Глава 29
Мари-Жозеф, закутавшись в одеяло, съежилась в комочек на палубе; на душе у нее скребли кошки. Она попыталась было убедить Людовика, что Шерзад случайно посадила корабль на мель, но, поскольку и сама в это не верила, не сумела это доказать и лишь поневоле убедила его, что была посвящена в коварные планы русалки.
«Неужели он не понимает, – думала она, – что Шерзад лишь отвечает обманом на обман и предательством на предательство?»
Несчастный случай имел одно приятное последствие. Когда начался отлив и флагман сел на камни, безумная качка сменилась стоном и скрежетом поврежденного шпангоута, и Люсьен заснул впервые с начала плавания. Его белокурые волосы мерцали в свете звезд. К великому облегчению Мари-Жозеф, сабельная рана у него на шее оказалась царапиной, неглубокой и недлинной.
Все осталось по-прежнему. Корабль не получил серьезных пробоин. Капитан сказал, что с началом прилива они возобновят плавание.
«А что потом? – задавала себе вопрос Мари-Жозеф. – Они больше не доверят Шерзад выбирать маршрут и не станут меня слушать. Неужели они подвергнут ее пыткам, или убьют, или, вернувшись в Версаль, отдадут папе Иннокентию?»
Внезапно ночь огласилась негромкой мелодией. Это Шерзад запела колыбельную, которой морские люди убаюкивают своих младенцев.
Мари-Жозеф стала вторить русалке. Капли росы покрыли одеяло у нее на плечах, ее волосы, сияющую корабельную краску и позолоту.
Мари-Жозеф почти заснула и тут же встрепенулась. Окончательно проснувшись, она подняла голову и тихонько запела.
Стражник на носу корабля задремал было, уронив голову на грудь, снова вскинул голову, обводя вокруг изумленным взглядом, взвел курок. Он получил приказ при попытке к бегству застрелить Шерзад. Снова уронил голову и захрапел.
Мари-Жозеф выскользнула из-под одеяла, украдкой подобрала валявшуюся на палубе шпагу-трость Люсьена и повернула рукоять. Раздавшийся лязг показался Мари-Жозеф громче скрежета, с которым киль протаранили подводные камни. Однако никто не проснулся.
Она вытащила из ножен сломанный клинок. От него остался обломок длиною примерно в ладонь, с явно не утратившим остроты лезвием. Сняв туфли, Мари-Жозеф осторожно пробиралась по палубе. Она тихонько прокралась мимо стражника, вползла на бушприт и стала пробираться по нему, трепеща от шелеста собственных юбок, боясь хотя бы одним неверным, неловким движением разбудить стражника. Но песнь Шерзад наслала на него очарованный сон и словно невидимыми крылами объяла Мари-Жозеф.
Глаза у Шерзад горели алым огнем.
– Не забывай, теперь моя жизнь – в твоих руках, храни меня в своем сердце.
Мари-Жозеф просунула обломок клинка под веревку сети. Под стальным лезвием та распалась на отдельные волокна. Потом Мари-Жозеф перерезала еще одну веревку и еще. Грубые веревки быстро затупили клинок. Она стала перепиливать стропы, сильнее налегая на обломок шпаги. Шерзад встрепенулась, заволновалась, забилась, там просунув ступню сквозь дыру в сети, здесь прорвав веревки когтями. Голос у нее пресекся, и колыбельная растворилась в стонах. За спиной у них мушкетер всхрапнул и проснулся.
– Нет! – вскрикнул он.
Шерзад издала торжествующий, пронзительный вопль. Она вырвалась из сети и кубарем полетела в море. Возле уха Мари-Жозеф просвистела пуля и с шипением упала в воду. Мари-Жозеф в ужасе затаила дыхание, сжимая одной рукой обломок шпаги, а другой – бушприт. Она стала в отчаянии вглядываться во тьму, надеясь, что Шерзад не ранена.
И тут лицо Мари-Жозеф обдал целый фонтан прохладных соленых брызг. Шерзад рассмеялась, крикнула преследователям что-то насмешливое, словно бросая вызов, и исчезла.
Корабль застонал и снялся с мели. Мари-Жозеф схватилась за бушприт, потрясенная, вне себя от счастья.
– Спускайтесь на палубу, мадемуазель де ла Круа.
Она повиновалась его величеству и сползла на палубу, стыдясь, что король и свита увидят ее ноги, открытые до колен. Как только она слезла на палубу и обернулась, двое мушкетеров навели на нее пистолеты, а трое матросов угрожающе подняли пики.
– Пожалуйста, верните его величеству мою шпагу.
Люсьен стоял без шляпы; он казался невозмутимым и бодрым, словно и не спал.
– Передайте шпагу эфесом вперед.
Ее жизнь, а может быть, и жизнь Люсьена зависела от того, сумеет ли она сдаться, не подвергая хотя бы тени опасности короля, даже с обломком шпаги. Она сделала, как сказал Люсьен. Людовик принял ее капитуляцию.
Матросы увели Мари-Жозеф и втолкнули в трюмный отсек, где хранились скользкие, покрытые водорослями якорные канаты.
Сидя в душном маленьком помещении, она потеряла счет времени. То ей казалось, что уже начался день, то мнилось, будто уже наступила ночь; но когда у нее под ногами застонал и сдвинулся киль, она поняла, что только-только рассвело.
«А вдруг они направили корабль на рифы и бросили, а меня оставили здесь одну взаперти? – размышляла она. – Только бы взяли с собой Люсьена. Того, кто так ненавидит море, нельзя топить!»
Тяжело вздохнули помпы, забирая воду. Корабль снялся с мели. Когда он вошел в воду, откуда-то издалека, из морских просторов, донесся голос Шерзад и гулко, словно в барабан, ударил в корабельную обшивку. Не помня себя от удивления и восторга, Мари-Жозеф откликнулась на ее зов. Видимо не расслышав ее, Шерзад снова заговорила, умоляя ответить. «Ну же, скорее, – взмолилась она, – не молчи, я больше не в силах выносить безмолвие!»
В отчаянии Мари-Жозеф заколотила кулаками в переборку, пока не набила на исцарапанных руках синяки.
Открылся люк, Мари-Жозеф ослепил поток хлынувшего света.
– Довольно, хватит шуметь! – Перед нею стоял король. – Вы уже третий раз на дню исчерпали мое терпение.
– Неужели вы ее не слышите? Я освободила ее, и она сдержала слово, она покажет мне ту самую пещеру.
– Я ничего не слышу. Она исчезла.
– Тише! Послушайте.
Король прислушался, храня скептическое молчание. Ему удавалось различить только покачивание корабля, жалобные стенания снастей и переборок, грохот помп. Но где-то в глубине, под бременем всего этого шума, раздался голос Шерзад, пропевший несколько низких мелодичных нот.
– Она наделит вас сокровищами. Она говорит, что весь песок на дне усыпан золотом и драгоценными камнями. Она укажет их вам ради моего спасения, невзирая на то что вы обманывали ее и не выполняли обещания. А потом… она объявит войну земным людям.
– Я все время думаю, – произнес Людовик, – уж не объявила ли она войну вам.
Король никогда не дарует ей прощения, даже если она найдет клад. Король никогда не вернет Люсьену своего прежнего расположения. Мари-Жозеф гадала, простит ли Люсьен ее когда-нибудь…
На палубе Люсьен пристально вглядывался в рассветное мерцание моря, надеясь заметить Шерзад. Спрятав свою сломанную и затупленную шпагу в ножны, он опирался на нее и одновременно держался за леер, готовясь к очередному приступу морской болезни.
К нему подошла Мари-Жозеф.
Люсьен поднял на нее глаза:
– Вы совершенно, абсолютно великолепны.
Она встала рядом с ним на колени и взяла его за руку.
Капитан поклонился королю:
– Корабль готов вернуться в Гавр, ваше величество, но я не могу гарантировать спокойное море.
Мари-Жозеф поискала русалку на горизонте, в серебряных бликах рассвета. Она позвала ее, но не дождалась ответа. «Она где-то там, – подумала Мари-Жозеф, – но в открытом море так трудно обнаружить крохотную точку…»
– Хорошо, – откликнулся его величество, – возвращайтесь в Гавр.
И тут где-то вдалеке совершенную гладь моря нарушил едва заметный всплеск.
– Смотрите! – воскликнула Мари-Жозеф. – Вон там! Она там!
– Это всего-навсего рыба, – проворчал капитан, однако, если над его страхами не могла возобладать жажда сокровищ, это оказалось под силу велению короля. Капитан взял курс на Шерзад, но выставил на носу матроса с лотлинем и наотрез отказался ввести корабль в пещеру, которую укажет Шерзад.
– Вдруг она задумала нас погубить, ваше величество? – с опаской произнес он. – Взгляните на карту, учтите ветер. В пещеру-то мы войдем, а вот сможем ли выйти?
Мари-Жозеф изнывала от беспокойства, пока матросы спускали на воду шлюпку. Они не хотели брать с собой ни ее, ни даже Люсьена, но король, забравшись в шлюпку, потребовал, чтобы Мари-Жозеф сопровождала его, и ни словом не выразил своего неудовольствия, когда по веревочной лестнице к ним спустился Люсьен.
«Он надеется, что в маленькой лодке моему другу станет еще хуже», – осуждающе подумала Мари-Жозеф. Однако, к ее облегчению, Люсьен стал лучше переносить качку.
Матросы налегли на весла, следуя за Шерзад, но не скрывали своих опасений. Как только им казалось, что пассажиры их не слышат, они начинали взволнованно перешептываться. Они боялись Шерзад, боялись каких-то новых ее уловок, боялись засады. Мари-Жозеф не могла винить их за это. Более того, она не могла бы винить Шерзад, если бы худшие опасения матросов оправдались.
Русалку она замечала только изредка. Шерзад тоже боялась сетей и ружей, взрывов и залпов, боялась, что ее оглушат и, бесчувственную, вновь возьмут в плен. Она замерла в нерешительности у входа в пещеру, готовая в любой миг броситься в бегство.
Мари-Жозеф остановила шлюпку в опасных водах, едва скрывавших острые, словно когти, утесы. У входа в пещеру Шерзад взвилась над водой, взмахнула раздвоенным хвостом в воздухе, нырнула и была такова.
– Это здесь, – сказала Мари-Жозеф.
Матросы разделись до пояса и, подняв брызги, один за другим попрыгали за борт.
– Отправьте на поиски всех ваших людей, – повелел король.
– Ваше величество, – возразил капитан, – остальные не умеют плавать. Они должны сохранить силы, да и жизнь, – ведь кому-то надлежит отвезти нас обратно.
– Что ж, хорошо, – неохотно согласился король.
Ныряльщики погружались в воду, всплывали и снова исчезали. Вскоре их уже била дрожь. Один всплыл, заходясь в приступе кашля, полумертвый от изнеможения. Людовик позволил ему пять минут отдохнуть.
– Русалка коварно обманула вас, мадемуазель де ла Круа, – сказал король.
– Корабли с сокровищами прямо под нами, – пролепетала Мари-Жозеф.
– Ныряйте! – приказал король измученному матросу.
Мари-Жозеф запела, прося у Шерзад более определенных указаний, но не получила ответа.
– Она уплыла. Возможно, я больше ее не увижу.
Она заплакала, и только прикосновение руки Люсьена хоть немного смогло ее утешить.
Далеко-далеко морскую гладь нарушил едва заметный всплеск, потом другой, потом третий, и еще, и еще… Внезапно испугавшись, Мари-Жозеф задрожала.
В фонтане брызг на поверхность всплыл тот самый смертельно усталый матрос: он бился, брыкался и выкрикивал что-то бессвязное. Его товарищи всплыли вслед за ним. Гребцы схватились за пики и весла, опасаясь появления акул.
– Во славу его величества!
Ныряльщики воздели руки. Золото и драгоценности, которые они сжимали в ладонях, снова увлекли их под воду. Они с усилием доплыли до шлюпки и стали высыпать сокровища к ногам короля.
Мари-Жозеф и Люсьен возвращались в Версаль в закрытом экипаже, в самом конце длинного каравана, груженного сокровищами. Его величество ехал в открытой коляске. Ацтекское золото покрывало его словно доспехи, украшало конскую упряжь и даже спицы колес. Повозки с сокровищами сопровождала сотня мушкетеров. Подданные выстраивались вдоль дороги, кричали «ура!» своему монарху и с удивлением рассматривали караван.
Мари-Жозеф выглянула из-за тяжелых занавесок. Сквозь щель немедля проникла дорожная пыль, донеслись крики толпы.
– Он должен признать, что был не прав, – сказала Мари-Жозеф, – это мы были правы!
– Нет, – возразил Люсьен. – Ему не важно, кто был прав, а кто нет. Важно лишь, что мы ему не повиновались.
– Но это какой-то абсурд.
– Он никогда не позволит себе простить нас, – с театральным вздохом произнес Люсьен. – Я смиренно приму всю тяжесть монаршего гнева… Коль скоро он не пошлет нас на галеры и не отправит в море до конца наших дней.
Мари-Жозеф сумела улыбнуться в ответ. Люсьен повернул рукоять своей шпаги-трости и вынул сломанный клинок.
– Он недурно мне послужил.
– И Шерзад. И мне.
Он вложил шпагу в ножны и закрепил рукоять. В полумраке экипажа взгляд его ясных светло-серых глаз касался Мари-Жозеф столь же нежно, сколь его пальцы – ее ладони.
Мари-Жозеф придвинулась из угла к нему поближе. Она взяла его руку, стянула перчатку и стала одно за другим снимать кольца. Она заколебалась было, дойдя до тяжелого перстня с массивным сапфиром, но он не остановил ее. Она сняла с его пальца кольцо его величества и прижалась щекой к его ладони.
Они приникли друг к другу и поцеловались.
Мари-Жозеф откинулась назад, прижав к губам кончики пальцев, пораженная тем, что простое прикосновение может взволновать до глубины души и воспламенить страсть.
Неверно истолковав ее удивление, Люсьен печально произнес:
– Даже ваш поцелуй не в силах превратить меня в высокого, статного принца.
– А если бы превратил, я бы потребовала вернуть мне моего Люсьена!
Он рассмеялся, на сей раз без тени горечи.
Как только экипаж остановился во дворе Версаля, стража увела Люсьена, а Мари-Жозеф препроводила в ее чердачную комнату и оставила там наедине с Геркулесом. Если Ив был у себя в спальне, она все равно не могла бы поговорить с ним, ведь их разделяли две запертые двери и гардеробная.
Геркулес замяукал в надежде на сливки, хотя пол вокруг его миски был усеян мышиными желудками и хвостами – трофеями предыдущих охот.
– В тюрьме сливок не дождешься, – вздохнула Мари-Жозеф, – может быть, хоть крысы там водятся вкусные.
Ее утешала память о Шерзад, какой она видела ее в последний раз: веселой, радостно взмывающей над волнами, – и воспоминание о поцелуе Люсьена.
«Его величество непременно простит нас, – подумала она. – Он простит меня, потому что я была права и потому что любил мою мать. Он простит Ива, потому что Ив – его сын. Он простит Люсьена, потому что у него нет более преданного друга и советчика, друга, не подчинившегося ему лишь раз, да и то чтобы помочь ему».
Больше она не стала размышлять о спасении души Людовика Великого.
В замке повернули ключ; дверь распахнулась. Мари-Жозеф с бешено забившимся сердцем вскочила на ноги.
В комнату проскользнула судомойка, поставила на стол поднос с хлебом, вином и сливками и подняла голову. Это была Халида, отказавшаяся от роскошных нарядов и повязавшая голову платком.
Мари-Жозеф бросилась ей в объятия.
«Если приглядеться, ее невозможно принять за судомойку, – решила она. – Но… в Версале не принято приглядываться к судомойкам, да и вообще удостаивать их вниманием».
Они уселись рядышком на приоконный диванчик. Геркулес терся о ноги Халиды и толкал ее головой до тех пор, пока не получил сливок.
– Что вы здесь делаете? – прошептала Мари-Жозеф. – Если его величество узнает, он разгневается…
– Меня это не волнует, мне все равно, – отмахнулась Халида, – ведь я вот-вот уеду из Версаля, из Парижа, из Франции. Как только стащу с себя это ужасное платье! – Она посерьезнела. – Я не в силах помочь вам, мадемуазель Мари, но не могла не повидаться с вами в последний раз.
– А я ничего не сумела для вас сделать, сестра.
Мари-Жозеф вытащила из-под стопки рисунков вольную Халиды и с грустью поглядела на пергамент:
– У меня не было ни единой свободной минуты попросить Ива ее подписать. Или заставить…
Халида взяла пергамент:
– Он ее подпишет. – Она поцеловала Мари-Жозеф. – Жаль, что я не могу вас освободить.
– Это может сделать только король. Сестра, я так боюсь за вас. Куда вы направитесь? Чем будете зарабатывать на жизнь?
– Не беспокойтесь, я богата и свободна. Я найду свое место в жизни. Я вернусь домой, в Турцию, к своей семье, и выйду за принца.
– В Турцию?! Да если вы там выйдете замуж, вас заточат в гареме вместе с другими женами…
Халида откинулась на спинку диванчика и задумчиво посмотрела на Мари-Жозеф:
– А так ли уж жизнь в Турции отличается от здешней, сестрица? Вот только многоженство турки признают и не скрывают своих жен, не лгут, что их, мол, нет, не бросают по первому же капризу…
– Но это же… Я… – Мари-Жозеф замолчала, не в силах найти ответ, боясь за сестру.
– Разве во Франции и на Мартинике не так?
Кровь отхлынула от лица Мари-Жозеф, ее объял холод, она едва не упала в обморок.
– Сестра, – запинаясь, начала было она, – неужели вы хотите сказать…
– Да, мы действительно сестры, разве вы не догадывались? Моя мать была рабыней нашего отца, он мог распоряжаться ею как собственностью, по своему усмотрению, – так он и поступал. Какое ему было дело до ее чувств? До ее страха, горя, отвращения?
Мари-Жозеф бессильно ссутулилась, уронив руки на колени, устремив взгляд в пол.
– Вы его ненавидите? Ваша мать его ненавидела? Я для вас – враг?
– Никакой ненависти я к нему не испытываю. Так было угодно судьбе. Я люблю вас, мадемуазель Мари, и сожалею о том, что мы видимся в последний раз.
– Я тоже люблю вас, мадемуазель Халида, и сожалею о том, что нам суждено навсегда расстаться.
Халида вложила в руку Мари-Жозеф маленький узелок:
– Ваши жемчуга!
– Это не вся нитка! Мы же обещали друг другу делить радость и горе. Мне пора.
Они поцеловались. Халида выскользнула за дверь и ушла навстречу неизвестной участи, которая страшила Мари-Жозеф едва ли не больше, чем ее собственная.
Предстоящая аудиенция у короля внушала Люсьену ужас. Король был слишком разгневан на него и слишком разочарован, чтобы передать его судьбу в руки стражников или тюремщиков. Люсьен пользовался всеми благами, доступными в темнице, получал чистое белье, изысканные яства и вина. С ним обходились неизменно учтиво. Спина у него болела не чаще, чем обычно.
Иными словами, у него было все, кроме свободы, общения и утешения, даваемого близостью. Он точно замер над пропастью до той минуты, когда Людовик низвергнет его в бездну, и надеялся, что не увлечет с собою Мари-Жозеф.
Мушкетеры отвели Люсьена в караульную возле личных покоев его величества, где уже томились в ожидании Ив и Мари-Жозеф.
«Как странно, – подумал Люсьен, – достаточно мне увидеть ее, как меня переполняет ликование, словно я ласкаю ее».
Он взял Мари-Жозеф за руку, и вместе они вступили в зал, где предстояло решиться их судьбе.
Королевские покои утопали в сокровищах. Они громоздились на столах и стульях, занимали почти весь пол, точно в пещере дракона. Повсюду были свалены в беспорядке золотые браслеты, пекторали и доспехи вместе с диадемами, медальонами и странными, расходящимися раструбами, цилиндрами. На паркете то там, то тут стояли нефритовые статуэтки с бесстрастными ликами. Одна из них странным образом напомнила Люсьену отца.
Его величество вглядывался в глазницы хрустального черепа. Рядом с ним сидел папа Иннокентий, совершенно равнодушный к рассыпанным вокруг сокровищам, и перебирал обычные четки. Зерна четок постукивали о деревянный ящик у него на коленях: ящик для живописных принадлежностей Мари-Жозеф. Перед ним стоял стол, на котором во множестве лежали книги и бумаги.
Король выбрал золотую пектораль, надел на шею и расправил локоны черного парика. На груди у него засияло золотое солнце.
Со всех сторон на монарха был устремлен застывший взор загадочных золотых статуй. Людовик молча рассматривал пленников.
– Я любил всех вас.
– Меня радовала ваша красота, ваше обаяние и ваш музыкальный дар, – изрек он, обращаясь к Мари-Жозеф.
– Я восхищался вашими открытиями. Я гордился таким сыном, – изрек он, обращаясь к Иву.
– Я ценил ваш ум, вашу храбрость, вашу преданность. Я ценил то, что вы неизменно говорили мне правду, – изрек он после долгой паузы, обращаясь к Люсьену.
Он швырнул череп на пол.
– И вы предали меня!
Череп словно взорвался, его осколки разлетелись по паркету.
– Отец де ла Круа…
– Да… – Ив откашлялся. – Да, ваше величество.
– Я передаю вашу судьбу в руки его святейшества и повелеваю вам повиноваться ему безусловно.
– Да, ваше величество, – прошептал Ив.
– Мадемуазель де ла Круа…
– Да, ваше величество, – произнесла она звонко и отчетливо, словно русалка, начинающая песнь.
– Вы оскорбили не только меня, но и его святейшество, моего кузена. Вам предстоит принять наказание от нас обоих.
– Да, ваше величество.
Иннокентий заставил ее ждать, пока, перебирая четки, не прочел все положенные молитвы.
– Я запрещаю вам отныне предаваться нелепой и постыдной страсти к музыке, вы более не будете сочинять, – объявил Иннокентий. – Не для того, чтобы спасти вашу девическую стыдливость – она уже утрачена, – но лишь для того, чтобы дать вам почувствовать всю силу моего гнева. Вам надлежит хранить молчание.
Мари-Жозеф опустила глаза долу.
– Пусть будет так, – добавил Людовик, – хотя это и огорчительно. Если бы она была мужчиной, из нее получился бы недурной композитор. Мадемуазель де ла Круа, я налагаю на вас следующее наказание. Вы хотели выйти замуж и родить детей. Я намеревался было лишить вас радостей брака и навеки заточить в монастыре.
Мари-Жозеф побледнела.
«Я осажу монастырь, словно вражескую крепость, – пронеслось в голове у Люсьена, – возьму приступом, ворвусь и…»
– Но это слишком простое решение, – возразил сам себе Людовик.
Отвернувшись от Мари-Жозеф, он обратился к Люсьену:
– Вы покинете двор.
«Я был прав, когда вообразил столь суровое наказание», – подумал Люсьен.
– Я лишаю вас поста губернатора Бретани и передаю его месье дю Мэну. Вы откажетесь от титула и имений в пользу вашего брата…
Благополучие семьи, столь тщательно выстраивавшееся Люсьеном, висело на волоске.
– …и женитесь на мадемуазель де ла Круа. Жить вы будете на приданое, которое я ей пообещал. Если вы не дадите ей детей, то разобьете ей сердце. Если вы дадите ей детей, то нарушите свою клятву и покроете себя позором в глазах женщины, которую любите, подобно тому как нарушили клятву, некогда данную мне.
– Да, ваше величество.
Наконец Люсьену изменило самообладание. Эти слова он произнес едва слышно.
– Я соблаговолил сохранить вам жизнь, но не желаю более видеть никого из вас.
Он милостиво кивнул Иннокентию:
– Забирайте своего священника, кузен.
– Морская женщина покаялась?
– Нет, ваше святейшество.
– Она объявила войну земным людям, – сказала Мари-Жозеф, – а потом исчезла.
– Мне следовало бы отлучить всех вас от Церкви…
Ив упал на колени.
– …но я этого не сделаю. Отец де ла Круа, я повелеваю вам употребить вашу священническую власть. Святая Мать наша Церковь оказалась перед лицом ужасной угрозы. Морские твари…
– Они – не твари, а люди, ваше святейшество! – воскликнула Мари-Жозеф.
– Да, – согласился Иннокентий.
Люсьен был удивлен не меньше Мари-Жозеф и Ива и не поверил своим ушам: папа римский признал факт, наносящий сильнейший удар по его репутации.
– Ваше святейшество, – произнес Ив, – они почти вымерли из-за гонений Церкви. Вместо того чтобы явить им слово Божье…
– …и потому…
– …мы подвергали их пыткам и мукам, словно демонов…
– …историю надлежит…
– …мы охотились на них, как на диких зверей. Я… – Ив умолк, осознав, что перебил Иннокентия.
– …переписать. – Иннокентий кивнул. – Историю надлежит переписать.
Он открыл ящик для живописных принадлежностей и извлек из него стопку листов – эскизы Мари-Жозеф, документировавшие вскрытие. Он скомкал один рисунок и поднес его край к пламени свечи. Листок мгновенно вспыхнул, едва не опалив ему пальцы. Он бросил пепел на золотое ацтекское блюдо.
– Отец де ла Круа, налагаю на вас следующее покаяние. Вы обязаны повсюду отыскивать упоминания о русалках.
Папа схватил книгу месье Бурсена, лежавшую рядом с ним на столе, и швырнул ее на пол.
– В любых книгах.
Он разбросал пачку писем, дожидавшихся перлюстрации, последнюю добычу королевского Черного кабинета; адрес на некоторых был написан размашистым почерком мадам.
– В любых письмах.
Он вырвал несколько страниц из последнего тома дневника месье де Данжо.
– Вам надлежит сделать все от вас зависящее, чтобы предать забвению придворные празднества, дерзновенно превозносящие и воспевающие русалок, и искоренить самую память о сих тварях. Эта карусельная неделя должна вашими усилиями исчезнуть из памяти людской.
Он швырнул на пол несколько лубочных картинок с изображением Шерзад и с описанием ее истории.
– Уничтожьте любую картину, любую легенду, любое упоминание об этих созданиях, в том числе и текст декреталии, в коей русалки почитаются не демонами, а тварями.
Он передал Иву пергаментный свиток, исписанный черными чернилами, с золотыми и алыми инициалами.
– Вы сотрете самую память о русалках. И ныне живущие, и грядущие поколения никогда о них не узнают. Поступайте, как велит вам совесть.
Ив склонил голову. Он развернул свиток и поднес к пламени свечи. Пергамент задымился, скорчился и загорелся. Зал наполнился едким запахом горелой кожи. Ив обжег пальцы и уронил пепел на ацтекское блюдо.
Иннокентий встал с кресла:
– Кто поведет к алтарю эту женщину?
Ив не проронил ни слова.
– Я, – откликнулся его величество.
«Я замужем, – думала Мари-Жозеф. – Меня венчал сам папа римский, меня вел к алтарю сам король Франции и Наварры… а я совершенно равнодушна к этой чести. Единственное, что мне важно, – это то, что я люблю Люсьена, а он любит меня».
Однако он мало походил на влюбленного. Сидя на приоконном диванчике, он, пока она собирала свои скудные пожитки, рассеянно поглаживал кота и глядел в пространство. Мари-Жозеф готовила для Геркулеса корзину, и тот подозрительно косился на ее манипуляции.
– Вы можете жить отдельно от меня, – предложил Люсьен.
Мари-Жозеф удивленно воззрилась на него.
– У вас будет свобода, приданое, возможность заниматься наукой. Я должен покинуть двор и никогда вас не побеспокою…
– У нас будет настоящий, а не фиктивный брак.
– Но, любовь моя, – посетовал он, – не забывайте, я больше не граф де Кретьен. Я всего-навсего Люсьен де Барантон.
– Мне все равно.
– А мне нет. У меня ничего нет, я нищий. Я ничего не могу вам дать. Ни титула, ни богатства, ни детей.
– Ну, все-таки нищета нам не грозит, обещаю! Однако я предпочла бы нищету с вами роскоши с другим. Нищета с вами – это свобода и сердечная склонность, забота и любовь.
Она взяла его за руки, на которых уже не было колец.
– Я была бы счастлива родить дитя, исполненное вашей храбрости и благородства. Но не буду вас мучить.
Она провела кончиком пальца по его брови, по щеке.
– Надеюсь, что когда-нибудь вы передумаете.
Люсьен поцеловал ее ладонь, приник губами к ее губам и неохотно отстранился, вместе с нею предвкушая блаженство.
В комнату вошел Ив, неся свои вещи и ящик для живописных принадлежностей Мари-Жозеф. Он улыбался. Люсьен попытался вспомнить, когда же он последний раз видел Ива улыбающимся. На пирсе в Гавре, так давно и так недавно, когда он передавал плененную русалку его величеству.
– Вы уже собрались? – спросил Ив.
– Мари-Жозеф! – не выдержал озадаченный Люсьен. – Какая судьба нас ждет? Я навсегда утратил свое положение при дворе и титул. Я нищий. Вам запретили сочинять музыку…
– Иннокентий думал причинить боль мне, но на самом деле авторство музыки, которую я исполняла, принадлежит Шерзад, – сказала Люсьену Мари-Жозеф. – Он так и не понял, что я хочу учиться, исследовать и делать открытия… А король дал мне то, чего я желала больше всего на свете.
Люсьен воззрился на Ива; тот пожал плечами.
– Я тоже получил желаемое, – промолвил он. – Посвятить жизнь обретению знания…
– А потом уничтожать его!
– Поступать с ним так, как велит мне совесть. Повиноваться, но не усыплять собственный разум.
Мари-Жозеф перевела взгляд с Ива на Люсьена:
– Его величество отдает себе отчет в том, что совершил?
– Его величество всегда отдает себе отчет в том, что совершает, – ответил Люсьен.
– Мы жестоки в своем блаженстве, сестра, – сказал Ив. – Люсьен утратил все.
– Это король утратил Люсьена! – воскликнула Мари-Жозеф. – А Люсьен обрел меня.