобой, Эрм, — сухо напомнила целительница. — Забыл?

Хрийз закрыла глаза. Она ощутила спиной пол, холодный и твёрдый, и какой-то камешек, впившийся в позвоночник, и негреющий солнечный луч на лице, проникший через панорамное окно. Силы не возвращались.

На лоб легла прохладная сухая рука.

— Как ты, милая? — участливо спросила целительница.

Хрийз открыла глаза, долго всматривалась в её оранжевое лицо. Жабой назвать даже в мыслях не получилось. Сихар была красива. Очень красива, несмотря на возраст и статус.

— Не пугайся; спи. Всё хорошо, милая. Всё хорошо…

Сон утянул в мягчайшую перину забвения почти мгновенно.

Очнулась не сразу. Плыла в полудрёме в облаках, облака истаивали постепенно, возвращая реальность на место. Пришла волна запахов: цветы, морская соль, неистребимый в любом лечебном учреждении аромат лекарств и дезинфекции. Голоса… приближаются… Будто говорящие идут по коридору, подходят к двери в палату, открывают её…

— … необходим взгляд со стороны, — мужской голос, знакомый. Эрм? — Конфликт интересов — самое меньше, что я могу сказать по ситуации…

Хрийз раскрыла глаза. И даже приподнялась на локтях от изумления: вот уж кого не ожидала увидеть.

— И почему я не удивлена? — хмуро осведомилась Хафиза Малкинична, переступая порог палаты.

— Здравствуйте… — ничего лучше Хрийз не смогла придумать.

Хафиза кивнула в своей обычной манере, мол, и ты здравствуй. Деловито подсела на край постели, взяла за руку. Следом за ней вошла Сихар, и сразу встала в изножье. И третий гость, высокий мужчина с короткой косой желтовато-красного цвета, подпёр широченной спиной стену, скрестив на груди руки. Тот самый Эрм, Эрмарш Тахмир, супруг Фиалки Ветровой, а по совместительству — один из могущественных магов Империи. Некому больше. Хрийз побаивалась смотреть на него прямо, но любопытсво одолевало. Что ж, косоглазие к концу разговора обеспечено…

— Рассказывай, — велела Хафиза Малкинична.

Хрийз вздохнула, чувствуя себя нашкодившей школьницей. Но отвечать было надо, и она начала отвечать:

— Я хотела заработать больше, чем мне платили в Службе Уборки. Хотела купить себе одежду на зиму и вообще… Мне сказали, здесь я смогу заработать больше.

— Моя невестка, — тихо пояснила Сихар. — Млада Црнаёваш, жена младшего сына.

Хафиза кивнула, сказала, не оборачиваясь:

— С ней я поговорю позже.

И кивнула Хрийз, продолжай, мол. Продолжать, собственно, почти уже нечего было. Про смену, и про выходные, на которых дёрнули на замену…

— Хафиза Малкинична, скажите, что со мной? — спросила Хрийз. — Это надолго?

— Истощение, — коротко пояснила целительница. — Причём по всем фронтам, я бы сказала.

— С подобным я ещё не сталкивалась, — сказала Сихар. — Впервые вижу.

— Приходите ко мне на стажировку, — сухо пригласила Хафиза, по-прежнему не оборачиваясь, — увидите. Впрочем, я останусь здесь на несколько дней. Будет время показать вам общие схемы.

— Меня уволят? — испуганно спросила Хрийз. — Да?

Назад, в Службу Уборки. На маленький оклад. В долги за зимнюю одежду. К родным граблям…

Хафиза Малкинична поджала губы, Эрм пошевелился, но ничего не сказал. От его взгляда мурашки бежали по коже. Жуть как она есть. Живой маг запредельной силы. Если он и явился сюда из сказки, то из очень недоброй.

— Для начала, — строго сказала Хафиза, — тебе надо придти в себя. А там посмотрим. Спи.

Хрийз внезапно ощутила, насколько вымотал её этот короткий разговор. Слабость разливалась по телу свинцовой тяжестью, буквально впечатывая в мягкую постель. Волшебный сон окутал плотной ватой сознание и отправил в целительное забвение.

— Я поначалу хотела позвать тебя к себе, — говорила Млада. — Стажёром в егерскую службу Чернозёрного лесничества. Но потом насмотрелась, как ты с собственным ножом управляешься, и поняла: не потянешь. А жемчуг собирать что, его любой собирать может. Старик, конечно, жадный, всем известно, но… — она потерянно развела ладонями. — Кто же знал?

Они сидели на лавочке в центральном холле клиники Жемчужного Взморья, среди вечнозелёных кустов, цветущих розовыми и фиолетовыми блюдцами. Впереди влажно блестел круглый пруд-вход в подводную часть клиники, в пруду резвились знакомые по Сосновой Бухте золотые кистепёрки, выпрыгивали на воздух, ныряли снова, гулко шлёпая хвостами по водной поверхности.

— Ты можешь мне сказать, в чём дело? — сердито спросила Хрийз. — А то они все тут бегают… и Сихар, и Малкинична, и Эрм этот… но толком никто ничего не говорит.

— Не могу, — сочувственно выговорила Млада. — Мне язык узлом завязали насчёт этого дела; не могу. Год пройдёт, в дату окончания контракта узнаешь сама. И впредь не тупи, ладно? Подписываешься на что-то, уточняй, на что именно!

— Ну вот, — угрюмо сказала Хрийз. — Нет в жизни счастья… Хоть не уволили.

— Лучше бы уволили, — в тон ей ответила Млада, — чем так…

— Настолько всё плохо? — осведомилась Хрийз.

Млада покачала головой.

— Не могу говорить, — ответила она, страдая. — Извини.

— Ладно, — буркнула Хрийз. — Проехали…

— Что проехали? — удивилась Млада.

— Ну, забыли, — объяснила Хрийз. — Слушай… Я, как отпустят, хочу съездить в Бухту, на зиму одежду купить. Поедешь со мной? Мне одной немного… хм.

— Поеду, — согласилась Млада. — Отчего бы не съездить…

По воде снова шлёпнуло. Что-то сначала зашуршало, а затем мелодично запело в кустах. Птичка? Знаем мы местных птичек. Певчие птеродактили с острыми зубищами в кривых клювах. Страшненькие тварьки, хоть и прирученные. Но поют хорошо…

Млада вдруг напряглась, а потом и вовсе встала. Хрийз увидела Сихар и Эрма, подумала, и тоже встала. Может, мимо пройдут. Не прошли.

— Оставьте нас, — коротко приказали Младе, и та поспешила скрыться, напоследок одарив подругу ободряющим взглядом.

— Присядьте.

Хрийз опустилась обратно на лавочку, отёрла об одежду вспотевшие внезапно ладони. Что этому Эрму надобно? Ничего хорошего, надо думать…

Он меж тем одним щелчком пальцев подвинул противоположную лавочку, сел на неё, ловко поджав на ноги на манер китайского Будды, и стал смотреть, почти в упор, изучающим взглядом. Как на микроба в микроскоп. Сихар осталась стоять, изобразив из себя молчаливую рыбу. Назвать её оранжевой жабой язык не поворачивался: очень красивая женщина.

— Вы вернёте меня домой, господин Тахмир? — спросила Хрийз. — Вы ведь можете?

— Могу, — кивнул тот.

Почти умершая за последние дни надежда подняла голову, заставляя бешено колотиться сердце. Может, значит, вернёт?

— Нет, — ответил Эрм на первый заданный вопрос. — Не верну.

— Почему? — не сдержалась Хрийз.

— Вам как ответить: просто и понятно или же честно и правдиво? — осведомился он.

— Второе, — не задумываясь, выпалила Хрийз.

— Хорошо. Имя, данное вам при рождении, — Хрийзтема? Отвечайте.

— Нет, — сказала девушка. — Христина. Это тут так уже назвали, а на самом деле…

И осеклась. Родное имя прозвучало как-то не так. Странно прозвучало… Отвыкла от него? Да, отвыкла. Но было ещё что-то, неуловимое, внезапно до ледяной дрожи испугавшее.

— Неубедительно, — бесстрастно отметил Эрм. — Хотите знать, почему?

Хрийз кивнула.

— Переход из мира в мир сродни смерти даже для опытного и умелого мага, — пояснил Эрм, — аккуратно здесь надо с именами, осторожно. Вас назвали Хрийзтемой, и вы согласились, начали отзываться. Не стали отстаивать имя изначальное, данное вам при рождении. Теперь просто подводим итог: урождённая Земли девочка Христина умерла. Вместо неё сидит сейчас передо мной Хрийзтема, свободная Третьего мира Двуединой Империи.

Имя — это имя, какая разница, как тебя называют другие? Главное, — ты, ты сама. Но 'я' — это кто? Христина И… Игоревна? Ильинична? Я забыла имя отца! Ужас осознания окатил ледяным электричеством. И отца она уже не помнила. Ведь ничего же ей не осталось, ничего — ни фотографии, ни портрета какого-нибудь, что уже о возможности позвонить, приехать, поговорить… Память под давлением новых впечатлений отошла в сторону, осела на дно души тусклым светом, и в её, памяти, гроб, бесстрастный голос Эрма размеренно вколачивал гвозди, один за другим:

— С каждым вновь прожитым днём накапливалось расхождение. Новый опыт. Новые чувства. Внезапное сражение на Грани с упырём Мальграшем, где вы приняли сторону нашего мира. Мир оценил, поверьте. И второе. Один из стражей Грани Земли, Ахла Мичрафана. Она не признала вас.

— Да она вообще меня едва не убила! — вырвалось у Хрийз. — Если бы не принцесса Чтагар…

— Какие ещё вам нужны аргументы? — осведомился на это Эрм.

— Значит, я не вернусь? — тихо спросила Хрийз. — Никогда?

— Не вернётесь, — подтвердил Эрм. — Никогда. А если это каким-то образом и случится… Земля вновь отторгнет вас, только уже порталом смерти. Проще говоря, вы умрёте там. И тем мучительнее, чем дольше будете цепляться за ставшее вам чужим поле другого мира.

Хорошие новости, ничего не скажешь. Хрийз отёрла щёки. Плакать, ещё не хватало. Но ведь невозможно было удержаться…

— Ваш раслин, — продолжал Эрм, — создавал я и именно для вас. Чтобы отсечь все возможные случайности. Земля — закрытый мир, система самозащиты у неё бешеная, а мы, к несчастью, недавно её потревожили. Разбудили, так сказать, лихо по собственному недомыслию. Это мир-убийца, мир-катастрофа, зубная и головная боль всех наших Стражей. То, чем он окружён по Грани, не поддаётся никакому осмыслению, и аналогов мы ещё не встречали на всей доступной нам области Лестницы Миров. Меня очень встревожила весть о спонтанном переходе между Землёй и Третьим миром Империи. До сих пор непонятно, что же произошло, почему возникла такая странная синхронизация, как долго она продлится и чем завершится.

Вот это да. Они приняли меня за чудовище! Значит, пока лечилась и работала в Службе Уборки, все эти маги, князья, и кто там ещё, присматривались и ждали, когда пробравшийся с Земли страшный монстр проявит свою страшную чудовищную суть? Смешно. Но они, похоже, всерьёз в это верили!

— Напрасное легкомыслие, — заметил Эрм, считав выражение её лица. — Впрочем, вы слишком юны, вам позволительно. К настоящему времени ваша личностная матрица окончательно вписалась в инфополе Третьего мира. Теперь с вашего раслина можно снять ограничения. И настроить…

— Сумасшедший! — не выдержала Сихар. — Она же совсем ребёнок! Ей же ещё и десяти нет!

Эрм обернулся и внимательно посмотрел на неё.

— Я тоже был мальчишкой в своё время, — сказал невозмутимо. — Напомнить последствия?

Сихар отвела взгляд. Не нашлась, что сказать.

Солнце — сквозь толщу громадной волны-цунами

— Поющий остров, — кивнул Эрм, рассеянно вглядываясь куда-то поверх макушки Хрийз. — Там базировался боевой флот третичей и там же наместник Хи-Тарм выстроил себе дворец…

Хрийз почти увидела этот дворец — огромное вычурное здание на тонких колоннах, словно парящее в небе… раскинувшее хищные крылья над покорённым островом…

— Вы считали тогда воспоминания с каждого из нас, — кивнул ей Эрм. — Ненамеренно. Просто так получилось. И Чёрное озеро, и Поющий остров — это было. Это было когда-то с нами.

— Мы думали, ты нас предал, — мрачно сказала Сихар. — Мы думали…

— Я знал, что делал, — резко ответил Эрм. — Если магическую силу не использовать, она накапливается. Но бесконечно накапливать её нельзя. Рано или поздно наступает предел, за которым следует неконтролируемый взрыв. Я решил, что лучше Поющий Остров с третичами, чем Чёрное озеро с вами. Не думаю, что был неправ.

Сихар промолчала. Хрийз почти физически ощутила стыд, выжигающий душу целительницы даже и до сих пор. Каково это, искренне считать человека предателем, и узнать впоследствии, что он не предавал, а наоборот, спасал, разрывая на части собственную душу? Прощение, высказанное на словах, за много долгих, горьких лет не смогло утихомирить больную совесть. Каково это, жить с такой болью?

Непросто, наверное.

— Законы магии отличаются от законов обычного мира, — невозмутимо продолжал Эрм. — Чем больше отдаёте магической энергии, тем больше её к вам приходит. Но, — он воздел палец, — отдавать нужно правильно. В этом легко поможет какое-нибудь дело, которое вы любите и которое приносит вам удовлетворение. Какое угодно, неважно. Можно выращивать сады, плести сети, гранить камни, переплетать древние книги… созидать, одним словом. Энергия разрушения выплескивается легче, но она опустошает ваше личное будущее, — особенно если выброшена неправильно, в момент сильнейшей душевной нестабильности, так что играться с нею не советую.

— Дай малышу сладкого краба, и запрети его есть, — неодобрительно прокомментировала Сихар. — Удивишься результату.

— Проследишь, — коротко бросил ей Эрм.

И снова Сихар еле удержалась от резкого слова. Но Эрм легко прочёл выражение её лица.

— Могу позвать господина сТруви, — нехорошо улыбнулся он.

— С ума сошёл?! — выдохнула целительница, теряя всю свою невозмутимость.

Эрм слегка развёл ладони жестом 'а какие тогда вопросы?'

— Девочка — Вязальщица, Сихар, — объяснил он. — Ты не хуже меня знаешь, что это такое и что оно значит.

-

Всё? Заговорил обо мне в третьем лице, значит, всё? Хрийз посмотрела на свои руки. Тягостный и неприятный разговор завершался, это радовало. Сказано было не всё, но что именно осталось за кадром, трудновато было осознать. Что-то неуловимое. Что-то ещё. Связавшее в один узел Эрма, Сихар, Жемчужное Взморье и саму Хрийз.

— Простите, господин Тахмир, а можно спросить?

— Спрашивайте, — кивнул Эрм.

— Что означает 'натянуть на сеть'?

— Устоявшееся выражение, — усмехнулся Эрм. — Означает 'воспользоваться чьим-либо невежеством к своей выгоде'.

Хрийз стиснула вспотевшие ладони. Но не отступила:

— В чём же оно было, моё невежество?

— В лёгкости, с какой вы подписались на контракт с семьёй Црнай. Данное слово есть магический контракт, нарушить его без серьёзных последствий не получится. Вам придётся отработать год и исполнить взятые на себя обязательства. Прошу заметить, так решил не я, а ваш опекун, сШовчог Хафиза Малкинична. Все вопросы к ней. Если она пожелает ответить, разумеется.

— А в чём выгода семьи Црнай? — спросила Хрийз напряжённо.

— Узнаете через год. Когда контракт утратит силу. Принцип меньшего зла: если вы узнаете сейчас суть контракта, — об условиях которого не удосужились даже спросить в момент соглашения! — есть риск, что контракт вы всё-таки расторгнете. И тем очень сильно себе навредите.

— Заботитесь обо мне, как славно! — не выдержала Хрийз.

— Именно, — Эрм не купился на подначку. — Те, кто знает, будут молчать — по нашему с госпожой Хафизой прямому повелению, каковое нарушить никто не посмеет. На будущее: не бросайтесь собственным словом. Вам много дано, это ко многому обязывает. Слово мага, пусть даже юного и пока ещё совсем бестолкового, обладает весом, иногда значительным.

Замечательно. Теперь ещё дурочкой обозвал! Злые слёзы вскипели сами собой. Раслин дрогнул, отзываясь упругим отражением…

Эрм вынул из кармана блокнот с карандашом, черкнул пару строк, оторвал лист и подал ей.

— Держите.

— Что это? — опасливо спросила Хрийз.

— Рекомендация старшему библиотекарю Сосновой Бухты. Здесь две книги, которые вменяю вам в обязанность изучить к концу года. Не рекомендую откладывать, книги толстые и сложные, через год спрошу.

— А если я не успею за год? — спросила Хрийз, принимая листок.

— Я подумаю, что с вами сделать, — серьёзно пообещал Эрм. — В любом случае, что бы ни придумаю, вам это не понравится. Что-то ещё?

— Да, — сказала Хрийз. — На кого я, по словам вашего друга, Пальша Црная, похожа?

Ответил не сразу. Но всё же ответил:

— На мой взгляд… — свёл кончики пальцев, помолчал, — На мой профессиональный взгляд, не стоит придавать слишком уж большого значения этому сходству. Когда человек уходит порталом смерти в другой мир, навсегда уходит, без права возврата, на его место тоже приходит душа из другого мира. Необязательно из того же самого. Из любого мира, но обязательно такая, которой дóлжно заполнить образовавшуюся пустоту. Но, в любом случае, эта душа — другая. Просто другая, и всё. Несмотря на некоторую схожесть. У вас свой путь и свой рисунок жизни в нашем мире, госпожа Хрийзтема. Об этом, пожалуйста, не забывайте.

Эрм встал, кивнул Сихар, потом вспомнил что-то и обернулся к Хрийз:

— И ещё. Раслин собирает и копит любую энергию, но всё же остерегитесь кормить его злостью. Себе дороже выйдет, поймёте потом почему…

И ушёл.

— Ты Эрма слушай, милая, — со вздохом сказала Сихар. — Он — сильный маг, многое пережил, он знает.

— Вы про энергию разрушения? — спросила Хрийз.

Снова вспомнилась гигантская волна, заслонившая солнце. Только вместе с картинкой толчком пришёл страх: как будто сама стояла там, стояла, смотрела и осознавала, что вот это — всё, это — конец, и спасения не будет…

— И про это тоже, — кивнула Сихар. — Деяния Эрма велики и ужасны, долгими вечерами их пересказывают друг другу шёпотом, как злую басню, чтобы пугать детей. Но дочь у него только одна. Пойдём, милая, — ладонь у Сихар была сухой и горячей. — Пойдём, ты ещё не вполне здорова, тебе надо отдохнуть…

В пруду снова шлёпнуло: золотые кистепёрки продолжали игру…

На третий день разрешили вставать, на четвёртый — гулять по территории клиники. Над внутренним кварталом клиники стоял погодный полог, но за пределами магической защиты тоже стояло тепло. После короткого циклона снова вернулись ласковые солнечные дни. Бабье лето…

Хрийз бродила между древних реликтовых сосен, собирала шишки, крутила их в руках. Увидела стайку грибов, вылезших из-под слежавшейся прошлогодней хвои: тугие боровички с коричневой шляпкой на белой ножке, как их рисуют в детских книжках. Собрать бы их, да на сковороду. Девушка почти учуяла запах горячего растительного масла, картошки и поджаренных до румяной корочки лука и грибных шляпок. Эх, не судьба…

Парк вышел к морю косым обрывом. Дохнуло солью, йодом, выброшенными на берег водорослями, слабый ветерок тёплыми пальцами погладил щеку. Вода и ветер неустанно размывали склон, но сосны цеплялись за жизнь отчаянно. Их корни, одеревеневшие, в белых разводах морской соли, мощно впивались в песок, не желая сдаваться. Под некоторыми из них можно было встать в полный рост…

Внизу, по самой кромке прибоя, шли двое. Хрийз узнала Эрма и старого Црная, а через некоторое время ветер донёс их голоса. Девушка проворно отступила, спряталась среди корней одной из сосен, искренне надеясь, что никто из идущих наверх не посмотрит. Им обоим не до того, чтобы глазеть по сторонам, заняты, отношения между собой выясняют. Пусть идут себе мимо…

Но ухо чутко ловило не предназначенные ему слова.

— Ты что же, всерьёз думал, — сердито выговаривал Эрм, — взял блаженную, и обезопасил себя? Как бы не так.

Ответа Црная Хрийз не расслышала, а вот слова Эрма снова восприняла очень чётко:

— И что она утратит в таком случае? Парочку своих иллюзий. Всего лишь. Что, не ждал? И я не ждал. Фиалка моя всё удивлялась, как стремительно меняются люди. Чуть отвернёшься, и тот, кому верил как себе, бьёт в спину исподтишка…

— Нож воткнул, — угрюмо отозвался Црнай, — незачем проворачивать его.

— Пошёл ты на…, — буднично сообщил ему Эрм.

— Как хочешь…

Тахмир не ответил. Смотрел на море, ветер трепал его красноватые волосы. Црнай стоял, смотрел на него, наверное, хотел что-то ещё сказать, и думал как. Не сказал больше ничего. Развернулся, пошёл в воду, нырнул и скрылся под волнами. Как не было его. Эрм выждал некоторое время. Затем безошибочно нашёл взглядом дерево, под которым пряталась Хрийз, и добродушно предложил:

— Спускайтесь, госпожа Хрийзтема.

Хрийз выбралась из своего ненадёжного укрытия, обречённо пошла вниз, оскальзываясь через каждые два шага.

— Всё слышала? — добродушно спросил Эрм, когда подошла поближе.

Девушка совсем потерялась от пристального взгляда изжелта-зелёных глаз.

— Я… я не специально… — залепетала она, тихо ненавидя собственное растерянное блеяние.

— Я знаю, — отмахнулся он. — Что-нибудь поняла?

Хрийз покачала головой: нет.

— Верю.

Он покачал в ладоне камушек, неизвестно как оказавшийся в пальцах, размахнулся и кинул его в ласковые волны. Камушек полетел над водой — чпок-чпок! — и на третьем чпоке утонул.

— Никогда не получалось, — пояснил Эрм. — У некоторых умельцев скачет до сотни, лично считал. А у самого… эх. Может, попробуете?

Хрийз замотала головой. О чём он, какие камни?!

— Как хотите. Я забыл добавить к тем двум книгам начальную военную подготовку. Пусть ваша подруга, как её…

— Млада, — тихо подсказала Хрийз.

— Да, Млада. Пусть займётся. Что? Спрашивайте.

— Зачем? — удивлённо спросила девушка. — Я драться не умею вообще. Какой из меня… и вообще, я же девушка. Зачем?

Эрм внимательно смотрел на неё, серьёзно и вдумчиво. Как на червяка в микроскоп, пришло внезапное сравнение.

— А, понял, — сказал он наконец. — Вы, наверное, полагаете, что в Потерянных Землях пасутся розовые пони. Напрасно. Даже если эти пони на самом деле розовые, стрелять по ним лучше с упора ещё на подходе. Для чего нужен какой-никакой навык, иначе жестоко промахнётесь и вас без стеснения затопчут насмерть; я такое уже видел.

— В-вы хотите сказать, что война возможна? — заикаясь, спросила Хрийз, уловив за насмешкою суровую правду.

— Возможна? — Эрм поставил брови удивлённым домиком. — Неизбежна, я бы сказал. Именно сейчас. Пока их старшие ещё способны держать в узде подрастающую молодёжь, которой утраченный Третерумк перестал являться даже во снах.

— Война — это ужасно, — искренне сказала Хрийз. — Лучше бы её не было!

— Возможно, — согласился Эрм. — Возможно, лучше и так. Но война — будет, нравится это нам или нет; к ней надо быть готовым. Чтобы не проиграть бой в первые же минуты сражения… Вы читали дневники моей Фиалки?

Его Фиалка. Он так говорил о нейЛюбил её до сих пор. Не оглядываясь, не принимая во внимание, что, по сути, она неумершая. Упырь. Кровосос. Вампир. Как Ненаш, как Мальграш. Даже и до сих пор читалась в его голосе боль утраты. Через столько лет…

— Я… не до конца пока прочла ещё, — честно ответила Хрийз.

— Постарайтесь прочесть. Поймёте лучше то, о чём говорю.

Над морем с резкими криками прошла эскадрилья серебристо-белых птеродактилей, развернулась, распалась на отдельные истребители. Морские летуны с размаху вонзались в волны, чтобы выскочить наверх с блестящей на солнце рыбой в пасти. Гвалт поднялся страшный.

— Пойдёмте, — сказал Эрм, беря девушку под локоть. — Провожу…

Хрийз не посмела возразить.

Эрм довёл её до центральной парковой арки, за которой начиналось защищённое магией погодного полога тёплое лето, простился и ушёл. Хрийз смотрела ему вслед какое-то время, поневоле ожидая, что он сейчас исчезнет, растворится в воздухе, как Ненаш когда-то. Или откроет портал. Или выкинет ещё какой-нибудь магический спецэффект. А вот ничего подобного: шёл, как все ходят. Свернул в сторону, скрылся за деревьями…

Хрийз вздохнула и поплелась к себе. Поплутала немного по внутреннему кварталу, потому как забыла, откуда именно вышла, но потом разобралась.

Внутренний дворик был здесь совсем небольшим, и в маленьком пруду не плавали кистепёрые рыбы, а из растений были только маленькие пушистые сосенки в кадках и гвоздики-бархатцы вдоль дорожки.

А на одной из лавочек сидела Хафиза Малкинична. Как-то так сидела, что по спине сами собой потекли ледяные мураши.

— Хафиза Малкинична, — осторожно окликнула целительницу Хрийз. — Что с вами?

Она открыла глаза, внимательно присмотрелась к девушке, узнала, сказала тускло:

— Что со мной? Ничего. Всё в порядке…

Врёт, поняла Хрийз. Ничего не в порядке. Она что-то про истощение говорила, когда озвучивала начальный диагноз, похоже, это самое истощение случилось и с нею. Только в разы сильнее и страшнее. Знать бы ещё, с чего.

Внезапно Хрийз поняла, что же не так. В толстых синих косах Малкиничны появились чёрные пряди. Покрасила? Отчего тогда только наполовину… Ах, ты ж, чёрт! В полном смятении Хрийз осознала, что эта чернота — не краска, а седина на местный манер. В сочетании с потерянным видом…

— Хафиза Малкинична! — испуганно воскликнула Хрийз. — Вам плохо? Вам помочь?

— Чем ты мне поможешь… — вяло отмахнулась она. — Иди лучше, оставь меня в покое. Я тут посижу ещё немного… и тоже пойду… потом пойду.

Она подтянула на лавочку ноги, обхватила колени руками и съёжилась. Сразу стало видно, какая она на самом деле маленькая и тоненькая, чтобы не сказать, тощая.

— Магическая составляющая твоего контракта, — медленно выговорила Хафиза Малкинична, — погашена. Осталась только материальная часть; ты хотела заработать. Заработаешь. Но Неба ради, через год, когда станешь выбирать себе учёбу или работу, приди ко мне за советом! Чтобы не пришлось… снова…

'Это всё из за меня, вломилась в сознание жуткая мысль. Это из-за меня ей так плохо'. Хрийз давно уже поняла, что с контрактом на работу по сбору жемчуга не всё просто. И Ненаш говорил, и Эрм со старым Црнаем поссорился, и вообще… Теперь ещё и Хафиза!

— Не льсти себе, — тихо сказала Малкинична, не открывая глаз. — Твой случай просто привлёк моё внимание к… другому случаю. Я самонадеянно решила, что справлюсь одна, и вот, не совладала, как видишь. Бывает. Пройдёт…

— Видели бы вы себя в зеркало, — угрюмо буркнула Хрийз. — Пройдёт… как же… Вы ведь даже гаркнуть на меня как следует не в состоянии сейчас!

Целительница чуть усмехнулась, и не ответила. Вот когда стало совсем страшно! А что если Хафиза умрёт, вот прямо сейчас? Вид у неё был… Хотелось орать от отчаяния: Хрийз не знала, что в таких случаях делать, и как позвать тех, кто знает, а самое главное, рядом будто включился невидимый будильник с обратным отсчётом. Время уходило, время, в течение которого ещё можно было что-то сделать, оно уходило. Бежать с воплями и истошно звать на помощь означало спустить последние минуты в унитаз. Надо было действовать здесь и сейчас, но как?!

Хрийз коснулась ладонью руки Малкиничны. Кожу обожгло ледяным холодом. Магия? Показалось?

В воздухе возникла жемчужная рябь, разошлась, раскрывая портал. Из него появилась Сихар, с недовольным вопросом:

— В чём дело? Что здесь происхо…

И увидела, что именно. Сразу оказалась рядом с Хафизой, обняла её, как маленькую. А Хрийз почувствовала, каждой клеточкой ощутила, упругую волну магии, изошедшую от госпожи Црнаяш.

— Иди, милая, — сказала девушке Сихар. — Иди. Ты тут ничем не поможешь, помешаешь только.

— С ней… всё будет хорошо? — тревожно спросила Хрийз.

— Да. Я вовремя. Всё будет хорошо, милая. Иди…

Хрийз ушла. Вернулась в свою палату, долго не находила себе места. Затем бросилась на постель, не раздеваясь, скрутилась в позу эмбриона и тихо, отчаянно заплакала.

Падал снег. Первый снег в этом году, мокрый, мелкий, переходящий временами то в моросящий дождь, то, после кратковременного падения температуры, в в снежный ливень. Жемчужные поля спешно готовили к долгой зимовке; работы не убавлялось. Хрийз работала по новому графику, и потому уже не выматывалась так, как раньше. Но работа всё равно легче не стала. Жемчужницы массово залегали в зимнюю спячку. Они стали вялыми, апатичными, заторможенными. Зато их симбионты-бочонки проснулись, как следует. Наступало их время. Хрийз, как самая неопытная из всех, регулярно получала звездюлей от этих тварек. Раслин не спасал.

Какая-то вывернутая здесь магия: вроде бы она у тебя есть и вроде бы ты имеешь полное право ею пользоваться без нареканий со стороны княжеского патруля, но с жемчужницыным паразитом не справляешься. Не справляешься и всё. Хоть головой о камень бейся!

Таачт Црнай опять выволакивал с жемчужного поля на своём горбу. Помог гидрокостюм расстегнуть.

— Будь же ты повнимательнее, — сказал Таачт. — Сколько можно подставляться?

— Не знаю, — расплакалась Хрийз. — Не знаю я!

— Пойдём, провожу на берег. Пойдём, не возражай, несчастье ты ходячее.

На берегу поймала злобный взгляд Млады, явившейся встречать. Брошенный вскользь, почти сразу же потушенный, но он был, и Хрийз гадала, что это могло значить. С Младой вообще как-то отношения испортились. На прямые вопросы в чём дело. Млада отмалчивалась или сердито высказывалась в духе: не твоё дело. Как же не моё, обиженно думала Хрийз. Ещё как моё! Но откровенного разговора пока не получалось совсем…

Хрийз возвращалась из галантерейной лавки, где купила непромокаемую пряжу, несколько разноразмерны крючков для вязания и коробочки с деревянными украшениями в виде рыбок. Погода портилась, юбка с непромокаемым подолом пришлась бы кстати. Деревянных рыбок можно было вшить в концы пояска или украсить ими швы или просто браслетик на руку сплести, — это Хрийз ещё толком не решила.

Она шла вдоль набережной, думала, как придёт к себе, согреет счейг, долго будет держать в озябших руках горячую чашечку, потом выпьет… Над морем летели рваные облака, ветер швырял в лицо солёные брызги. Солнце изливало в мир холодный вечерный свет, небо полыхало зелёновато-алым огнём, тянулась по тёмным волнам пылающая дорожка — прямо в самый центр заката, в чуть сплюснутый диск цвета бледного золота, уже коснувшийся краем горизонта.

Откуда-то с высоты донёсся печальный пронзительный крик. Журавли! Хорошо знакомый по учебникам, фильмам, виденный лично когда-то давным-давно, ещё в детстве, клин, уходящий влево и вдаль.

И внезапно пронзило красотой этого мира, яростной и стремительной как ураган, великой и грандиозной, как вселенная, непредставимой и мощной, как любая стихия. Море. Громадное небо. Журавли, уходящие в закат. Хрийз твёрдо знала, что не забудет увиденное уже никогда…

Возвращалась уже в густых малахитовых сумерках. Тёплые оранжевые фонари подсвечивали дорожку, уводившую вверх, всё время вверх. Конечно, из окон прекрасный обзор и всё такое. Но, честное слово, лучше обитать где-нибудь вровень с морем! Не пришлось бы тогда по утрам бежать вниз, а по вечерам ползти вверх. Лесенки, лестницы, просто уклоны, — без конца…

В нише на площадке одной из лестниц, на полдороге примерно к верхним террасам, кто-то сидел прямо на земле, обхватив колени руками, и рыдал. Горько, с таким безнадёжным отчаянием, что Хрийз стало жутко. Фонари не горели, битое стекло отсвечивало последними крохами небесного света, и чёрная тень в чёрном мраке казалась сгустком страдающей тьмы.

Хрийз осторожно подошла, стараясь не наступить на осколки.

— Эй, — окликнула она тень тихонько. — Эй, ты чего? Что с тобой? Тебе помочь?

Человек рывком вскинул голову. Хрийз невольно отшагнула назад. Бессознательно положила ладонь на рукоять ножа; не то, чтобы она выучилась владеть ножом как следует, просто привыкла к нему, привыкла всегда носить с собой, здесь это не вызывало вопросов. Инициированный клинок ответил привычным теплом…

— Господи! — поражённо выдохнула Хрийз, вглядевшись в бледное лицо. — Млада!

— Это ты… ты… — нетвёрдо выговорила та, и Хрийз поняла, что подруга пьяна, если не хуже.

Как она там говорила, объясняя своё присутствие в Службе Уборки Сосновой Бухты? Сгрызла лишку? Вот похоже именно на это. Полный неадекват на почве наркотического опьянения.

Хрийз не подумала, куда лезет, из головы выветрился факт, что Млада крупнее, старше и тем же ножом владеет виртуозно, а без ножа не ходит в принципе. В пьяном состоянии кто знает, на что она может решиться; но у Хрийз и мысли не возникло поберечься.

— Ну-ка, пойдём, — она решительно взяла Младу за локоть, заставила подняться. — Пойдём, пойдём. Нечего потому что. Пойдём.

Млада не стала буянить, пошла покорно, икая и размазывая по щекам слёзы. Она успела где-то вымокнуть и вымазаться, в луже валялась, что ли? Двигалась нетвёрдо, но хотя бы сама. И команды, отдаваемые в приказном тоне, выполняла послушно. Волоком на себе тащить не пришлось, и на том спасибо.

Пока Хрийз грела счейг, Млада сидела неподвижно у стола, сидела так безучастно и отрешённо, что становилось за неё страшно. Ладно, к утру она протрезвеет и вернётся в себя… а если не сможет? И останется тихопомешанной на всю жизнь? Врачей вызвать? А хуже не будет? Чёрт…

— Пей, — Хрийз поставила перед подругой дымящуюся чашечку. — Пей, пей. Ну же; хуже не будет…

Млада взяла в руки чашечку, и вдруг снова заплакала. Слёзы лились потоком. Хрийз не пыталась помешать, просто сидела рядом, слушала бессвязный пьяный лепет. Не сразу, но всё же удалось разобрать: Млада поссорилась с мужем. И? И он в запале наговорил ей много разных всяких слов.

— Такое говорил… и так… — всхлипывая, рассказывала подруга. — Как он мог, а? Как?!!

Но какие именно слова она услышала, Млада не уточняла. А Хрийз с тоской вспоминала соседей и их дочку Валерку, Валерию. Лерой она себя звать запрещала. Только Валерка, или уже полным именем, Валерия. Такая это была весёлая хохотушка, такая красавица, с примесью армянско-грузинской крови, яркая, черноволосая и чернобровая, с голубыми глазами, с точёной фигуркой, на пять лет старше Христинки… Замуж пошла по великой любви, ну а как же иначе. Какая свадьба была у них… полГеленджика гуляло. Голуби, взмывшие в небеса. Машина, белоснежный лимузин, взятый напрокат… И катер увёз в морскую даль, в короткое свадебное блаженство на три дня, куда-то, говорили, аж под Сочи…

А спустя полгода начались скандалы и свары. На маленькой улочке — всё как на ладони. Семейная идиллия разбилась о ревность и быт. Муж, самый лучший на земле человек, пил, бил, снова пил. Жена, красавица и умница, тоже начала пить. Как-то в этом аду родился ребёнок, которого ни муж, ни его родня не признали. Хрийз хорошо запомнила, как Валерка с младенцем на руках убегала от пьяного супруга, махавшего топором и оравшего 'убью отродье'…

От кого там на самом деле родился несчастный малыш, Хрийз не знала, но говорили, будто Валерка правда не изменяла, а это просто у мужика снесло крышу, по какому поводу, бог весть. Окончилось всё судом, тюрьмой, рыданиями, сединой в чёрной Валеркиной косе, тщательно закрашиваемой, и приговором 'безотцовщина' её ребёнку. Потом Валерка и вовсе куда-то делась.

Сами не сохранили, не сберегли. Никто не думал разводить их. А даже если и думал, велик ли был труд не прислушиваться к шепотку завистников, отмахиваться от досужих сплетников как от навозных мух? Значит, любви, собственно, не было. Той любви, которая вопреки. Вопреки всему. Несмотря ни на что. Не было. Иначе верили бы один другой и одна другому, и ничто не помешало бы им, и жили бы вместе до сих пор…

Хрийз смотрела на Младу и думала тоскливо, что совсем беда, если и здесь то же самое. Любовь, а потом дерьмо. Ребёнка, правда, нет… вот и гадай, хорошо это или плохо.

Млада уронила голову на руки. Сейчас заснёт, поняла Хрийз. Она поспешила провести подругу на постель, та рухнула, как подрубленное дерево и тут же отрубилась. Дела…

Хрийз укрыла спящую пледом. Притушила свет. Сама вернулась за стол, взялась за вязание. Хорошо, что завтра выходной…

Млада очнулась далеко заполночь. За окном шептал осенний дождь, то и дело срываясь на мокрый снег. Снег льнул к стеклу, сползал прозрачным крошевом на подоконник…

Млада села, обхватив голову руками. Посидела так какое-то время. Потом отняла ладони от лица, встретилась взглядом с Хрийз.

— Привет, — сказала Хрийз серьёзно.

— Ты! — беспомощно ответила Млада.

— Что это было? — невозмутимо спросила Хрийз, отставляя вязание.

— Я… я… Всё, что я тебе наболтала тут… забудь. Выкинь из головы. Пожалуйста…

Хрийз ничего особенного не услышала от неё, но поняла, что Млада попросту не помнит, что именно болтала здесь только что. Эк её, однако, разобрало…

— Не делай так больше, — строго сказала Хрийз.

— Не буду, — с облегчением ответила Млада, и дёрнулась в сторону двери. — Благодарю… Знаешь, я… я наверное, пойду…

— Куда? Сиди… Там дождь. Сейчас счейг согрею. Будешь?

— Добрая ты, Хрийзтема, — грустно сказала Млада, называя девушку полным именем. — Слишком ты добрая. Пропадёшь…

— Надо было оставить тебя на улице? — спросила Хрийз. — Брось. Ты бы оставила?

Млада промолчала. Ей было стыдно, неловко, больно, жгла обида на мужа, злость всё ещё кипела, нехотя успокаиваясь, жутко болела с похмелья голова, всё это вместе и по отдельности. И ещё рождалась в сердце тёплая благодарность к этой девочке, наивной до изумления и вместе с тем сильной именно благодаря детской своей наивности, незамутнённой как слеза младенца. Действительно, иномирянка. Что с неё взять…

Мимо пьяных истеричек проходят, не обернувшись. Или вызывают патруль. Никто не станет возиться, кроме, разве что, матери. Но где она, мама? За Гранью, не дозовёшься. А тот, кто стал солнцем и светом всей жизни… Млада зло вморгнула непрошенные слёзы. И нашла в себе силы спокойно ответить на предложение идти за стол, пить горячий счейг с вафлями:

— Спасибо. Я сейчас…

В прошлые выходные Хрийз купила настольную лампу: литая ножка-подставка из стекла, стеклянный же гранёный шарик, внутри шара — магический синеватый огонёк, усиленный родственной стихией. Хозяин сказал, хватит надолго, и можно будет потом зарядить. Примерно лет через пять. Забавная вещица, из тех, что цепляют с первого взгляда. Хрийз связала оранжевый абажур, натянула его на проволочный каркас, накрыла им лампу и поставила на середину стола. Получилось очень уютно, по-домашнему.

Лампа стояла на столе и сейчас. Лицо Млады казалось в рассеянном оранжевом свете совсем тёмным, а синие волосы — чёрными.

— Хрийз, ты ведь Вязальщица, — сказала она. — Ведь так? Сама говорила.

— Похоже, да, — ответила Хрийз. — Ну, они так все говорят. Но я…

— А ты можешь… Можешь связать две судьбы? То есть, — Млада заторопилась, зачастила словами, — связать что-нибудь, какой-нибудь ремешок или плетёнку, и чтобы у нас с Таем всё снова стало как было. Ты же понимаешь, о чём я?

— Нет, — ответила Хрийз.

Она солгала. Поняла почти сразу. Поняла так же и то, что Вязальщики, кем бы они ни были, могут и не такое. Они вяжут судьбы, скрепляя нитью Грань между явью и навью. Фраза-мысль всплыла в памяти сама собой. В ней была повелительная ясность точного знания…

— Ну, это как бы… Как приворот, только сильнее.

Надо было слышать надежду, зазвучавшую в голосе Млады. Надежду, рождённую отчаянием. Готовую толкнуть на что угодно, лишь бы не потерять единственного человека во всём мире, которому отдалась когда-то всей душой и всем сердцем…

— Я не умею этого… — начала было Хрийз.

— У тебя книга есть! Сама рассказывала.

Книга. Книгу Хрийз держала под подушкой. Сама не знала почему, чувствовала, что так надо, и книга вроде бы не возражала. Смешно, у книги были свои предпочтения и пожелания. Сказал бы кто раньше, что такое бывает, не поверила бы ни за что.

— Ты не понимаешь просто, — Млада заломила руки, в пальцах у неё хрустнуло. — Не понимаешь. Тай, он… он для меня всё. Если я его потеряю…

Хрийз положила ладонь Младе на запястье. Молча слушала, что она говорила, ей надо было выговориться, это же очевидно. Типичная история из сериалов и книжек. Он — богатый наследник богатого семейства. Она — сирота, собиратель жемчуга, потом стажёр в егерской службе. Любовь-морковь, ссоры с родителем любимого, свадьба, все дела. На таких парней и на таких мужчин всегда вешаются, и будут вешаться девчонки. Богат, красив, интересен. Любил — разлюбил. Особенно если жена начинает беситься от ревности…

— И ты думаешь, приворот поможет? — спросила Хрийз.

В прочитанных книгах и просмотренных сериалах не помогал никогда. И уж последствия смаковались… А здесь, в мире с повышенным магическим фоном? Каковы могли быть последствия, страшно было даже себе вообразить.

— Да, — тихо ответила Млада. — Я просто не знаю, что ещё… Ты возьмёшься, ты сделаешь?

Снова — безумная надежда в лице, в глазах, в голосе. Млада даже подалась вперёд, словно хотела снять прямо с губ подруги вожделённое согласие.

Из спальни потянуло предостерегающим холодом. Хрийз поняла, что если возьмётся сейчас за творение аль-мастера Ясеня, своенравный артефакт не пожелает раскрыться.

— Мне это не нравится, — сказала Хрийз наконец. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но, кажется, привороты здесь не одобряются. Кажется, они вообще вне закона. И что мне патруль скажет?

— Ты несовершеннолетняя, — мигом нашлась подруга. — Тебе ничего не будет!

Ничего не будет. Это верно. Потому не будет, что платить по счетам придётся кому-то третьему. Вспомнилась чернота в косах Хафизы Малкиничны. Что бы целительница ни говорила о другом случае, а останься её подопечная в Службе Уборки, всё было бы иначе.

Нет, я в этом не участвую, решила про себя Хрийз. Хватит с меня!

— Млада, я не умею, — сказала Хрийз. — Честно, не умею. Но ты сама подумай, зачем тебе? Даже если никто не узнает, ты сама будешь знать, что твой муж подле тебя не потому, что любит, а потому что ты подло привязала его.

— Подло? — возмутилась Млада, опуская кулаки на стол, пустые чашечки из-под счейга подпрыгнули и печально звякнули. — Подло, ты сказала?!

— А разве нет? Сама подумай. И ещё подумай, он ведь женился на тебе, значит, любил тогда. Настолько, что против отца даже пошёл. Может, тебе не его привораживать надо, а себя вернуть прежнюю, ту, которую он полюбил тогда? Пусть снова полюбит.

Млада долго молчала, размышляя над услышанным. Сникла, плечи опустились, и в глазах снова встали слёзы. Стёрла их украдкой, скосилась на Хрийз, не видит ли. Хрийз постаралась не увидеть.

— Думаешь, получится? — неуверенно спросила Млада.

— Не знаю, — сказала Хрийз. — Ну… попробовать — то можно? Что ты теряешь?

— Ничего, — со вздохом согласилась она. — Наверное… Ты меня прости. Я тебя достала уже своими проблемами…

— Ладно, проехали, — отмахнулась Хрийз, радуясь перемене разговора. — Давай ещё счейг согреем?

— Давай, — устало согласилась Млада.

Хрийз грела воду, сыпала сухие веточки в заварник, заливала кипятком, и думала, что от любви всегда проблемы. Что ей, умудрившейся вляпаться в безответное чувство, что Младе, испытавшей на себе, каково это, когда любимый остывает и начинает смотреть по сторонам. Хоть не люби вообще. Но не любить вообще — это скучно. Зачем тогда жить?

Море.

Иссиня-зелёные волны в барашках пены. Поток под крылом, ощутимый, плотный. Тёплый маяк, горевший на берегу, давно погас. Жизнь — не-жизнь без друга, ушедшего за дальние горизонты. Но, может быть, друг вернётся? Тот, другой, надеется. Тоже хочет, чтобы друг вернулся. Тоже ждёт. И тоже — не живёт. Две полужизни сплелись в одну. Надолго?

Надо жить, надо ждать, хотя хочется иной раз вонзиться в зелёную синь со всего доступного размаха и раствориться в холодной душе моря навсегда.

Когда-нибудь надежда расплавиться в могучей тоске и тогда надлежит поступить именно так. Когда-нибудь.

Не сейчас.

Пока ещё не сейчас…