Эпилог
В Париже, в самую темную и долгую ночь года, Ив де ла Круа шагал сквозь пронизывающий дождь со снегом и тьму к своему крошечному домику. Он сбросил тяжелый плащ, зажег свечу, открыл потайную дверь и вошел в библиотеку.
Достав из сумки свою последнюю находку, он развернул слой вощеного шелка.
Под шелковой тканью обнаружилась украшенная цветными иллюстрациями рукопись: на страницах ее русалки играли и резвились в лазурных волнах, под лучами золотистого солнца. Он долго восхищался прекрасными рисунками, а потом осторожно закрыл рукопись и поставил на полку рядом с чудесной партитурой оперы о русалках, написанной Мари-Жозеф и ныне переплетенной в телячью кожу, с ужасной поваренной книгой месье Бурсена и с ворохом писем мадам.
Пламя свечи мерцало на медали с изображением русалки и на рамках двух рисунков Мари-Жозеф: того, что запечатлел Шерзад, и другого, сохранившего облик мертвого водяного с нимбом из сусального золота и битого стекла.
Скелет водяного покоился в эбеновом реликварии, сплошь инкрустированном перламутром.
«Пока я должен защищать русалок, окутав их покровом тайны. Но это пока, не навсегда», – подумал Ив.
Бретонский корабль Люсьена скользил по светящимся волнам. Люсьен стоял на корме, созерцая сверкающий кильватер, расходящийся люминесцирующей стрелой.
Люсьен опасался возвращения морской болезни. Он пересек Атлантику, терзаемый качкой меньше, чем предполагал. Плавание в бурных водах Северной Франции измучило его, но спокойное море тропика Рака почти не причиняло ему страданий.
«А об ураганах стану беспокоиться, когда они на нас обрушатся, не раньше», – решил он.
Мари-Жозеф подошла к нему, села рядом с ним на палубу и прижала руку к его щеке. Он поцеловал ее ладонь.
«Я не могу раскаиваться в том, как поступил, – подумал он. – Я слишком горд, слишком высокомерен, чтобы сожалеть о своем удалении от двора, если его величество полагает, что найдет лучшего советника; впрочем, это невозможно. А потом, я не смогу прожить в Бретани на остатки своего состояния».
Он печалился об утрате положения и богатства, однако сохранил чувство собственного достоинства и ради него предпочел поступиться благами.
Возвращение домой в Бретань далось ему нелегко. Согласно приказу его величества, Люсьен, утратив титул, не мог больше рассчитывать на доходы от своих имений. Гордость не позволяла ему попросить о помощи отца. Все приданое Мари-Жозеф и бо́льшая часть жемчугов Халиды ушли на то, чтобы снарядить этот корабль и купить маленькую племенную ферму, где Жак холил и лелеял Заши, Зели и других арабских лошадей, а кот Геркулес не давал спуску мышам в стойлах.
Если возвращение в Бретань стоило Люсьену немало душевных сил, то отплытие его просто истерзало. Он извелся от беспокойства, гадая, достойно ли будет управлять его провинцией месье дю Мэн.
У Люсьена до сих пор случались приступы отчаяния, хотя все реже и реже.
«Интересно, – подумал он, – я все потерял, а испытываю ни с чем не сравнимую радость».
Он усмехнулся.
– Чему ты улыбаешься? – спросила Мари-Жозеф.
– Я полагал, что покончил с приключениями, – признался он. – Думал, что, завершив службу при дворе, удалюсь в свое имение Барантон и буду тихо там жить-поживать, пока мой племянник не достигнет совершеннолетия. Однако я здесь, на корабле, и преследую какую-то безумную цель. Впрочем, почему бы не поискать счастья вместе с соотечественниками, сохранившими мне верность? Почему бы не отправиться в открытое море сражаться с пиратами вместе с любимой женщиной?
Улыбнувшись, Мари-Жозеф намотала на палец прядь его белокурых волос. Он отказался от париков, отрастил волосы и стал завязывать их белой лентой. Одежду он теперь носил не из атласа или бархата, а из тканей попроще, и единственным ее украшением отныне служила скромная отделка испанскими кружевами. И никогда больше не надевал синего.
Мари-Жозеф хихикнула.
– Чему ты смеешься? – спросил Люсьен.
– Вот бы оказаться в Версале, хоть глазком взглянуть, как твой умилительный братец подвизается на придворном поприще!
Люсьен расхохотался. Мари-Жозеф дала его брату абсолютно точную и честную характеристику. Она относилась к его нелепому братцу не менее тепло, чем сам Люсьен, но придворного из Ги получиться не могло.
– Если Ги уж совершенно нестерпимо опозорится и совершенно досадит королю, он, пожалуй, передаст титул графа де Кретьена моему племяннику, как я и намеревался сделать с самого начала.
– Возможно, король поймет, что, удалив тебя от двора, поступил глупо… – воскликнула Мари-Жозеф.
– Ш-ш-ш, не забывай, ты говоришь о монархе!
– …и станет умолять тебя вернуться! Тогда ты уже не будешь принадлежать мне всецело, мне придется делить тебя с ним. А я эгоистка. Я ни с кем не готова тебя делить, я хочу присвоить тебя навсегда!
Люсьен улыбнулся и вновь принялся созерцать кильватер, струящийся как молоко в свете.
Но тут он схватился за леер и стал пристально вглядываться во мрак.
Из темноты показался корабль.
– Возможно, тебе придется делить меня с пиратами, – мрачно заключил Люсьен.
Зловещий корабль догонял их, заметно сокращая расстояние.
Бретонский корабль попытался было оторваться от преследователя, но состязаться с более крупным и быстроходным противником ему было явно не под силу. Корабль Люсьена не мог и скрыться во мраке, ведь в полнолуние море было видно как на ладони.
«Нам придется сражаться, – подумал Люсьен. – Если это англичане, они захватят нас в качестве военной добычи, если капер – просто захватит, не утруждая себя соображениями гуманности и великодушия».
В первом случае они с Мари-Жозеф утратят все, во втором – потеряют и саму жизнь, а может статься, им уготована судьба страшнее.
Капитан приказал раздать всем членам команды оружие. Матрос принес Люсьену абордажную саблю и пистолет. Люсьен взял саблю; хотя он сохранил шпагу-трость, он решил перековать клинок только в Дамаске. Пистолет он протянул Мари-Жозеф:
– Сможешь выстрелить в человека?
– Если понадобится.
Мари-Жозеф взглянула на корабль-преследователь и ахнула:
– Смотри, Люсьен!
Его паруса надуло ветром, но корабль больше не продвигался по волнам, а внезапно содрогнулся.
– Он сел на мель, – предположил Люсьен, но тут же спохватился и подумал: «Как такое возможно? Корабли же свободно бороздят морские просторы между островной грядой Эксума и Андросом, над синими морскими безднами?»
– Нет, – возразила Мари-Жозеф.
Луна, полная и яркая, застыла над горизонтом. По небу струился гигантский поток звезд.
Шерзад наслаждалась свободой в безбрежном неукротимом океане. Малютка-дочь приникла к ней, вслушиваясь в песни своих кузенов и кузин, учась различать неповторимую музыку, с которой каждый из них плавал в море. Длинными пальцами, снабженными плавательными перепонками, Шерзад поглаживала ее спинку, ощущая ее тепло. Дочь так быстро научилась плавать, дышать, замирать на морском дне, погружаясь в сон, и так радовалась, познавая море.
Братья и сестры Шерзад пережили нападение на хоровод русалок, когда ее пленили, но старшие члены ее семьи: мать, дядя и тетя – погибли. Шерзад оплакивала их, сложив траурную песнь в честь матери, и пением вызывала ее образ, приглашая полюбоваться маленькой внучкой.
Ее братья и сестры проносились мимо, выгибаясь, подныривая под нее, торопясь доплыть до бездонной впадины на дне океана, где морские люди отныне намеревались праздновать торжество страсти.
Шерзад тоже предвкушала приближение праздника летнего солнцестояния, середины лета. На этом собрании другие русалочьи кланы возрадуются возвращению Шерзад и будут восхищаться ее маленькой дочкой, приветствуя появление новой русалки. Дети станут играть с гигантским ручным осьминогом и дразнить дельфинов. Взрослые сплетутся в хороводе, наслаждаясь чувственным блаженством, и ненадолго забудут о своем горе.
Но никогда более не станут они предаваться страсти в лучах солнца. Они более не подвергнут себя огромной опасности, иначе сделаются слишком уязвимы для земных людей. Русалок и водяных осталось слишком мало, им не пережить еще одно нападение.
В этом году они решили собраться на закате. В самую короткую ночь года они осмеливались всплыть на поверхность. Тогда они, напевая шепотом, резвились в светящихся волнах. Их тела мерцали во мраке, они собирались, чтобы вкусить мимолетное блаженство страсти.
Однако, прежде чем предаться чувственному неистовству и отправиться к месту сбора русалок, Шерзад должна была выполнить клятву.
Вдалеке неслись по волнам два корабля, пронзая килями водную толщу, обиталище русалок. Первый корабль спасался от второго, но преследователь быстро нагонял. Младшая сестра Шерзад пропела песнь о морском сражении, свидетельницей которого ей недавно довелось стать. Два корабля полдня сотрясали воздух и колебали твердь, поднимая волны и обстреливая друг друга чугунными ядрами, от которых морские люди в страхе бросались на дно и залегали неподвижно.
В конце концов корабли потопили друг друга, а их экипажи, множество земных людей, утонули.
Сестра Шерзад рассмеялась, предположив, что эти два корабля разделят ту же участь. Она надеялась, что все земные корабли уничтожат друг друга, если их не успеют погубить морские люди.
Русалки последовали за кораблями. Вскоре они уже плыли под покрытым ракушками килем преследователя. Шерзад запела, посылая в него звуковую волну, ощупывая голосом, обыскивая и осматривая, и не нашла ничего интересного, ничего заслуживающего спасения. Убедившись в этом, она еще недавно просто уплыла бы прочь.
Она передала свою малютку младшему брату и подплыла ближе к преследователю.
Шерзад и ее спутники вонзили копья из бивней нарвала в днище галеона. Обточенная кость с легкостью пробила дерево. Удерживая копья в чреве корабля, русалки двинулись вместе с галеоном.
Шерзад издала крик, направив звуковую волну на обшивку. Ее голос с силой ударился о дерево, киль корабля подался под сильным напором звука, а вонзенное копье задрожало у русалки в руке.
Шерзад, ее братья и сестры вскрикнули одновременно, разбив и расколов днище галеона.
Киль корабля рассыпался на куски.
Команда с пронзительными воплями стала бросаться в воду, но Шерзад и ее близкие не давали земным людям всплыть на поверхность.
На палубу хлынули волны. Затянув торжествующий гимн, морские люди призвали на помощь своих союзников. Со дна поднялась огромная тень, мерцающая, вся в крохотных искорках. Гигантский осьминог протянул щупальца навстречу лунному свету, обвил грот-мачту и неумолимо увлек корабль в глубину.
Шлюпка пристала к побережью маленького островка. Мари-Жозеф и Люсьен выбрались на белый песок, сияющий в свете полной луны.
– Не хотел бы оставлять вас здесь одних, месье, мадам, – произнес капитан бретонского корабля, еще не забывший своего потрясения от гибели пиратского галеона. – Чего тут только нет: и жуткие осьминоги, и сирены, и змеи…
– Ничего страшного, – прервал его Люсьен.
– Кроме змей! – вмешалась Мари-Жозеф и рассмеялась в предвкушении радости и блаженства.
– Возвращайтесь на рассвете, – велел Люсьен. – Полагаю, до тех пор змеи нас не съедят.
Капитан поклонился, сел в шлюпку, гребцы налегли на весла и двинулись к кораблю, ставшему на якорь на другой, невидимой сейчас стороне островка.
– Пойдем посидим, – позвала Мари-Жозеф Люсьена.
Они сели на прибитое к берегу бревно. Мари-Жозеф наслаждалась ночным теплом. Склонившись к Люсьену, она надолго приникла к его устам, ощущая ни с чем не сравнимый восторг. На мгновение взор ее затуманили слезы любви и благодарности.
– Ты разбудил меня, – прошептала она.
Этой ночью ничто не испугает ее: ни змеи, ни пираты и уж точно ни осьминог.
Они помолчали.
Люсьен забеспокоился и стал нетерпеливо оглядывать горизонт.
– Они объявили земным людям войну, – тихо произнес он. – Что за безумие…
– Но не мне, – поправила его Мари-Жозеф. – Она обещала, что, если выживет, приплывет сюда этой ночью, в полнолуние.
Над морем раздалось едва слышное пение. Мари-Жозеф вскочила, скинула туфли и бросилась к воде по влажному мерцающему песку.
Набежавшая волна коснулась пальцев ее ног, и она подошвами ощутила, как дышит живой океан. Она пропела имя Шерзад, подзывая ее.
Шерзад откликнулась.
Мари-Жозеф вскрикнула от восторга. Через голову сорвав с себя платье и кинув его на песок, она, в одной рубашке, бросилась в воду.
К ней двинулись русалки и водяные, гибкие, проворные, стремительные и бесстрашные. Шерзад повела их к Мари-Жозеф. Они окружили ее плотным кольцом, плеща прохладной водой ей на лицо, на руки, на грудь. Мари-Жозеф совлекла с себя промокшую рубаху: ее унесло волной и ею тотчас принялись играть маленькие русалочки. Обнаженная, она прошла дальше, пока вода не коснулась ее бедер, ее лона.
Шерзад поправилась и теперь, здоровая, сильная и прекрасная, устремила взгляд на Мари-Жозеф. Волосы окутывали ее густой пеленой, темной и блестящей.
К ее груди прильнула крошечная русалочка. Шерзад перевернулась на спину и стала медленно погружаться, отпустив малышку, чтобы она училась плавать самостоятельно. Смеясь и плеща водой, неуклюже барахтаясь, русалочка двинулась к Мари-Жозеф.
Мари-Жозеф взяла ее на руки, прижала к груди и стала целовать гладкие, как шелк, плавательные перепонки на пальчиках и крохотные острые коготки.
– Она прелесть, Шерзад, милая, самое прекрасное дитя, которое мне доводилось видеть.
Она обернулась: сапоги и чулки Люсьена валялись на песке, а сам он стоял по колено в воде.
– Ты сама русалка, – сказал он. – Ты Венера, готовая ступить в раковину.
Он зашел чуть дальше и остановился:
– Подойди ближе к берегу, любовь моя, я хочу поговорить с Шерзад и посмотреть на ее дитя. Увы, сейчас им придется подплыть ко мне, но когда-нибудь я тоже научусь плавать.
Мари-Жозеф вернулась к нему на мелководье. Сев рядом с ним, она блаженно прижалась к нему и обвила его талию мокрой рукой. Русалочка лепетала, плескалась и играла. Люсьен поглаживал Мари-Жозеф по голове.
Шерзад нырнула и скрылась из глаз. Ее близкие последовали за ней, направившись к коварной мели, где встретили гибель многие корабли.
Когда Шерзад вновь всплыла на поверхность, на кончиках ее пальцев искрился лунный свет. Руки ее опускались под тяжестью затонувших сокровищ. Она стала один за другим снимать перстни: рубиновый, бриллиантовый, изумрудный, жемчужный – и надевать их на пальцы Мари-Жозеф. Тотчас стали появляться ее братья и сестры, в золотых поясах и сапфировых подвесках, в нефритовых бусах и бриллиантовых браслетах. На свои копья из бивня нарвала они нанизали золотые цепочки и янтарные ожерелья.
«В тех историях, что поведала мне Шерзад, – размышляла Мари-Жозеф, – морские люди не были вооружены копьями. Значит, они действительно объявили земным людям войну».
Русалки и водяные опустили свои копья, и с них на колени Мари-Жозеф стали соскальзывать золото и янтарь. Маленькая русалочка со смехом схватила сияющее ожерелье, зажала в крохотном кулачке и затрясла им.
Окружив Мари-Жозеф, морские люди запели песню любви и благодарности за спасение сестры.
Они бросали сокровища к ногам Мари-Жозеф, украшали ее шею и талию снизками драгоценных камней, надевали сверкающие браслеты на ее руки и ноги. Они вплетали рубины и бриллианты в белокурые волосы Люсьена и прикалывали броши к ленте, стягивавшей его локоны. Маленькие русалочки нанесли целые горы ярких раковин, среди которых сияли золотые монеты, ведь, хотя они и были готовы разделить с друзьями Шерзад самые ценные свои сокровища, они не хотели отдавать им все свои игрушки.
Высыпая в карманы Люсьена нефритовые ожерелья, Шерзад нашла кальвадос, открыла фляжку, присвистнула от удовольствия, отпила немного, а остаток разделила с братьями и сестрами. Возвращая фляжку, один из ее братьев до краев наполнил ее черным жемчугом.
Русалки и водяные запели, сняв ожерелья, бусы и подвески и обнажив гладкую, цвета красного дерева кожу. Они надевали на друзей украшения, даровав им несметные богатства и обменяв драгоценности на мерцание прозрачного лунного света.