Глава 27
Коренастый мужик с бычьей шеей нервно барабанил по уже потной баранке руля. Его взгляд, дикий и растерянный, метался от неподвижного грузовика-уборщика спереди до такого же стального заслона из автобуса сзади. Они попали в идеально расставленную ловушку.
– Костян, чего не едем? – кто-то возмущенно спросил его из салона. – Газуй давай, а то сам сюда сядешь!
И тут же раздался детский писк, уже хриплый плач…
– Ща поедем! – скривился Костян и со всей дури надавил на клаксон. – Дай дорогу! Че стал?! – орал он в сторону заблокировавшего его грузовика.
Тот не двигался.
– Да он совсем офигел!
Водила остановил машину, рванул ручку двери, выскочил на асфальт, инстинктивно выпятив грудь, сделал два резких шага к кабине уборщика, сжимая кулаки… И в этот момент его мир перевернулся. Буквально.
– Работает СОБР, всем лежать!
Из-под грузовика, из-за автобуса, словно из-под земли, выросли черные, бесшумные фигуры в масках. Тени. Призраки. Их движения были смертоносным танцем: резкие, точные, без единого лишнего жеста. Бойцы повязали водилу и уже выволакивали из микроавтобуса всех брыкающихся пассажиров.
Взрослых пассажиров.
Дело в том, что…
– Объект взят, подозреваемые зафиксированы, – докладывал в рацию командир бригады. – В микроавтобусе два младенца. Прием. – чувствовалось, что мужчина нервничает. – Младенца два!
А на газон, рядом с дорогой, плавно опускался вертолет. Не ведомственный. Частный. Тот самый, который был поднят первым. Тот самый, в котором сейчас находилась мать одного из младенцев.
– Быстро, быстро! Меняемся!
Руководитель спецоперации командовал четко, но нервно. Если на машине стоят маяки, то никто из отслеживающих ее перемещение не должен был ничего заподозрить.
– Отвечай, куда ехали?! – в висок Костяна упиралось что-то твердое, цилиндрическое, и он очень не хотел знать что.
– Четко! Максимально подробно! – орали СОБРовцы, не давая задержанным задуматься о сути происходящего.
– Большая Набережная, тридцать семь, – захрипел Костян. – Там пересадка. Связной – он, – кивнул в сторону второго мужика.
Точнее, попытался кивнуть.
Сразу после этого грузные мужские тела как перышки взлетели в воздух.
Костян осел все в том же странном автобусе, а второй вернулся в “фольксваген”.
Грузовик, блокирующий преступников, отъехал, и машина как ни в чем ни бывало продолжила движение по Аминьевскому шоссе, почти беспрепятственно встроившись в поток.
.
Лопасти вертолета все еще вертелись, поднимая вихрь из осенней листвы и пыли, когда его дверца распахнулась. Изнутри выпорхнула темноволосая женщина. Ветер тут же принялся трепать ее непокорные локоны, но она не обращала внимания. Вся ее сущность, каждый нерв были сосредоточены на крохотном свертке, который она видела у мужчин. А к своей груди она прижимала почти такого же младенца.
Следом с царственным спокойствием спустилась Дарья Сергеевна, одной рукой придерживая собственную дочь, а другой уверенно ведя за собой троих пацанят Соколовских. Их глаза горели азартом: вертолет, полиция, сирены – это был самый захватывающий день в их жизни.
Марийка не могла… не могла даже на миг расстаться ни с одним из своих детей. Они были частью ее, ее щитом и ее уязвимостью одновременно. Сегодня майор Никитич был с ней согласен. Во всем согласен. Он подал руку жене, указывая ей на спасенные из “фольксвагена” люльки.
– Покажите! – Марийкин голос, сиплый от слез и напряжения, прорезал гул магистрали.
Она рванула вперед, к группе людей в черном, не видя ни оружия, ни задержанных – только пластиковую люльку, которую один из бойцов бережно и с опаской держал на весу.
– Покажите! ДАЙТЕ! ЖЕ-Е-ЕНЯ! – этот крик был вырван из самой глубины души, первобытный и очищающий, он перекрыл все звуки большого города.
И Марийка рухнула на колени прямо на жесткий, холодный асфальт, не чувствуя боли. Ее пальцы, дрожащие и невероятно нежные, потянулись к люльке.
Мужики в черных масках, только что быстрые и безжалостные, застыли в неловком молчании. Они смотрели на эту женщину, которая, рыдая, смеясь и улыбаясь сквозь потоки слез, прижимала к себе сына. Она сумела сделать это, не выпуская из другой руки дочь, создав живой, трепещущий мостик между двумя своими детьми. Ее губы, теплые и соленые от слез, покрывали мальчика поцелуями – его вздернутый носик, влажный от плача лобик, сжатый тугой кулачок, каждую крошечную родинку на его щеке. Это был священный ритуал, возвращение, воссоединение, истинное, чистое счастье.
– А с этим что делать? – начальник группы СОБРа, сдвинув на затылок шлем, озадаченно указал на вторую люльку, из которой также доносилось негромкое, настойчивое кряхтение.
Бойцы переглянулись. Ситуация выходила за рамки стандартного протокола.
Марийка нахмурилась, как ребенок, у которого пытаются отобрать игрушку. Обиженно надула губы и, не выпуская из рук первых двух детей, совершила отточенное, почти цирковое движение, подхватив под мышки третьего младенца и прижав его к себе. Теперь у нее на руках был живой, шевелящийся трилистник – трое крох.
– В смы-ы-сле?! – не выдержал молодой боец, выпучив глаза из-под маски.
– Мужики, в отделении разберемся! – властно и спокойно парировал Никитич, шагнув вперед и оградив спиной свою маленькую, шумную, безумно счастливую вселенную от излишних формальностей.
Его взгляд, встретившись с взглядом командира, говорил яснее любых слов: «Позже. Сейчас дайте ей это».
И они поехали в участок. Совершенно сияющая Марийка, утопающая в море детей. Трое младенцев у нее на руках, трое старших пацанов, которые уже вовсю расспрашивали СОБРовцев про «эту штуку с прицелом», и доченька Расковых, недоуменно посматривающая на этот шумный табор.
Это было не шествие задержанных или потерпевших. Это был триумф. Триумф материнства, упрямства и любви, которая оказалась сильнее любой преступной схемы.
.
А белый “фольксваген” медленно и спокойно парковался у дома номер тридцать семь по улице Большая Набережная. Спальный район недалеко от реки жил своей обычной размеренной жизнью – шумели дети, ворчали старики, лаяли собаки, идущие на прогулку в парк.
– Чего так долго?! Заказчик уже нервничает! – проворчала дородная женщина в дорогом плаще и с силой рванула вбок дверь микроавтобуса.
Рванула и замерла, уставившись на прицел автомата.
– Медленно, аккуратно берете люльку, – скомандовал ей сидящий внутри майор спецназа. – Какую подать?
– Черную, – прохрипела женщина.
Ей протянули дешевенькое черное автокресло с закрепленной внутри куклой.
– А теперь нам нужен факт передачи ребенка и получения денег, – почти ласково произнес мужчина, не опуская автомата.
Дородная женщина мелко задрожала, но покорно взяла автолюльку и шагнула в сторону. Из микроавтобуса следом за ней выскочил щупленький мужичок в гражданской одежде. И только цепкий взгляд, ну и излишне свободная куртка могли навести на подозрения.
Могли, но не навели.
.
– Так, – откашлялся следователь, созерцая невероятную картину в своем кабинете. – Стоп! Положи на место! Это нельзя трогать! Это хрупко! Опасно! Стоп!
– Мальчики! – рявкнул Никитич.
И его выводок тут же выстроился по алфавиту.
По росту было бессмысленно. Одинаковые.
Следователь с благоговением посмотрел на майора, еще раз прочистил горло.
– С этим младенцем у кого тест брать будем? – спросил аккуратно.
– У кого угодно, – спокойно отозвалась Марийка. – Этот ребенок наш.
На лице Никитича не дрогнул ни один мускул. Он лишь с нежностью и тревогой посматривал на мальчонку в Марийкиных руках.
Прямо сейчас его осматривал специально вызванный для этого педиатр.
– С детьми все в порядке, – кивнула женщина-врач. – Рефлексы в норме, температура, пульс… Животики им пучит слегка, – вздохнула она. – Чем зря после маминого молочка накормили.
– Исправим! – гордо вскинула подбородок Марийка, прижимая к себе сына.
И дочь.
И еще одну крохотную, как выяснилось, девочку.
Светленькая, меленькая, сероглазая мышка была заметно меньше богатыря Соколовских.
И ни у кого из задержанных не было ни малейших сведений о том, чья она.
– Ну, детям все равно надо бы после такого сдать кровь и мочу, – улыбнулась врач. – Но в целом, – ее голос задрожал, в уголках глаз выступили слезы, – вам сказочно повезло!
Марийка всхлипнула, улыбнулась и… уткнулась носом в макушки младенцев, довольно сопящих у нее на руках. Всех трех.
.
– Отдел по борьбе с организованной преступностью, всем оставаться на своих местах!
Никому не нужная люлька отлетела в сторону, толстая женщина в дорогом плаще и не пыталась убежать. Тонко взвизгнула густо накрашенная дама, пытавшаяся ребенка купить. Что-то попытался сказать, но не успел, крепкий мужчина.
Все улеглись лицом в пол.
– Вы имеете право… – начал зачитывать майор, цепким взглядом контролируя работу бойцов.
.
Захваченных преступников доставили в отделение. Следователям и прокурорам предстояла большая работа. Сеть детоторговцев схватили не всю, но, кажется, обезглавили.
Та самая толстая дама равнодушно смотрела на фотографии детей…
– Ну в детдом бы их сдали. Что им там лучше было бы? – устало, но с вызовом в голосе отвечала следователям она. – Вы там были? В детдоме? – скривилась она. – А я была!
Как выяснилось, когда-то эта дама работала заведующей в одном из региональных интернатов. До того, как их расформировали. И она, как никто, знала, сколько готовы страждущие заплатить за здорового, а в идеале маленького ребенка.
Сначала она скупала ненужных детей у бедных, никем не защищенных девчонок.
А потом… Потом пошла дальше. Потом она стала платить за то, чтобы ребенка родили под заказ…
– Какая разница, кто ее мать, – усмехалась она, глядя на сероглазую девчушку, которую достали из “фольксвагена” с сыном Соколовских. – Своей матери она не нужна. Никому, кроме покупателей, не нужна, – произнесла высокомерно и очень довольно.
Следователи переглянулись.
– В дом малютки оформлять придется, – вздохнул один из них, когда задержанную увели.
Марийка поежилась, испуганно оглянулась, и… прижала ребенка к себе покрепче.
– Марий, – аккуратно окликнул ее Никитич.
Та лишь плотно сжала губы.
– Ну она же даже на вас не похожа! – тихо пробормотал стоявший тут же Евген.
И получил такой яростный взгляд в ответ, что аж крякнул и предпочел выйти из кабинета.
Никитич зажмурился, потряс головой.
– Ща, мужики… Подождите… Был тут у нас один знакомый прокурор…
А стоявший в коридоре Евген тихо пробормотал, обращаясь к жене:
– Сказали же, размножаются почкованием.
.